- -
- 100%
- +
Глава 1.
Бренна втыкает в подол последнюю булавку и отступает на шаг, прищурившись.
— Не дыши, – велит она.
Я не дышу и стою на табурете посреди гардеробной с разведёнными в стороны руками, а алое платье держится на мне тремя десятками булавок, и одна из них колет под левой лопаткой. Я терплю: завтра это платье увидит весь двор, а сегодня его видит только Бренна, которая не простит мне ни одной складки.
Она обходит меня кругом, маленькая и круглая, с иглой в зубах и мерной лентой на шее, и щурится на шов у талии так, что у глаз её собираются морщинки веером.
— Сто двадцать стежков, – говорит она сквозь иглу. – За каждый день помолвки, и все лунным золотом.
— Ты говорила.
— И ещё скажу, потому что ты, кажется, не веришь. Завтра ты будешь самой красивой невестой Аравонна.
Она вынимает иглу изо рта, и пальцы её замирают у моего горла, там, где под кружевом ворота висит на цепочке мамин медальон. Серебряный овал, нагретый моей кожей, я ношу столько, сколько себя помню, и давно перестала его замечать.
— Утром на тебя наденут подвеску Драстаров, – говорит Бренна.
— Наденут, и что с того?
— А медальон куда денешь?
Я опускаю руки, и булавка под лопаткой входит глубже.
— Невеста Высшего входит в Зал Соединений с одним гербом на груди. Ты сама меня этому учила, когда я ещё путала, какой вилкой есть рыбу.
— Учила. – Бренна поправляет цепочку, хотя поправлять нечего. – А теперь прошу: не снимай.
— Там будет весь Совет. Лорд Маркион заметит цепочку с другого конца зала.
— Пусть замечает, у него глаза для того и даны.
— Каэн заметит.
— Лорд Драстар полгода видит его у тебя на шее и ни разу слова не сказал.
— Один раз сказал. Предлагал заменить на фамильную подвеску.
— И что ты ему ответила?
— Отказалась, а он поднял бровь.
Бренна фыркает, и на миг она снова та Бренна, которая учила меня печь овсяные лепёшки на кухне барона Линар и шлёпала полотенцем по рукам, если я таскала изюм.
— Вот и завтра поднимет бровь и переживёт. Не он первый.
— Почему тебе это так важно? – Я ловлю её взгляд. – Ты же говорила, что не знала маму.
Пальцы Бренны на цепочке перестают двигаться.
— Я знала, чего она хотела.
— Откуда, если не знала её саму?
— Знала, и всё. – Она отпускает цепочку и долго разглаживает кружево у меня на груди обеими ладонями, хотя и там разглаживать нечего. – Обещай мне, Альса.
Я хочу сказать, что это глупо, что завтра я стану женой Высшего и смогу носить на шее хоть подкову, но в первый же день ссориться с двором из-за цепочки мне не хочется. Потом я вижу её глаза, красные по краям и мокрые, и как она часто моргает, прогоняя влагу.
Я спускаюсь с табурета и обнимаю её, рискуя всеми тридцатью булавками разом.
— Обещаю.
Бренна шмыгает носом мне в плечо, отстраняется и шлёпает меня по бедру.
— На табурет. И не дыши, пока не скажу.
Год назад, на весеннем смотре, я тоже не дышала.
Нас было сорок девушек в белом, дочери баронов и графов, выстроенные в два ряда в Лазурном зале, и каждая знала, зачем её позвали. Раз в год Высшие драконы империи проходят вдоль этих рядов, и раз в несколько поколений на запястье у одной из девушек проступает метка истинной. Чаще не проступает ни у кого, и тогда девушек кормят пирожными, хвалят их платья и развозят по домам.
Весь двор знал, у кого метка проступит в тот год. Велиса Виран, дочь канцлера, стояла в первом ряду в зелёном шёлке, единственная не в белом, и никто не посмел сделать ей замечание. Рыжеволосая, с прямой спиной, она держалась хозяйкой зала, и говорили, что канцлер готовил её к этому дню с колыбели.
Я стояла во втором ряду у колонны и считала трещины в мраморе, чтобы не смотреть на Высших. Приёмная дочь покойного барона Линар, без приданого и без связей, я пришла на смотр только потому, что отказаться от приглашения значило оскорбить корону. Бренна три дня перешивала мне мамино платье и красила мне волосы отваром ореховой скорлупы, чтобы на свету они не отливали синим.
Каэн Драстар прошёл мимо Велисы, не повернув головы.
Я узнала об этом позже, от Бренны, потому что сама ничего не видела, занятая трещинами. Я увидела его, только когда он остановился передо мной и тень от его плеч закрыла мне свет из окна.
Он ничего не сказал, только смотрел на меня сверху вниз золотыми глазами, и я не понимала, почему он смотрит так долго и почему у меня горят щёки. Потом он ушёл, а через семь дней у меня на запястье проступила метка.
Три ночи она жгла кожу. Каэн приехал в дом Бренны на второй вечер, сел у моей постели и прижал ладонь к моему запястью, и держал до рассвета, ни разу не отняв руки, пока я кусала угол подушки, чтобы не кричать. Утром на моём запястье осталась тонкая золотая нить, и у него на запястье такая же.
С того утра прошёл год. По старому закону истинная связь, проступив, ждёт год, а потом завершается сама, с обрядом или без, и никто при дворе не помнит, что бывает с теми, кого связало без обряда. Поэтому Соединение назначили на завтра, день в день.
Поэтому я стою на табурете в алом платье и не дышу.
Вечером он ждёт меня в зимнем саду.
Зимний сад Драстар-холла построили прадеды Каэна, когда в роду ещё жили женщины, любившие цветы. Стеклянный купол держат чугунные рёбра, под куполом круглый год лето, а вдоль дорожек растут розы, старше самого дома. Их ветви заговорены: шип такой розы прорезает перчатку вместе с пальцем, и садовники подходят к кустам только в кольчужных рукавицах.
Каэн стоит у куста с тёмно-красными цветами, заложив руки за спину, в чёрном камзоле без шитья. Белое с золотом ему наденут завтра, и он уже неделю обходит парадный камзол в гардеробной стороной, потому что, как он сам мне признался, чувствует себя в нём приговорённым к удушению шёлком. В тот вечер я поняла, что он умеет шутить, только делает это с каменным лицом, и смеяться приходится наугад.
Он слышит мои шаги и не оборачивается.
— Ты опоздала.
— Бренна закалывала подол и не отпускала, пока не воткнула последнюю булавку.
— Долго же она возилась.
— Сто двадцать стежков, Каэн. Попробуй сам.
Он оборачивается, и в сумерках под стеклом его глаза темнеют, так что золото в них почти гаснет. Я знаю это лицо полгода и до сих пор не умею угадывать, что за ним, знаю только, что когда он смотрит на меня вот так, колени перестают меня слушаться.
В первое утро после помолвки он привёл меня сюда до рассвета, протянул руку в куст, не глядя и без рукавицы, отломил розу и подал мне, не получив ни одной царапины. Я взяла её молча, и мы стояли так, пока купол не порозовел. Тогда я поняла, что с этим мужчиной можно молчать, не боясь молчания.
Сегодня я молчать не хочу.
— Завтра в это время, – говорю я, – я буду Альсой Драстар.
— Будешь, если Бренна не задушит тебя булавками раньше.
— И ты при всём дворе скажешь, что готов.
— Скажу, раз уж выучил.
— Только это?
Он приподнимает бровь.
— Остальное по обряду. Я выучил все слова до последнего.
— Я не про обряд.
Я подхожу ближе, но между нами остаётся шаг, и я его не сокращаю, хотя очень хочу. Полгода я учусь у Каэна этому шагу: он оставляет его между нами при людях и наедине, всегда, и только ночью у моей двери... Но про дверь я ему не скажу. Пока.
— Ты ни разу не сказал мне, – говорю я.
— Чего именно?
— Каэн, ты прекрасно знаешь чего.
Уголок его рта едва заметно сдвигается.
— Драстары говорят это слово один раз, – отвечает он. – У алтаря, при свидетелях. Так заведено с первого Драстара.
— Первый Драстар жил тысячу лет назад и, говорят, ел быков целиком.
— Говорят.
— Ты тоже ешь быков, когда никто не видит?
— Не при тебе.
Я смеюсь, и он позволяет себе ещё одно движение уголком рта, а потом я перестаю смеяться.
— А если я не доживу до завтра? – спрашиваю я.
— Доживёшь, я прослежу.
— А если передумаю?
Он делает шаг, который всегда оставляет между нами, берёт мою левую руку, поворачивает запястьем вверх и прижимает большой палец к метке. Под его пальцем золотая нить нагревается, и тепло поднимается по руке к локтю, к плечу и к горлу.
— Не передумаешь, – говорит он.
— Откуда ты знаешь?
Он не отпускает моё запястье и не отводит глаз.
— Отсюда.
Я жду, что сейчас он скажет это здесь, под стеклом, среди роз, без Совета и без свидетелей, и вижу, как у него дёргается кадык.
Каэн отпускает мою руку, отворачивается к кусту и, не глядя, ломает стебель, а потом подаёт мне тёмно-красную розу.
— Завтра, – говорит он.
Я беру розу и только тогда замечаю, какие у неё длинные и острые шипы, а он держал её за стебель голой рукой.
На галерее над садом мелькает серая мантия: магистр Велвен, дядя Каэна, идёт к себе в архив с книгой под мышкой. Он машет нам, и я машу ему в ответ розой, а Каэн не машет, потому что смотрит на меня.
Ночью, когда Драстар-холл затихает, я не сплю.
Свеча на столике догорела, и луна кладёт на пол бледный квадрат окна. Роза стоит в стакане с водой, а алое платье висит на манекене у стены, и над кружевным воротом пусто, так что в темноте я стараюсь туда не смотреть.
В коридоре раздаются шаги.
Я знаю их, потому что полгода слышу каждую ночь. Они идут из библиотеки, где он засиживается над донесениями Северной гвардии, к его покоям в конце крыла и у моей двери останавливаются.
Он стоит там, а я лежу и слушаю, как он слушает меня.
Первую неделю я думала, что мне мерещится, пока однажды не встала и не открыла дверь. Коридор оказался пуст, только в конце его закрывалась дверь его покоев, а утром за завтраком он смотрел на меня поверх кубка, и я покраснела, а он нет. С тех пор я не открываю, а лежу и дышу глубоко, по-сонному, считая его вдохи за дверью. Обычно он уходит на двадцатом, иногда на тридцатом.
Сегодня я сбиваюсь со счёта на сорок втором, и только тогда шаги уходят, а в конце коридора закрывается дверь.
Я сажусь на постели, и сердце колотится у меня в горле. Завтра, говорит он, завтра у алтаря, при свидетелях, по обычаю. Завтра он наденет белое с золотом, я стану женой Высшего, и вокруг нас будет весь двор. А мне нужна ещё одна ночь, где есть только он и я, последняя ночь, когда я ещё Альса Линар и могу прийти к нему сама, потому что сама так решила.
Я встаю в одной ночной рубашке, босиком на холодный пол, с медальоном на шее, и шаль не беру.
Коридор длиной в тридцать два шага. Я считала их однажды, в первую неделю, а сегодня не считаю.
У его двери я стучу один раз.
Дверь открывается сразу: он не ложился и стоит на пороге в рубашке с расстёгнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, с пером в руке, которое, кажется, забыл положить. Увидев меня, он роняет перо на ковёр.
— Альса.
— Ты стоял у моей двери, – говорю я. – Сорок два вдоха.
Я впервые вижу Каэна Драстара, которому нечего ответить.
— Полгода, – продолжаю я. – Каждую ночь.
— Иди к себе.
— Сегодня я пришла к твоей двери, а не ты к моей.
— До Соединения нельзя, ты сама знаешь.
— До Соединения двенадцать часов.
— Альса, иди к себе. – Голос у него сел, и ладонь его держит дверь, загораживая проём. – Я дал слово Бренне. Я дал слово Совету.
— А мне ты что дал?
Он не отвечает. Я переступаю порог, и ему приходится отступить, иначе я врежусь в него грудью, а потом я закрываю дверь у себя за спиной.
В его покоях горит камин, на столе под лампой раскиданы донесения, на спинке кресла висит камзол. От него самого пахнет морозом и горячим металлом, и этот запах я узнала бы среди сотни других.
— Ты дрожишь, – говорит он.
— Тут холодно.
— Тут камин, Альса.
— Значит, не от холода.
Он смотрит на мои босые ноги, потом на руки, которые я не знаю куда деть и потому комкаю ими подол. Я жду, что он снова скажет "иди к себе", и тогда я уйду, потому что не умею просить дважды.
Он ничего не говорит, а подходит, берёт мои руки в свои и разжимает мои пальцы на подоле, по одному.
— Чего ты боишься? – спрашивает он.
Я хочу соврать и не могу, потому что он держит мои руки и его метка прижата к моей.
— Завтра, – говорю я. – Боюсь, что завтра ты посмотришь на меня поверх алтаря, и я пойму, что всё это мне приснилось. И сад, и розы, и сорок два вдоха у моей двери.
— Не приснилось.
— Тогда докажи.
Я слышу, как это звучит, и щёки у меня горят так, что это, наверное, видно даже в свете камина. Каэн не смеётся, а долго смотрит мне в лицо, и я вижу, как он сдаётся.
Он целует меня.
Он целовал меня и раньше, в саду и у двери моих покоев, коротко и бережно, всегда первым отстраняясь. Сейчас он не отстраняется, а целует меня долго, держа моё лицо в ладонях, и я понимаю, что он ждёт, отступлю ли я. Я не отступаю, а поднимаюсь на цыпочки и обнимаю его за шею, и тогда его ладони уходят с моего лица на плечи и на спину, он прижимает меня к себе, и холодного пола под ногами больше нет.
Он не спрашивает разрешения, он смотрит. Когда я замираю, потому что не знаю, что делать дальше, он останавливается и ждёт, пока я снова начну дышать, а когда я тяну его к себе, подаётся следом. Его ладони читают меня, и я понимаю, что полгода он учил меня не только молчать рядом с ним, но и сам учился мне: каждому вздоху, каждой паузе.
Метки на наших запястьях горят тёплым золотом, и оно расходится по коже от руки до сердца и обратно.
Камин догорает, и я больше не считаю.
Потом я лежу у него на плече, а он гладит большим пальцем мою метку, по кругу, по золотой нити, и по потолку ходят отсветы красных углей из камина.
— Скажи, – прошу я.
Его палец останавливается.
— Завтра.
— Каэн, здесь нет свидетелей. Никто не узнает.
— Поэтому и завтра. – Он поворачивает голову, и его губы касаются моего виска. – У алтаря, при всём дворе, чтобы ты никогда больше не могла сказать, что тебе приснилось.
— Упрямый дракон.
— Драстар.
— Это одно и то же, и ты сам это знаешь.
Он фыркает мне в волосы. Я впервые слышу, как он смеётся, пусть одним выдохом, и решаю, что завтра заставлю его сделать это ещё раз, при Совете, и посмотрю на лицо леди Талирии.
Глаза у меня закрываются. Последнее, что я помню, это его палец, снова идущий по кругу по моему запястью, и его дыхание над ухом, глубже обычного: он считает мои вдохи.
Я засыпаю на двенадцатом.
Меня будит стук.
Я не открываю глаз, но чувствую, как исчезает тепло у меня под щекой, скрипит половица, приоткрывается дверь и по ногам тянет холодом из коридора. За дверью кто-то говорит торопливым шёпотом, и я не разбираю слов, кроме одного.
— Канцлер.
Каэн отвечает тоже шёпотом, дверь закрывается, и его шагов в коридоре я уже не слышу.
Государственные дела, думаю я: Совет не спит даже в ночь перед Соединением, и он вернётся до рассвета.
Я натягиваю на плечо одеяло, которое ещё хранит его тепло, и засыпаю снова.
Глава 2.
Дворецкий Холт стоит в коридоре со свечой, и пламя у него в руке подрагивает.
— Канцлер в малом кабинете, лорд Драстар. Сказал, что дело не терпит до утра и что вы поймёте, когда услышите.
— Который час?
— Начало пятого, лорд.
Каэн прикрывает за собой дверь. Альса спит, отвернувшись к стене, одеяло сползло с её плеча, и он собирается вернуться до того, как она почувствует холод.
Он идёт по коридору в рубашке и босиком, а Холт семенит следом со свечой и молчит о том, что лорду не подобает принимать канцлера в таком виде. Каэну всё равно: Орвид Виран поднял его в ночь перед Соединением, так пусть теперь смотрит на его босые ноги.
Канцлер стоит у остывшего камина и не садится. Ему за шестьдесят, седые волосы зачёсаны назад, лицо узкое и гладкое, на пальцах перстни с тёмными камнями. Его поклоны Высшим всегда на волос короче положенного, и за тридцать лет никто не сумел поставить ему это в вину. На столе перед ним лежит папка в коричневой коже.
— Лорд Драстар, простите за час. Будь у меня выбор, я выбрал бы другой.
— Говорите, раз уж пришли.
— Я мог бы прийти днём. – Орвид кладёт ладонь на папку. – Но днём я уже не смог бы сказать вам этого, не став врагом вашего Дома. Сейчас ещё могу.
— Короче, канцлер. Меня ждут.
Орвид раскрывает папку и вынимает лист плотной бумаги с гравюрой. В кресле у окна сидит женщина, сложив на коленях тонкие руки, и волосы у неё совсем белые, кожа на скулах в мелких трещинах, а на шее проступают кости. За креслом стоит мужчина, положив ладонь ей на плечо, и Каэн узнаёт в нём лорда Органа, только молодого, без седины и без шрама на подбородке.
— Сабина Орган, – говорит Каэн. – Она умерла до моего рождения.
— В двадцать семь лет. Гравюру сделали за год до её смерти, потому что муж хотел её запомнить. – Орвид поправляет лист на столе. – Ей здесь двадцать шесть.
Каэн смотрит на белые волосы и на руки, в которых кости видны сквозь кожу.
— Болезнь. Такое бывает.
— Связь, лорд Драстар. Сабина была человеком и истинной Высшего, они завершили бонд по всем обрядам, и через три года его кровь выжгла её изнутри.
— Сказки, которыми пугают невест на смотрах.
— Тогда вот вам ещё сказки.
Орвид выкладывает на стол листы один за другим: копии с печатями хранителей имперского архива, синий воск и оттиск раскрытой книги, которые Каэн знает с детства.
— Семь человеческих женщин за четыреста лет, у которых проступала метка Высшего, – говорит канцлер. – Все семь завершили связь, и ни одна не дожила до тридцати. Это записи из нижних ярусов. Опись поднимали неделю назад по другому делу, и мой секретарь наткнулся на них случайно.
— Метка не выбирает тех, кто её не вынесет. Это знает любой ребёнок.
— Метка выбирает душу, лорд Драстар, а до тела ей нет дела. – Орвид кладёт поверх копий последний лист, исписанный мелким аккуратным почерком. – А это заключение лекаря Совета. При смотре у каждой девушки берут каплю крови, вы помните. Я попросил проверить кровь леди Линар ещё раз.
Каэн делает шаг к столу, и стекло в окне отзывается на его голос едва слышным звоном.
— По какому праву?
Орвид не отступает, только пальцы его на краю стола белеют.
— По праву канцлера, который отвечает за то, чтобы глава Дома Драстар не овдовел в тридцать лет и не оставил Северную границу без наследника. Лекарь закончил вчера вечером: ни капли драконьей крови, ни следа древних родов. Она человек, лорд Драстар. Мне жаль.
Каэн берёт лист и видит под заключением подпись мастера Эдрика, лекаря Совета. Он знает Эдрика двадцать лет: тот лечил ему сломанное крыло, когда Каэну было пятнадцать, и не умеет врать даже о погоде.
— У вас был целый год, – говорит Каэн. – Почему вы пришли только сейчас, за несколько часов до алтаря?
— У меня была неделя, и я ехал к вам с того часа, как Эдрик отдал мне бумагу.
— Ваша дочь стояла на смотре в первом ряду, канцлер. Весь двор ждал, что метка проступит у неё.
Орвид поднимает на него глаза, и обиды в них нет. В них усталость, которую Каэн видел у старых офицеров, когда те приносили списки погибших.
— Поэтому я и колебался целую неделю, – говорит Орвид. – Вы вправе думать, что я пришёл ради Велисы. Думайте, лорд Драстар, бумаги от этого не изменятся.
Каэн смотрит на гравюру, на ладонь лорда Органа на плече умирающей жены.
— Холт, – говорит он, не оборачиваясь. – Разбуди магистра Велвена.
— Я надеялся, что вы его позовёте, – отвечает Орвид.
Велвен приходит в ночном халате, с очками на лбу и с цепочкой записной книжки, намотанной на палец. Он переводит взгляд с Каэна на канцлера, потом на папку, и сон уходит с его лица.
Он читает долго, а потом молча собирает копии и уходит с ними в родовой архив, где Драстары триста лет хранят списки с имперских описей обо всём, что касается Высших. Каэн стоит у окна и слушает, как в саду под стеклом капает вода с листьев роз. Орвид сидит в кресле, сложив руки на колене, и не произносит ни слова, что Каэн ставит ему в заслугу.
Велвен возвращается через полчаса с посеревшим лицом.
— Сходится, мальчик, – говорит он. – Строка в строку, номера описей, печати хранителей. И Сабина есть в нашем альбоме: Органы дарили эту гравюру твоему деду.
Орвид поднимается, закрывает папку и оставляет её на столе.
— Решать вам, лорд Драстар. Я сделал всё, что мог.
У двери он оборачивается.
— Год истекает на закате, и отложить нельзя. Вы знаете закон не хуже меня.
Дверь за ним закрывается.
Когда шаги канцлера стихают в коридоре, Велвен поворачивается к племяннику.
— Скажи ей, – говорит он.
— Нет.
— Это её жизнь, Каэн, и решать её судьбу должна она сама.
— Она решит остаться со мной.
— Значит, это её право.
— Её право умереть в двадцать пять? – Каэн отходит от окна. – Она пришла ко мне этой ночью, Велвен, босиком. Я дважды сказал ей уйти, она не ушла, и я не сумел её выгнать. Покажи я ей эти бумаги, она скажет "три года с тобой", и я соглашусь.
— Откуда ты знаешь, что согласишься?
— Знаю себя.
Велвен снимает очки со лба и трёт переносицу.
— Тогда отложи обряд. Найдём других лекарей, перепроверим всё ещё раз...
— Закон года, дядя. На закате связь завершится сама, с обрядом или без.
Велвен замолкает, и цепочка записной книжки крутится у него на пальце виток за витком. Каэн смотрит на неё, потому что смотреть на лицо дяди не может.
— Остаётся отречение, – говорит наконец Велвен.
Каэн не отвечает, и Велвен продолжает сам:
— Отречение при свидетелях выжигает метку той, от кого отрекаются. Она будет помнить это до конца жизни, мальчик.
— До конца жизни, – повторяет Каэн. – Длинной.
— Она тебя возненавидит.
— Пусть ненавидит, лишь бы жила.
Велвен смотрит на него поверх очков, которые так и держит в руке.
— А если бумаги лгут?
— Ты же сам их сверил.
— Сверил, – говорит Велвен и опускает глаза.
Когда Каэну было четырнадцать, его мать умирала в этом доме, в комнате над зимним садом.
Она болела всю осень, к зиме перестала вставать, а к солнцевороту перестала есть. В последнюю ночь она позвала его и долго держала его руку в своих сухих горячих пальцах. Велвен стоял у изголовья с чашей отвара, а отец к тому времени три года лежал в родовом склепе.
— Обещай мне, – сказала мать.
— Что угодно.
— Не свяжи душу с той, кто не вынесет твоей.
Он обещал, не поняв, о чём она. Ему было четырнадцать, и он решил, что мать говорит о характере: о женщине, которая испугается его дракона, его службы, его вечных отлучек на северную границу. Шестнадцать лет он прожил с этими словами и считал, что понимает их.
Сейчас он стоит в малом кабинете над закрытой папкой и слышит их заново.
Та, кто не вынесет твоей души. Твоей крови. Мать знала про Сабину Орган и про семь женщин из нижних ярусов и умирала, пытаясь его предупредить, а он шестнадцать лет понимал её слова наполовину.
— Я сделаю это при всех, – говорит Каэн.
Велвен поднимает голову.
— Наедине она меня переубедит, – объясняет Каэн. – Она уже переубедила меня сегодня ночью. А если при всех, то обратной дороги не будет ни у неё, ни у меня.