- -
- 100%
- +
– Я тебя совсем не знаю.
Калим опустил руку, точно вспомнив о чем-то.
– Ах да, из головы вылетело. Я сын Хафизуллы. Учился в Файсалабаде. Ты, возможно, меня не помнишь, но я тебя не раз видел. Думаю, я не обознался, хотя ты очень повзрослела.
Абида вспомнила, что сняла дупатту, и ее пронзил жгучий стыд.
Словно бы прочитав ее мысли, Калим кивнул на одежду, разложенную на земле.
– Бери дупатту и шагай за мной. Лучше тебе не встречаться ни с кем из джирги в таком виде. От них ведь зависит судьба женщин, которые, ну… – он защелкал пальцами, подбирая слова, – ведут себя неподобающе. Мягко говоря.
Точно в дурмане, с тяжело колотящимся сердцем и головокружением (от жары, что ли?), Абида взяла Калима за руку. Он увел ее полями к деревне, подальше от жестоких старейшин. Ее отец сказал бы, что Калим поступил как настоящий джентльмен.
Так все и началось.
И вот Калим лежит рядом с ней на жестковатом покрывале, которое они расстелили посреди одного из горчичных полей. Весна уже наступила, но голая земля еще не успела прогреться. Абида стряхнула насекомых с одежды и начала одеваться. Калим внимательно за ней наблюдал.
– Ну что уставился? Не надоело еще?
– Такое никогда не надоест, – сказал он и подмигнул Абиде.
Та зарделась. Ей очень нравилось проводить время с Калимом, отчасти как раз из-за этих добродушных, но нежных бесед. С ним она чувствовала себя принцессой, хоть и не вполне понимала, как эти самые принцессы живут: в деревне даже самые богатые люди сами доили коров и заделывали бреши в стенах. С Калимом получалось быть собой – вот что самое главное. Абида могла безо всякого страха делиться своими мыслями. Дома же мать часто ругала ее, говорила, что у дочки язык без костей, что отец ее избаловал.
– Не дочь, а наказание! – часто жаловалась Фарида мужу, когда Абида забывала покрыть голову или позволяла себе ляпнуть какую-нибудь дерзость. – Гляди, как она ходит: плечи расправила, грудь вперед. Что люди скажут? Это ты ее испортил, джи!
Ее, наверное, и впрямь избаловали. Разве благочестивая, богобоязненная незамужняя девушка позволит себе даже мысль о романе? Всякий раз, когда они с Калимом встречались, Абида твердила себе, что скоро они поженятся, но где-то в глубине души затаился страх, – страх, что ее бросят. Ей с детства твердили, что девичья честь прячется между ног, а она вот так легко с ней простилась. Девушек и за меньшее убивали. По спине пробежал холодок.
– Ты меня любишь? – спросила она, не совладав с тревогой, и смущенно потупилась, с удвоенным усердием поправляя платок на голове.
Калим выдержал паузу, и ее сердце пропустило удар. Она уже была готова заплакать, когда Калим вдруг сказал:
– Посмотри на меня.
Абида сморгнула набежавшие слезы и только тогда повернулась к нему. Вид у Калима был серьезный, красивые губы сжались в тонкую линию, гладкий лоб наморщился – то ли от злости, то ли от тревоги.
– Думаешь, мы бы встречались вот так, если бы я тебя не любил? – Он сел и развел руки в стороны. – Думаешь, стал бы я искать работу в Лахоре, если бы не любовь к тебе?
– Калим, я вовсе не…
Ловкий рывок – и он встал, обвил пальцами ее запястья, положил ладонь Абиды себе на грудь. Его сердце перепуганным зверем билось о ребра.
– Вот что со мной происходит, когда ты сомневаешься в моих чувствах.
Опять брызнули слезы, и в этот раз Абида уже не мешала им бежать по щекам.
– О, Калим, прости меня! Я не подумала. Просто я очень рассеянная в последнее время…
Она не успела объяснить почему: у возлюбленного зажужжало в кармане. В деревне мало кто мог похвастаться мобильным телефоном, но у Калима он был, хотя связь в их деревне работала в лучшем случае с перебоями. С этой штукой в кармане Калим чувствовал себя горожанином, которым так мечтал стать, и Абида знала это. Она и сама очень хотела, чтобы его мечта сбылась. Хотела уехать с ним подальше от докучливых деревенских зевак. Они не давали ей и шагу ступить и, наверное, если бы не вонь, охотно ходили бы с ней даже в уборную, чтобы поглазеть, что там да как.
Калим с кем-то быстро заговорил. Лицо омрачилось тревогой. Спрятав телефон, он потупился и заверил, что все в порядке.
И только когда Абида переспросила его в десятый раз, причем самым строгим голосом, он нехотя уступил, глядя ей под ноги:
– Хорошо, расскажу, ты все равно скоро узнаешь от деревенских.
– Кто-то умер? – ахнув, спросила Абида.
– Ты живешь в стороне от других домов, так что до вас, наверное, вести еще не дошли. Вчера казнили девушку по имени Шабнам. Родной брат кинул ее в реку.
Абида зажала рот руками.
– За что?! Бедняжка Шабнам. Мы с ней иногда пересекались на площади. – Деревенька у них была маленькая, все тропки вели к небольшому участку в тени двух высоких деревьев шишам, где стояло несколько торговых прилавков (в основном с овощами и свежей рыбой). Горстка деревенских магазинчиков тоже соседствовала с площадью, так что неудивительно, что там можно было встретить любого из местных, даже такую затворницу, как Шабнам. Абида припомнила, что с начала года толком ее и не видела, и вздохнула. – Она ведь и мухи не обидела. Ничего не понимаю.
Тут Калим заглянул ей в глаза.
– Она была не замужем, но родила ребенка, Абида. Нам тоже надо быть осторожнее. Ты уверена, что не…
Он не успел договорить, как Абида от него отвернулась. Ее вдруг замутило. Калим обнял ее – нежно, с заметным, почти осязаемым облегчением, однако она продолжала молчать. Кажется, дар речи на время ее покинул, а сердце будто ножом пронзили.
Она ничего не сказала, даже когда пришло время расставаться, только коротко помахала Калиму и пошла по полю своей тропой. Ей не хватило сил сообщить ему правду – что у нее задержка уже третий месяц.
Джамиль
Говорили, что тело утопленницы распухло до неузнаваемости. Словно Шабнам и после смерти не избавилась от проклятия.
Пир дал разрешение на похороны, потому что через пару дней труп запутался в рыбацкой сети и его вытащили на берег. Вонь от покойницы шла нестерпимая. Жители деревни стали возмущаться и заявили, что не позволят порочной плоти потаскухи отравлять драгоценные воды.
– Канджари! – восклицали они всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал об убийстве Шабнам. – Она заслужила смерть!
Младенца похоронили еще раньше: он был таким крошечным, что пары движений лопатой оказалось достаточно для погребения.
«Бедное дитя…» – думал Джамиль, глядя, как опускают в землю тело утопленницы. Пускай оно и было завернуто в беленую ткань, отчетливо угадывались жутковатые округлости, и, хотя труп обильно полили благовониями, перебить вонь все равно не получилось. От запаха смерти – едкого и в то же время сладковатого – щекотало в носу. На горький мед похоже, подумал Джамиль. Тело попытались очистить, как могли, но из него по-прежнему сочилась коричневатая жидкость, пропитывая ткань.
В глазах матери Шабнам слез не было, но под ними залегли темные круги, а сын так крепко вцепился ей в плечо, что Джамиль сразу понял: женщине просто запретили плакать.
«Молюсь о том, чтобы у меня не было дочери, – часто говорила его матушка. – Нет кары страшнее, чем родиться женщиной в наших краях».
Небесные силы ее услышали: Джамиль так и остался ее единственным ребенком. Довольно долго он ломал голову, отчего же у него нет братьев и сестер, особенно когда на улице ему встречались многодетные мамаши с оравой детей, но со временем он начал понимать, что мать просто опередила свое время. Ему вспомнилось, как она отслеживала и высчитывала дни, когда придется ходить с окровавленной тряпкой между ног. Мать явно знала гораздо больше, чем многие обитательницы деревни, и понимала закономерности, о которых Фарида догадалась лишь спустя много лет брака.
Тут Джамиль вспомнил о собственных детях и закрыл глаза.
– Как жаль, – со вздохом сказал пир, остановившийся рядом с ним. – Больно смотреть, когда молодежь вот так погибает. – Старейшина указал пальцем, разрисованным хной, на мать Шабнам. – Не должны родители своих детей хоронить. Это против природы. Но Шабнам сама обрекла мать на такую судьбу, решив покувыркаться в полях с тем приезжим.
– Он ведь вроде в женихах у нее ходил, – тихо проговорил Джамиль. – Возможно, он взял ее силой.
Пир рассмеялся, и белоснежный тюрбан у него на голове задрожал.
– Дорогой мой Джамиль, вот послушаешь тебя, и хочется спросить, на чьей ты вообще стороне. У тебя самого ведь столько детей! Поразительно, что ты еще не понял, какими низменными желаниями живут женщины и до чего они ненасытны. Мужчина перед ними бессилен.
– Меня больше собственные желания интересуют, – начал было Джамиль, но продолжать не стал: слишком уж грозно сверкнули глаза пира. Что за дело Джамилю до Шабнам? Почему он спорит со старейшиной о девушке, которую уже не вернуть, которую, считай, уже все позабыли? Пора отступить. – Вы совершенно правы, пир-сахаб. Женщины бывают страсть как умны, когда им это надо. А представьте, что будет, если их наделить мужской силой! Сдается мне, они бы весь мир тогда поработили.
– Женщины никогда не будут править миром, – твердо возразил пир.
Джамиль невольно поморщился. Лютая ненависть пира к женщинам не внушала надежд. Стоит ли отдавать Абиду в такую семью? Он уже хотел отойти, но перед глазами появилось лицо Фариды, а в ушах зазвучали ее горестные пророчества. Абиде уже шестнадцать, еще немножко – и она будет ходить в старых девах. Джамиль уважительно опустил голову и сказал:
– Конечно, пир-сахаб.
Когда тело предали земле, народ начал потихоньку разбредаться. Джамилю на глаза попалось несколько раздосадованных мальчишек – видимо, хотели поглазеть на труп, но не вышло, только зря прождали среди толпы.
Джамиль наступил на крупного жука. Тот громко хрустнул под подошвой. Одним трупоедом меньше, подумал он. Хоть от него бедняжку Шабнам избавлю.
– Слышал, Халиль из города вернулся, – сказал Джамиль старейшине в отчаянной попытке сменить тему. На его счастье, пир тут же просиял. Края его седых усов дернулись вверх, а губы расплылись в искренней улыбке. Джамиль облегченно выдохнул. Только сейчас, вблизи, он разглядел, что глаза у пира ярко-зеленые, будто у змеи. Неудивительно, что он без труда зачаровывал всякого встречного.
– Да, он у меня в Файсалабаде четыре года учился. Теперь мальчик стал бакалавром. – Пир покосился на Джамиля: – Ты хоть знаешь, что это значит?
Конечно, он знал, но знал и то, что мнимое невежество обрадует пира куда больше.
– Я слышал от деревенских, что он у вас аж четырнадцать лет обучался наукам, – пробормотал Джамиль. – Простите, пир-сахаб, сам-то я всего несколько месяцев в школу ходил и мало про образование знаю.
Очередная ложь подействовала на самовлюбленного пира как волшебное заклинание. Он тут же выпятил грудь и улыбнулся еще шире.
– Это значит, что он окончил престижный университет и теперь может поехать куда угодно. Бакалавр везде работу найдет.
– Надо же! В любом уголке Пакистана? – потрясенно уточнил Джамиль.
– В любом уголке мира, – с жаром поправил его старейшина. – Такого специалиста везде с руками оторвут! Я потратил целое состояние на его учебу, но, слава всевышнему, вложение сполна окупается.
– Фарида мне сказала, что бегум-сахиба подыскивает Халилю невесту.
– Что-то не припомню, чтобы Рукшана водила дружбу с твоей женой, Джамиль, – подметил пир, но улыбка по-прежнему не сходила с его губ.
Джамиль тоже улыбнулся.
– Деревня у нас маленькая, пир-сахаб. Тут слухи расходятся быстро, особенно если речь о вашей семье.
Его лесть уже переходила всякие границы, но собеседник принимал ее за чистую монету.
– Может, пообщаемся в другом месте, поприятнее? – предложил он, недовольно фыркнув. – А то подзастряли мы в этой дыре, а дело давно сделано.
Они прошли к ближайшей палатке, где торговали чаем. Снова выдался теплый день, солнце стояло высоко и уже обжигало кожу своим теплом. Скоро грянет зной, и тогда вот так не посидишь на улице. Пир-садик купил им две чашки дымящегося чая, в который налили сливок так щедро, что они собрались сверху белой шапкой – Джамилю даже пришлось подуть на нее, чтобы добраться до самого напитка. С его-то огромной семьей и скромным доходом он нечасто мог себя побаловать такими роскошествами. Джамиль сделал глоток и чуть не застонал от удовольствия. Вкус был просто божественный.
– Не то чтобы я на девок заглядываюсь, но Рукшана мне рассказывала, что дочурка твоя выросла умницей и красавицей.
– Это мое сокровище, пир-сахаб. Наш первенец.
– Понимаю, – кивнул пир и шумно отхлебнул чаю. – Но образованностью она не блещет, верно?
– Детей у меня прорва, а магазин совсем маленький, так что тут лишь бы концы с концами свести, не то что дочерей в школу отдавать. А мальчишки ходят, конечно.
– Прекрасно, прекрасно. Зачем тратиться на образование, если женщина все равно будет дома сидеть и за детьми приглядывать? – Пир наклонился к Джамилю: – Пооткровенничаю с тобой немного. Когда моя дочка Бушра проводила старшего брата учиться в Файсалабад, ей в голову взбрела нелепейшая идея: она тоже захотела пойти в школу. Я подавил эту мысль в зародыше. И что ты думаешь? Сейчас она счастливая жена и мать двоих детей. – Он отстранился и снова отпил чаю. – Абида, судя по рассказам, девушка покладистая и домовитая. Думаю, моя жена захочет познакомиться с ней поближе.
Намек ли это, Джамиль не понял, но решил воспользоваться моментом.
– Может, тогда вы с семьей придете к нам на обед? Дом у нас маленький, но можно накрыть приличный стол на улице, в тени раскидистого дерева, а большую комнату жена обустроит для женщин, – затараторил он. Волнуясь, Джамиль всегда начинал говорить быстрее.
Но старейшине, казалось, доставляет удовольствие его неловкость.
– Конечно-конечно, милый друг. Мы с Рукшаной с удовольствием у вас отобедаем. – Пир демонстративно взглянул на свои наручные часы, явно желая похвастать драгоценными камнями, которыми они были украшены. – Может, в следующий понедельник? Халиля и дочку тоже возьму с собой.
Джамиль нервно сглотнул, представив, во сколько обойдется застолье, но ему удалось выдавить улыбку.
– Будем очень вам рады, пир-сахаб.
Абида
Абида как-то слышала от местной повитухи, что на третьем месяце беременности ребенок размером с фасолинку. Тогда вместе с мамой она ходила проведать знакомую, которая решила, будто у нее схватки. Но повитуха только посмеялась.
– Бети[12], это просто газы. До родов еще месяц. Поверь, уж я-то знаю.
А потом стала рассказывать о разных этапах беременности. Абида взглянула в зеркало на свое обнаженное тело. Никаких перемен пока не видно. Живот такой же плоский, как раньше… Или нет, что там за изгиб в самом низу? Вроде не слишком заметно. Если распрямить плечи и выставить вперед грудь, то со стороны и не догадаешься. Но ходить так на людях нельзя – она же девушка. Что про нее скажут?
Мать громко стукнула в дверь ванной, и Абида торопливо прикрылась.
– Что ты там застряла? В жизни таких копуш не видела!
«Знала бы ты, чем я занимаюсь», – подумала девушка, моля небеса о том, чтобы ребенок внутри просто растворился. Новости о Шабнам потрясли ее до глубины души. В деревне незамужнюю девушку с ребенком ни за что не примут, и, если Калим не женится на ней как можно скорее, ее ждет только позор. А может, и смерть.
«Не думай об этом», – отругала она себя. Отец ни за что такого не допустит! Он всю жизнь защищает Абиду от матери. Значит, и от разгневанной толпы, готовой протащить ее через всю площадь, защитит. И все же… она ведь родит вне брака. Какой уважающий себя мужчина поддержит такое?
Ну хватит, сказала она себе. Пока ничего страшного не случилось.
Она надела приталенную рубашку, и та пришлась точно впору. Абида невольно залюбовалась отражением своей стройной фигуры в заляпанном зеркале. Потом набросила на голову дупатту и улыбнулась себе. Ну просто тростиночка! Не о чем беспокоиться.
«Через несколько недель все изменится», – прошептал внутренний голос. Но Абида отогнала тревожные мысли, решив, что подумает об этом позже. Пока что надо готовить обед.
Когда она вышла из ванной, мать уже удалилась на кухню, оборудованную на улице. Обычно оттуда доносились запахи дыма и чечевицы, но сегодня аромат был такой аппетитный, что у Абиды потекли слюнки.
Мясо! Да, пахнет именно им! Девушка выскочила на улицу, чтобы проверить свою догадку. И действительно, на земле стояли несколько дымящихся кастрюль с разными блюдами: в одной была ягнятина с цветной капустой, в другой – курица в остром соусе, в соседней – тушеная говядина со шпинатом. Мать, должно быть, встала на рассвете, чтобы успеть столько приготовить! Абида стыдливо зарделась: она-то и палец о палец не ударила, чтобы помочь, только грезила о жизни с Калимом.
Когда она увидела еле живую от усталости мать, которая сидела у огня и одной рукой поджаривала бараньи отбивные, а другой месила тесто, на глаза у девушки навернулись слезы. Ее младшие сестры, Фархана, Насиба и Саида, куда-то запропастились. Может, мама дала им снотворное и они теперь дрыхнут в поле, подумала Абида и хихикнула. Мать подняла на нее взгляд, и девушка, плюхнувшись на приземистый стул (всяко лучше, чем на земляной пол!), стала помогать с тестом.
– Я вот чего не понимаю, амми[13], – начала она. – Что за гость к нам придет, если ты такой пир устраиваешь? Не помню, когда мы последний раз ели ягнятину, – наверное, только на Ид[14]. А сегодня у нас аж три мясных блюда! Такое нам точно не по карману. На эти деньги можно было младших в школу отправить.
– Мальчишки уже ходят в школу, Абида, – отрезала мать. – А девочкам учеба ни к чему. Отец мясом торгует, я вышиваю, так что денег хватает.
– Мне бы тоже хотелось научиться читать, – мечтательно протянула Абида. – Когда Юсаф с Аббасом садятся за учебники, я всякий раз им завидую. – Она не рискнула признаться матери, что Юсаф уже втайне начал учить ее грамоте. Братишке уже стукнуло десять, и он рос как на дрожжах, но в душе еще оставался маленьким мальчиком. И это было вполне естественно, вот только деревенская жизнь заставляет взрослеть раньше срока. Вчера вечером они как раз прочли вместе страничку из его книжки на урду. Абида шепотом выговаривала слова брату на ухо. «Ты читаешь как робот, аапи[15]! – хихикнув в кулачок, сообщил ей Юсаф. – А ты у нас человек, вообще-то».
Девушка тогда невольно рассмеялась над его шуткой. Теперь же ей вспомнилось, как она молила Бога о том, чтобы Юсаф не вырос преступником, подобно многим мальчишкам в деревне. Или убийцей – с такой-то грешной сестрицей.
Она и сама не заметила, как перестала месить тесто.
– Фархана, Насиба и Саида уже взрослые, – прочистив горло, сказала Абида матери. – Им тоже в школу пора.
Та нахмурилась.
– Абида, вот скажи честно, откуда у тебя такая чушь в голове? Пир-сахаба удар бы хватил, услышь он твои слова.
– А пир-сахаб тут вообще при чем?
Мать покраснела.
– При всем. Он же главный у нас в деревне!
Абида встала.
– Ты не поэтому его упомянула. Да, пир-сахабу до всего есть дело, но ты явно имела в виду что-то другое, более личное. – У нее екнуло сердце. – Он приедет к нам на обед, да?
Мать вытерла со лба пот тыльной стороной ладони.
– Господи, жарища-то какая, я аж вся взмокла. Что же со мной летом будет? И да, пир-сахаб приедет к нам в гости со всей семьей.
– И когда же ты собиралась мне об этом сказать?!
– Ни к чему предупреждать заранее. Просто знакомство. Твоя задача – встретить жену пира, только и всего. Пока что этого достаточно.
Абида услышала, как зашуршал во дворе гравий под колесами машин, и тут же все поняла.
– Ты хочешь выдать меня за их сына, верно? Амми, ты вообще его видела? Да я в жизни не соглашусь стать его женой!
Мать вскочила и отвесила дочери пощечину. Со всей силы.
– Вот только попробуй нам все испортить. И так ведь несладко. Ты хоть представляешь, сколько мы на этот обед потратили? И всё ради твоего счастья, чтобы подарить тебе новый шанс в жизни! – Она больно впилась ногтями в руку девушки. – Ступай к себе в комнату и сиди там, пока я не позову.
Абиду замутило, и она сделала глубокий вдох, чтобы справиться с тошнотой.
– Ты не понимаешь! Я не пойду за первого, кто вам приглянулся.
– Пойдешь как миленькая, – отчеканила мать тоном, не допускающим возражений, и потащила дочь в комнату, которую та делила с младшими детьми.
Абида сразу же подскочила к окну, выходящему во двор. Как раз в эту секунду рядом затормозили два черных джипа, подняв облако пыли. Только когда ветер унес дымку в сторону пшеничных полей, пассажиры вышли на улицу. Абида мгновенно узнала пира. Он, как и всегда, был в белоснежном тюрбане и горделиво выпячивал грудь, будто делал миру одолжение одним своим существованием.
– Вот же сволочное семейство, – прошептала Абида.
Следом вышли две женщины в парандже – видимо, жена и дочь пира, – а пока они отряхивали одежду от пыли, появился и Халиль. Абиду опять замутило при виде рыхлого живота, который покачивался под белым камизом молодого человека. Халиль присел, чтобы поднять солнечные очки, упавшие с головы, а когда поднялся, полотнище камиза застряло у него между ягодиц. Абида рассмеялась. В ней проснулась надежда, что отец увидит эту сценку и передумает отдавать ее в такую семью.
Тем временем Джалиль поспешил навстречу гостям, учтиво обнял мужчин, поклонился женщинам и заговорил с ними мягким, уважительным тоном. Издали слов было не разобрать, но суть беседы Абиду не интересовала. Она твердо решила: как бы отец ни стелился перед пиром, она ни за что не выйдет за Халиля.
– А ну прочь от окна! – зашипела на нее мать, заглянувшая в комнату. Абида обернулась и увидела, что та уже приготовилась встречать гостей. Мать всегда отличалась проворством, но в этот раз даже саму себя превзошла. Глаза так и лучились радостным предвкушением. Она даже попыталась сделать макияж, правда, получилось не бог весть что: переборщила и с тональником, и с помадой, и в итоге стала похожа на чудовищ, о которых предостерегали старейшины. Девушка насмешливо фыркнула, а потом вдруг всхлипнула. Ей хотелось биться головой о стену, лишь бы родители ее поняли, но она знала: отец с матерью никогда не встанут на ее сторону.
Она посмотрела в окно. Мать уже выбежала из дома встречать жену и дочь пира. Абида опустилась на одну из чарпай, которыми были уставлены стены, и провела рукой по старой хлопковой простыне. Полотнище было до того ветхим, что его легко можно было порвать неосторожным движением. Под тканью угадывалась джутовая оплетка, благодаря которой кровать не рассыпалась на части. Девушка подтянула колени к груди и обхватила их руками. Ей вдруг стало очень одиноко – как никогда в жизни. В соседней комнате, которая днем превращалась из спальни в гостиную, начался разговор. Сперва звучал только веселый, угодливый материнский голос, но скоро к нему добавился еще один, тоненький – должно быть, это заговорила жена пира. Неприятно заскрежетали по кирпичному полу ножки бамбуковых стульев – видимо, в этот момент дамы устраивались поудобнее. Абида слышала каждое слово, ведь на месте двери висела лишь длинная тряпка.
– Весна уже в самом разгаре, – тонким голоском продолжала одна из гостий. – Бог знает, что будет в июне!
– Может, вам веер дать, Рукшана-апа[16]? – предложила Фарида. – Я попрошу Абиду, она мигом принесет.
Абида уловила нотки отчаяния в голосе матери, и у нее внутри всё сжалось. Она отвернулась от занавески. Стоило присесть на чарпаю, и тошнота унялась, но поверить в реальность происходящего по-прежнему не получалось. Что делать с этим самым женихом, в ее-то положении? И как же Калим и их любовь?
Рукшана, видимо, отказалась от веера, и повисла пауза.
Наконец жена пира нарушила молчание.
– Такой огромной семье, наверное, тяжело живется в двух тесных комнатках.
– Нет, что вы! – ответила Фарида, не уловив издевательских ноток. – У нас еще на улице столько места! И двор просторный. Дети почти весь день на воздухе. В доме, по сути, только мы с мужем.
– Вот оно что. Тогда ясно, откуда у вас такая орава. Если бы мы с пир-сахабом так часто оставались наедине, не знаю, сколько у нас родилось бы детворы.