Проклятая Тройка

Сергей Станцев

Проклятая Тройка

ЧАСТЬ 1. Цена силы

Силой тёмной сталь шептала,

Друга верного искала

Там, где вечность умерла.

Тьма хозяина нашла.

Найди меня, иней,

Найди мою душу,

Напомни о ней

В холодную стужу.

Найди меня, сталь,

Запри мою боль,

Унеси её вдаль,

Даруй мне покой.

Найди меня, страх,

Напомни их лица

И в тёплых волнах

Позволь раствориться.

С. Авдеев. Теория и Практика

Пролог

Фауст сидел за большим столом, пил красное вино и очень старался не сойти с ума. В огромном зале, освещённом свечами и подвесными люстрами, проходил роскошный бал в сопровождении оркестра. На белых колоннах крепились подсвечники в форме оленьих рогов, а потолки казались бесконечными из-за изображённого на них звёздного неба. Прямо в воздухе летали зелёные силуэты птиц, бабочек и драконов — то ли из потоков воздуха, то ли из какого-то зелёного дыма. На площадке люди в вечерних нарядах танцевали вальс под нежную, но энергичную музыку.

В дальнем конце зала, на возвышении, стоял длинный стол с десятками угощений и видов вин. На кружевах скатерти можно было распознать мрачную символику — олений череп и рога. В центре на резном троне сидел хозяин бала: пожилой мужчина в буром строгом костюме в клетку, ярко-зелёном галстуке, сочетающемся с зелёными глазами и серебряными запонками. Его лицо было вытянутое и худое. Высокие скулы с впалыми щеками, тонкие губы. Орлиный нос с благородной горбинкой и морщины, которые только красили. Длинные волосы, полностью седые, завязаны в хвост. У подлокотника стояла жуткая, но изящная трость. Её наконечник напоминал серебряное копытце, а основа из красного дерева с резьбой была истинным произведением искусства. На навершии закреплён крупный олений череп с серебряным напылением. Пустые глазницы трости мерцали ядовито-зелёными огнями.

Фауст, сидящий рядом, был намного моложе, с чёрными пышными волосами. Он тоже был одет парадно и, очевидно, чувствовал себя некомфортно. Юноша неуверенно бегал глазами по столу и задумчиво вертел в руке стакан.

— Ну что, Фауст, ты со мной выпьешь или тоже побрезгуешь? — сказал хозяин строгим голосом и приподнял свой железный бокал, украшенный зелёными, чёрными и красными драгоценными камнями. Он говорил чётко, неторопливо и размеренно.

В тот момент Фауст уже ни о чем не переживал, полностью смирившись со скверным положением дел, и просто думал, как бы ему остаться в живых до конца вечера.

— Да нет, слушайте, просто... обдумываю тост.

Фауст облокотился на стол. Музыка заиграла энергичнее, и собеседники замолчали, пленённые ее магией. Скрипачи словно сходили с ума.

Когда закончилась одна композиция, но ещё не началась другая, хозяин вставил слово, торжественно протянув бокал ещё раз:

— Тогда я начну. Выпьем же за страх! Который движет нами, шёпотом звучащий в ушах каждый вечер перед сном, без которого мы бы не ценили победы над ним и того, чего нам удалось достичь! — Поднеся бокал к губам, он сосредоточенно посмотрел на его содержимое. — За страх неизвестности.

Фауст был встревожен. Накануне хозяин бала рассказал ему историю, которая не давала юноше покоя. Фауст не хотел терять свой мир... второй раз. Нарастающие духовые и струнные звуки новой мелодии звучали в одном ритме со взволнованным сердцем Фауста. Хозяин покосился на него.

— Знаете, после услышанного, — произнес Фауст, — может, выпьем за человечность?

— Как интересно, — сказал хозяин и полностью обратил своё внимание на Фауста.

— Человечность помогает нам победить этот страх.

Хозяин кивнул и задумался, хмуро откинувшись на спинку стула.

— Это хорошие слова, но вот что я скажу тебе, Фауст. Запомни! Это любовь с приходом в наше сердце дарит нам человечность, — сказал хозяин, и глаза его наполнились слезами, а губы болезненно скривились, — но, уходя, забирает её обратно…

Глава 1

Галилей находился в своем любимом баре под названием «Что-то новое», по совместительству на работе. Он работал там вроде бухгалтера: вел финансовый учет, планировал прямые и косвенные расходы. Эта работа была для него как медитация, способом держать под контролем хотя бы что-то в окружающем хаосе. Устроиться сюда оказалось непросто: документы об образовании, трудовая книжка и вообще весь бумажный след в разных мирах выглядел по-разному. Пришлось обратиться к местным Скакунам, чтобы все оформить задним числом.

Фауст и Галилей были Скакунами — так называли себя люди, способные перемещаться между мирами с помощью дверей. Хотя в пределах одного мира скакать они тоже вполне могли — это сильно упрощало повседневную жизнь. Сейчас брата рядом не было, и Галилей понятия не имел, что будет дальше. А он ненавидел неопределенность.

Галилей был чернее тучи, хмурый и задумчивый. Он резко выдохнул и поправил копну вьющихся каштановых волос. Днем ранее, утром, Галилей сказал Фаусту, что уходит в другой мир. Он не сразу признал, что самого это сильно подкосило. Освежились старые воспоминания о гибели их родного мира — воспоминания, которые они с братом переживали по-разному. После потери семьи, друзей и самого мира в душе Галилея будто что-то умерло и начало гнить, отравляя собой всё живое. Он закрылся, стал терять интерес ко всему вокруг, даже присутствие людей было обременительным. Их голоса, взгляды, чувства и эмоции оставались для него ясными и очевидными, но чуждыми. Этого до конца не понимал даже Фауст — родной брат.

Галилей не хотел принимать тот факт, что Фауст боится их разлуки. Они ведь Скакуны — одно мгновение, и можно встретиться вновь где угодно. Но, поразмыслив, он был вынужден признать: Фауст страшился не самой разлуки. Он боялся потерять ту близость, что связывала его с единственным родным человеком.

Захотелось курить. Галилей накинул свой желтый плащ поверх черной майки, вышел на улицу, сел на излюбленную лавку у дороги и задумчиво закурил. На шее была намотана нить кулона с крупным драгоценным камнем зеленого цвета — отличительный знак Скакуна.

Для Галилея ничто не сравнится с первой сигаретой дня. После пробуждения заветная доза никотина одурманивает и дарует легкость, как ничто другое. Трудно сказать, был ли Галилей по-настоящему зависим от этой вредной привычки. В первую очередь, курение помогало очистить голову и отвлечься. Каждый раз, держа в руках спички, он клялся себе бросить, но ни сил, ни настоящего желания на это не находил. Вот и сейчас он курил, прекрасно понимая, что надо бы снова поговорить с Фаустом, но без дозы никотина просто не мог двигаться дальше. Подождёт.

Потушив сигарету о подлокотник скамьи, Галилей открыл дверь в подъезд и шагнул за порог. В то же мгновение его окружило бесконечное белое пространство. Это место называется Шор. Оно играло роль перехода в любое место для Скакуна и работало как «кротовая нора». Странная магия этого пространства никогда не позволяла видеть других Скакунов: даже если кто-то совершает скачок с товарищем, тут он всегда будет один. Галилей любил этот момент скачка, когда всё вокруг замирает в бесконечности и ты остаёшься один на один со своими мыслями. Со временем он даже понял, что в Шоре можно задерживаться: там время текло медленнее, и это почти не влияло на обычный мир.

Очертания окружающего при скачке всегда вырисовывались постепенно, словно Шор — это лист бумаги, на котором незримый художник рисует картину: сначала наброски, прямые линии, тени. И в конце — реалистичное изображение места, куда прибыл Скакун. Галилей в ту же секунду появился в любимой кофейне Фауста, в которой тот работал и чаще всего находился именно там.

Галилей спешил. Кофейня называлась “ Тень у дуба”, и он был в ней совершенно один, если не считать сотрудников. Видимо, Фауст ещё не приходил. Сев за барную стойку, стал ждать брата, как обычно.

Фауст почему-то думал, что Галилею не нравится эта кофейня. Но это было не совсем так. Галилей чувствовал одиночество в уединении, а в обществе — хотя бы иллюзию, что он не один. Даже если рядом были люди, с которыми его ничего не связывало. Это злило его. Он злился на себя за то, что не умел сходиться с людьми так легко, как это делал Фауст.

Дело шло к полночи. Кофейня уже закрылась, и ему позволили еще немного побыть внутри, но Галилей уже понимал — Фауст не придет. Это было странно. Он не помнил ни одного дня, чтобы его брат не объявился в кофейне, не предупредив. Тех, кто был за баром в этот день, он знал плохо и спрашивать не стал. Возможно, Фауст уже дома.

Галилей с трудом доверял людям, окружавшим их с братом. Повсюду он искал подвох, манипуляции, обман. Это и было его главное противоречие: он боялся доверять людям, но и одиночество переносил тяжело. Оно съедало его, вгоняло в тоску. Особенно когда он был на нервах, а сигареты уже не помогали.

Вечером в кофейню зашел Макс, друг Фауста. Он растерянно уставился на Галилея с огромными мешками под глазами и бешеным взглядом от недосыпа.

— Ты чего тут делаешь... Галилей? Ты с Фаустом?

Галилей отрицательно покачал головой.

— Я его ищу. Не видел его?

— Эмм... нет, уже давно. Крис, кажется, говорила, что он заходил к ней вчера на смену. Может, спросишь у нее? — сказал Макс и раздраженно потер глаза. — И передай ему, что он козел. Но без негатива! Хоть бы предупредил, что не выйдет на смену.

— Что? Он сегодня должен был работать?

— Ага... Не знаю, опять где-то в канаве с похмелья, наверное.

Галилей растерянно кивнул и поплелся к выходу.

— Всё нормально? Ты... неважно выглядишь. Может, хоть кофейку тебе сделать?

К таким предложениям Галилей относился с настороженностью. Он не различал, где искренность, а где простая вежливость, и боялся остаться должником, в каком бы виде это ни было. Поэтому, как обычно, отказывался. И сейчас тоже.

Галилей решил сперва проверить их квартиру — вдруг Фауст уже вернулся. Пройдя через Шор, он очутился на пороге комнаты брата. Внутри, как обычно, царил полный хаос. Было видно, что Фауста здесь давно не было: все в комнате покрыл тонкий слой пыли, не видно ни записок, ни следов жизни. Разочарованный, Галилей направился в свою комнату переодеться и в конце концов принять душ. Искать брата грязным и вонючим — не вариант.

Комната Галилея была полной противоположностью хаосу брата: выглядела как вылизанный номер в отеле. Всё в бело-серой гамме, вычищено, выглажено, разложено строго по линейке. Конечно, пыль и здесь накопилась за время отсутствия, но на уборку сейчас не было ни времени, ни настроения. Приняв душ, Галилей облачился в свежую фиолетовую рубашку, небрежно расстегнул верхние пуговицы, надел черную приталенную жилетку на три пуговицы и строгие брюки. Поверх неизменное пальто: на улице было прохладно.

И тут он наткнулся на рваный листок с почерком Фауста у себя на столе. Она гласила:«Гелик, прости, всё странно. Я с богом. Его зовут Кос. Если не вернусь — значит, пошёл спасать мир. Или попал в психушку. Береги себя».

Это действительно был бред — так подумал Галилей. В голове сразу вспыхнули тревожные мысли. Может, Фауст написал это пьяным и сейчас просто где-то отсыпается? Такое было уже не раз. Но почерк был ровный, а сообщение без ошибок. Почему он не отправил СМС? Странно. Он явно торопился.

Надо было найти брата. Эта история не пахла ничем хорошим, и переезд мог подождать. Семья важнее.

Галилей начал перебирать в голове и в списке контактов телефона людей, к которым мог бы обратиться, но не нашёл ни одного, кого мог бы назвать другом или хотя бы приятелем. Все, кого он знал, были друзьями и знакомыми Фауста. Он сам ощущал себя всего лишь фоном, декорацией. Так думал Галилей и ужасно боялся, что никто не воспримет его всерьёз, если рядом не будет брата.

Сейчас, в этой нелёгкой ситуации, ему впервые пришлось задуматься: а нужен ли он кому-то, кроме Фауста?

В итоге он не придумал ничего лучше, чем позвонить Крис, предупредить о своём приходе и попросить поговорить.

Глава 2

Крис по телефону согласилась встретиться с Галилеем у своего дома за сигаретой, но была явно растеряна, ведь с глазу на глаз они разговаривали всего три раза за два года и то почти случайно. Она продиктовала ему адрес. К счастью, Галилей знал, где это, и мог скакнуть прямо к её подъезду.

Во время скачка, в Шоре, он задержался минут на пятнадцать, чтобы продумать диалог: с чего начать, как говорить, в каком тоне, с какими эмоциями. Без подготовки это было для него морально тяжело, поэтому он стоял посреди белой бесконечности и думал. Иногда, дома, он даже репетировал разные улыбки и выражения лица перед зеркалом.

Но наконец он шагнул на сухой асфальт, выйдя из двери подъезда. Шор исчез, и вместо него нарисовались голые высокие деревья во дворе, детская площадка с соответствующими визгами и детским смехом и лавочка, на которой курила Крис.

Галилей молча сел на другой конец лавки и закурил последнюю сигарету из пачки. Всегда печальный момент. Выкурив полсигареты, он всё ещё ничего не сказал и задумчиво почесал лоб.

— Да…

— Ты о Фаусте хотел поговорить?

Галилей облегчённо кивнул и выдохнул — диалог начался.

— Он... пропал. Макс сказал, ты его видела? — спросил Галилей, глядя на пепел от сигареты.

— Да, он заходил позавчера вечером ко мне на смену и выглядел странно. Предупреждал меня о чём-то, говорил быть осторожнее... В общем, вёл себя непривычно для него. С ним что-то случилось?

Галилей УЖЕ почувствовал себя лишним в этом разговоре. Крис с Фаустом связывали нелепые романтические отношения, в которых Крис была давно и сильно влюблена, а он, как осёл, этого в упор не замечал и только давал ей море несбыточных надежд. Сейчас она волновалась за него, и, возможно, Галилей хотел бы как-то её успокоить, но ему было искренне плевать. Да и был уверен — ей на него тоже.

— Галилей, не молчи!

— Я не знаю, Крис. Я не видел его со вчера и хочу найти. Он говорил тебе, куда уходит?

Крис затянулась и быстро выдохнула.

— Нет, — отрезала она и снова затянулась. — Он попрощался со мной на этом же месте... Не знаю. Прости, я ничем не могу тебе помочь. Но очень бы хотела. Я тоже волнуюсь за него.

— Я не волнуюсь.

Крис пристально посмотрела на него и о чём-то задумалась. Людям часто было некомфортно от его безразличия, хотя он себя равнодушным по отношению к Фаусту не считал. Он просто был уверен, что Фауст себя в обиду не даст — взрослый уже. Но почему-то все вокруг считали, что раз Галилей его брат, то обязан волноваться и трястись над ним, как над инвалидом.

— А надо бы. Он твой брат.

— О советах я тебя не спрашивал.

Крис нервно выбросила бычок.

— Не понимаю, как он тебя терпит.

Галилей вопросительно поднял брови, будто не расслышал.

— Фауст — единственный человек, которого ты от себя не оттолкнул, которому хотя бы иногда улыбаешься. Но даже с ним ты ведёшь себя как мудак! — говорила Крис, а Галилей смотрел куда-то в сторону. — Я тоже когда-то хотела с тобой быть в нормальных отношениях, но тебе на это насрать. Тебе на всё насрать!

— Чё ты хочешь от меня?

— Что я хочу от тебя? Ха! Ты вообще-то ко мне пришёл! Я хочу, чтобы ты убрал эту безразличную рожу и увидел, что я хочу помочь тебе, а не упрекать, как многие на моём месте!

— Прости, — холодно сказал Галилей. — Без обид, но я пришёл к тебе из-за твоей близости с Фаустом, а не со мной. Если ты ничего не знаешь, то я пошёл.

— Вот именно... Пошёл ты, Галилей. Но если что-то узнаешь о Фаусте — удосужься мне сообщить!

Крис, с мокрыми глазами, резко встала и захлопнула за собой дверь подъезда. А Галилей так и продолжил сидеть, ничего не сказав. Потом подумал, что надо бы зайти в магазин за сигаретами. Он скакнул в ближайший табачный, где молодой продавец никогда не задавал ему глупых вопросов, нелепо не шутил и не пытался завести дружбу. Галилей положил наличные без сдачи, кудрявый парень знал, какие сигареты он курит, и сразу подал пачку. Галилей кивнул и вышел курить, обдумывая следующий шаг. Он подумал, что мог бы посетить места, которые Фауст любил, и найти там хоть какие-то намёки на его присутствие.

И, по сути, больше нечего было обдумывать. У него не осталось вариантов, кто бы мог быть свидетелем — куда, с кем или хотя бы когда ушёл Фауст.

***

Галилей просидел дома до двух часов ночи, прямо в одежде, и сонный снова вышел покурить на балкон. Свежий ночной воздух ударил в лицо, и Галилей блаженно выдохнул. Он обожал вид ночного города и каждый вечер после заката любовался им: загорающиеся огни, звезды, выглядывающая луна. Всё это завораживало.

Он продолжал курить, вглядываясь вдаль, пока где-то на горизонте не вспыхнула маленькая жёлтая точка. Это точно был взрыв — через секунду до ушей донёсся грохот. Что бы это могло быть?

Пока он пытался осмыслить увиденное, по городу начали раздаваться звуки сирен пожарных машин и скорой помощи. Их завывания тревожно нарушали мелодии ночного спокойствия. Это могла быть авария, бытовой пожар... но интуиция подсказывала иное.

Он включил телевизор и сразу пожалел об этом. На новостных каналах показывали пожары, обрушения зданий, массовые разрушения. Никто не называл причин. Вроде бы не о чем беспокоиться... Но разум сам дорисовывал картину. «Если не вернусь — значит, пошёл спасать мир. Или попал в психушку.»

Контроль ускользал, и это пугало сильнее всего. Галилей шагнул в Шор и остался там — думать. Он не мог объяснить, почему в этом месте ему всегда было спокойнее, чем в реальном мире, но это было так.

Он сел на колени и тут же погрузился в тревожные, спутанные мысли. Что ему делать? Он ничего не знал ни о враге, ни о том, где брат, ни о том, кто мог бы ему помочь. Прошло каких-то двадцать минут, и он полностью отчаялся. Он не знал, куда скакать, не знал, что делать... Продолжал сидеть. Прошло, как ему показалось, ещё минут сорок. Мысли угасли, осталась лишь апатия. Он закрыл лицо руками.

И вдруг сердце дрогнуло и забилось чаще, когда чьи-то ладони мягко легли ему на плечи. Кто-то стоял за его спиной, без сомнений, хотя в Шоре этого быть не могло. Горячее дыхание коснулось затылка, и нежный женский голос прошептал прямо в ухо:

— Чем я могу помочь тебе, цыплёнок?

Глава 3

Сэм раньше никогда не бывал в этом месте, где жила Ибраитос — одна из семи богинь. Умирающий сам по себе мир — и без вмешательства Проклятой Тройки. Зачем им посещать такую глушь без необходимости? Он чувствовал себя странно: впервые он прилетел в новый мир один, без Огненного Психа и Рогатого. Кроме того, все годы его службы приказы были неизменны — «Убить всех». А теперь Рогатый приказал Сэму лететь сюда, найти Ибраитос и забрать у неё чудотворное молоко. Никаких подробностей, никаких объяснений. А большего было и не нужно.

Из Шора Сэм влетел в атмосферу планеты, подобно метеориту, оставляя за собой чёрный след в небе. Перед самым приземлением он раскрыл огромные чёрные крылья, словно демон, чтобы смягчить падение. Он выглядел пугающе: гора мышц, высокий и суровый воин. Всё тело — кроме головы и кистей — покрывал тонкая чёрная материя, словно вторая кожа. Но даже это описание не передавало сути: эта чернота была настолько глубокой, что, глядя на неё, казалось, будто смотришь в бездну.

Густые чёрные волосы и брови, глаза, пылающие пурпурным светом, радужки почти белые. Нижнюю часть лица скрывала многоугольная железная маска без единого отверстия, угловатая и грозная. Она облипала нижнюю часть лица и выглядела ужасающе непригодной для дыхания.

Он выпрямился после приземления. Его крылья — эфемерные, из чёрного тумана — начали растворяться и постепенно трансформировались в длинный плащ. Тот застыл на голове Сэма в виде широкого капюшона, полностью скрывая остальное лицо.

Сэм хрипло вздохнул сквозь маску, глядя на чёрный след, оставленный его полётом. Он медленно расползался по небу. Густая тьма ширилась, превращаясь в плотные грозовые тучи. Солнце померкло, и над землёй опустилась ночь. Температура резко упала. Наступили заморозки — поверхность вокруг покрылась толстым слоем инея, а деревья и растения погибли. Листья обледенели и тут же осыпались.

Он осмотрелся. Темнота не представляла для него никакой проблемы — он был её частью. Только маска позволяла ему существовать в человеческом теле, которое принадлежало ему когда-то очень давно. Он мог появиться где угодно и чувствовал всё, что происходило вокруг, но Ибраитос укрыла своё убежище чарами — значит, придётся искать наощупь. Вокруг тянулись руины большого мегаполиса: останки машин, разрушенные дома, изуродованные тела людей. Сэм не имел ни малейшего представления, куда идти. Рогатый указал ему лишь планету и приблизительную зону поиска.

В этот момент он почувствовал, как четверо мужчин идут по его теням, примерно в двухстах метрах от него. Он двинулся им навстречу. Те заметили его только почти в упор. Сэм к такому был привычен — в темноте его было трудно различить. Разве что свечение глаз под капюшоном и бледные кисти рук выдавали его присутствие.

Мужчины были вооружены и выглядели как солдаты. Завидев незнакомца, они испугались и обступили его, взяв в кольцо. Лица у них были усталые, недовольные — как у всех, кто приближался к Сэму. Рядом с ним людям становилось не по себе, их души охватывала чуждая тяжёлая тоска.

— Стоять! — крикнул первый. — Ты кто такой?

Сэм молчал, обдумывая, как их можно использовать. Второй караульный, невысокий и лысый, оказался сзади.

— Да он один из этих уродов, чего спрашивать! Всех своих мы знаем, а этот откуда взялся, если не скакнул? Отбился от своих, — сказал он и добавил, глядя на Сэма с насмешкой: — Ну что, твоя Ибраитос тебя тут не спасёт...

Сэм резко обернулся, схватил лысого за горло своей массивной рукой и без усилий приподнял над землёй. Тот выронил оружие, захрипел и забился, а Сэм заговорил. Его голос напоминал раскаты грома, гул шторма и рев урагана, приглушённый металлическим эхом:

— Где... Ибраитос?

Оставшиеся солдаты бросились к оружию. Один сзади ударил Сэма прикладом под колено, но тот даже не пошатнулся.

— Отпусти его! — закричал кто-то.

Солдаты выглядели потрёпанными, измождёнными. Сэм не боялся их оружия. Он предполагал, что в их положении едва ли они станут рисковать своими. Он чуть сжал пальцы, и лысый стал захлёбываться слюной и закатывать глаза.

Третий караульный сделал один выстрел в ногу, но пуля прошла сквозь плащ Сэма, словно сквозь дым, не причинив никакого вреда. Тогда один из солдат опустил оружие на землю и поднял руки.

— Ладно, отпусти его! Давай поговорим, мы тебе ничего не сделаем! Пожалуйста!

Сэм бросил пленника на землю. Тот задыхался, жадно хватая воздух дрожащими руками.

— Где Ибраитос? — снова спросил Сэм.

Двое подбежали к лысому, чтобы помочь ему подняться, а блондин, подняв взгляд на массивного незнакомца, ответил:

— Слушай, мы знаем, где находится эта... Ибраитос. Её убежище скрыто какой-то магией. Мы знаем только, где вход, — сказал он, не опуская рук. — Ты из Скакунов?

— Нет. Веди.

— Кто ты такой?

Сэм не отреагировал. Его лицо всё ещё скрывал капюшон, а маска не позволяла различить эмоции. Солдаты переглянулись — они гадали, какая броня скрыта под его плащом.

— Вижу, ты не слишком разговорчив. Так... зачем тебе к Ибраитос?

— Приказ.

— А, понимаю. Откуда ты?

— Издалека. Так где она?

Солдаты зашумели, ворча и переговариваясь.

— Да что ты заладил-то? Чуть нашего парня не угробил! Дай хоть отдышаться!

Лысый солдат всё ещё корчился от недостатка воздуха, но, придя в себя, с яростью схватил оружие.

— Ах ты, вонючий урод! Да я тебя в решето превращу!

— Отставить! — крикнул старший, — Давай сначала разберёмся. Ты, эээ... ты появился здесь сразу после этой чертовой стужи, выглядишь как какой-то терминатор, пули тебя не берут, и я сомневаюсь, что у тебя под капюшоном неоновая подсветка. Тебе нужна наша помощь, чтобы попасть к Ибраитос, а нам — твоя, чтобы прорваться к ней. Так что...

— Ты что задумал? — перебил его другой солдат, значительно старше остальных. — Это очень плохая идея...

Но старший не был наивен. Он понимал, что у них теперь нет выбора. Все чувствовали это внутри — странная тоска и ощущение надвигающейся неизбежности, будто навязанные кем-то извне.

— Так что, может, мы и правда можем друг другу помочь?