Демон спускается с гор

У берегов Черного болота, лежащего у западной окраины леса, рос самшит, покрытый густым, почти черным мхом. Лужа, меньшее из болот, не впечатляла размерами, а последнее, дальнее, осталось без имени и почти не источало смрада.

Именно из-за запаха прозвали люди семь небольших озер болотами. Тяжелого, сладковато-гнилого, способного пробраться в рот и нос, изгнать мысли, околдовать голосами, шепчущими о покое. Человеку, попавшему в их омуты, не удавалось выбраться. Он не замечал, как погружался в небеса, чьей-то прихотью оказавшиеся на земле, и становился новым голосом, что мечется в легком паре, исходящем от болот.

Айсэт дышала коротко и поверхностно, чтобы не вобрать миазмов голубой воды. Болота она пересчитывала мысленно считалочкой про крохотную мышку-растеряшку, что всегда надеялась на мать:

Семь строчек – семь болот, мышкой пробегать мимо них выходило легче.

Голоса подкрадывались к Айсэт, которая верила своей тропе и не сходила с нее – все как объяснял учитель. «Каждому шепчут они свое, – наставлял Гумзаг. – Что более желанно, знают. Чего страшишься, ведают. О чем плачешь, отгадают. Оттого и смерть приходит незамеченной. Окунешься в их сказки – станешь глухим, и слепым, и беспамятным. Последние минуты свои в мороке проведешь». «О чем они с тобой шепчутся?» – спрашивала жреца Айсэт. «О сыне», – отвечал Гумзаг, коротко и честно. Первым уроком он научил Айсэт особому заговору, позволяющему бороться с колдовством болот:

«Ходи правильной дорогой. По дальнему краю ступай, там, где маленькое болотце дрожит, как капля росы на траве. Если же окажешься в их плену и шепот просочится в уши, повторяй, пока голоса не смолкнут. Ну же, дочка, вместе со мной:

И оставил семилетнюю ученицу одну у Черного болота. Спрятался за деревом наблюдать, как шевелятся губы послушной девочки, как мерцают небесной синевы воды, курится пар, как смрад подбирается к человеческому существу, пробует тепло тела и преображается. Опытные глаза жреца видели преломление света и тьмы внутри болот и пара и хранили отпечаток их игры в его собственную первую близкую встречу с магией Гнилых земель. Но Айсэт, выговаривающая заученные слова, не догадывалась об этом. Она искренне верила, что жрец бросил ее, как и сам Гумзаг мальчишкой поверил, что учитель отдал его в жертву болотам. Она тогда не знала, что наставник замер и задержал дыхание, чтобы броситься на помощь, если она собьется или забудет правильный мотив. Заговор звучал верно. Пар отступил к воде, в поисках укрытия от терзающих его напевов. Гумзаг ждал, когда Айсэт отойдет от болота, оглянется или окрикнет его.

Но Айсэт стояла неподвижно. А потом упала.

Тело выгнулось, ртом она хватала воздух, глаза затянуло голубое марево, и Айсэт застыла. Лежала у болота тихая, мертвая. Пятно на щеке побледнело, кровь отлила от него.

Гумзаг после много раз рассказывал, как он пытался помочь ей. Сколько заклятий перепробовал за мгновения той полусмерти, сколько дул, изгоняя зло, резал сгустившийся над ней воздух кинжалом. Айсэт благодарно кивала, но не признавалась жрецу, что видела и слышала все, что происходило у кромки болота.

Она утонула и поднялась в небо. И стала тем, кем всегда хотела обернуться. Птицей. Черные волосы превратились в оперение. Красная метка – в пятно на грудке. Потемнели синие глаза, ступни обернулись цепкими лапками, а слои одежды – крыльями, что подняли маленькую птицу в воздух. Она летела и пела, не разбирая, вода вокруг нее или все же небосвод. Маленькая птичка стремилась к морю, о котором столько рассказывал отец. По изгибам берега – к селению, где жили ее родители до того, как судьба привела их в Гнилые земли. И дальше, в неизвестные края, попасть куда можно было, осмелившись пересечь бескрайнее полотно то ли моря, то ли небосклона. Был день, была ночь, и мир вращался вокруг птички, и ветер подпевал ее бесконечной песне. Пока не разошелся, не закружил сам себя, не раззадорил. Небо упало, море поднялось в бешеном вихре. И птичка потеряла перья и свободу и стала Айсэт, погружающейся в пучину, из которой раздались голоса: «Утонешь. Утонешь. Ты наша, всегда наша. Ни огонь, ни земля – воды твое пристанище. Как всех дочерей, что покидают родной дом и ищут лжи».

Голоса смешивались, сбивались и получали форму. Из темноты выступила тьма. И в ней Айсэт видела себя, без конца тонущую и взлетающую.

Она пришла в сознание на узкой постели в отеческом доме. Тонула вовсе не в водах, а в объятиях матери. Слышала не чужие голоса, а напевы Гумзага.

«Что же показали тебе голоса? Что спросили?» – не унимался жрец.

«Они спросили о моем пятне. И показали, какой я была бы без него» – так она в первый и единственный раз соврала учителю.

А потом начались припадки. Ведь любой человек носил за собой тень.

Айсэт проваливалась в разные тени и разные воды, горькие и сладкие, теплые и холодные, и всегда краем сознания ловила отголосок глубины болота, открывшей ей все эти бездны.

Глубина Дымука оказалась милостивой. Дала знать, что усилия Айсэт не принесут мальчику долгую и счастливую жизнь, но все же отпустила его. Подарила Дымуку и Чаж несколько лет, пусть разделенных расстоянием, но связанных любовью. Глубина, которая окружала отца и мать Айсэт, хранила молчание. Не обнадеживала, не выпрашивала у Айсэт разрешения ускорить час, когда сможет принять две души, не пугала более тяжелой судьбой. Поманила совсем недавно, в апрельский день, полный щебета птиц, шепнула одно: «Скоро». И Айсэт стала избегать родительских теней и без конца перебирать в уме заговоры, а в мешках – травы.

Но пришел май и привел за собой не призрачный, но настоящий недуг. И тени в водах заголосили: «Они наши».

Первым заболел отец. Он, в отличие от Айсэт, не скрывал, что долго и без толку бродит по кромке леса, по кольцам болот, в тоске и раздумьях. Воин, охотник, мужчина ходит там, где сердцу спокойнее. Никто больше не называл Калекута пришлым, но в последнее время он все чаще рассказывал Айсэт о месте, где они с Дзыхан жили до того, как перебрались в Гнилые земли. Что согнало семью, где вот-вот должен был появиться ребенок, из прекрасного села, раскинувшего дворы на зеленой равнине, у подножия гор, покатых как плечи великана и поросших курчавыми лугами, на которых козы наедались вдоволь? Что заставило внука старейшины, молодого воина, который любил свою саблю и верный кинжал, ценил традиции и чтил мудрость деда и советы отца, оставить дом и найти пристанище среди незнакомого леса и клыкастых скал, в которых правили суеверия и запреты? Калекут ни словом не обмолвился о причинах такого решения, но глаза его то и дело заполнял туман воспоминаний. Об отце и деде, о жеребце по кличке Таир, о славном прошлом аула, который сумел отразить набег врагов в стародавние времена, подарившие ночному небу созвездие Семерых Братьев[5] – ярчайшие на небосклоне. Айсэт верила отцовской тоске, принимала его сказки о великих битвах, что потеснили звезды, и тревожилась его дрожащим рукам и каплям пота на высоком лбу. Калекут вздыхал и все реже снимал со стены кинжал, реже надевал тончайшую кольчугу, выкованную кузнецом из его прошлого. Реже ходил в лес, реже вставал с постели.

«Не стоит беспокоить отца, – советовала мать. – Он не Олагай, не даст тебе колдовать… – мать исправлялась быстрее остальных, кто произносил подобные слова, – лечить. Он обратится к Гумзагу, дочка, если посчитает нужным».

«Я могу помочь, ты знаешь, – протестовала Айсэт. – Он тяжело дышит и плохо ест. Ты не можешь не замечать, мама».

Конечно, мать замечала. И несвязную речь, и сухие пятна на коже, и то, как стали заплетаться опухшие ноги Калекута, когда он обходил улья и бесценные свои деревья, которые любил так же сильно, как жену и дочь. А возможно, что и сильнее. И то, как Калекут стал смотреть на нее и Айсэт. Он узнавал их, даже погруженный в воспоминания, но взгляд его ожесточался, и отец отворачивался, стоило кому-то из них задать вопрос. Айсэт перестала спрашивать: «Сколько дней вы шли от дома до Гнилых земель?», «И вправду там текло сразу тридцать три водопада?», «Ты справился с волком, отец?», «И тут родилась я?». Раньше она повторяла их с отцом игру, но теперь Калекут морщил нос и отгонял дочь от себя резким «довольно».

Отец не позвал Гумзага, он слег, рухнул между пчелиных домиков, и мать с трудом затащила его в дом. Он больше не мог возражать заботе Айсэт, голос его затих до едва слышимого бормотания. Сперва он часто просил растирать ему ноги и куда чаще – молчать, не обременять его причитаниями. Но прошла пара дней, и он сам замолк. Почти все время дремал, с хрипом вдыхая и выдыхая воздух, а когда дремота отступала, бился головой о тонкую стену их жилища. Он не позволял себе стонать.

Дзыхан подкосило через три недели. Она готовила похлебку – водянистую кашу с овощами и зеленью, пока Айсэт молола зерно на ручной мельнице. Мать коротко застонала и упала. Длинная ложка ударилась о котел и стукнулась о грудь Дзыхан, разбрызгав горячую кашу. Айсэт кинулась к матери, оттерла ей лицо и платье, оттащила на женскую сторону, отделенную от общего пространства красной шалью, расшитой золотом. В этой шали родители принесли новорожденную Айсэт в новый дом.

Болезнь пробралась в еще такое стройное и гибкое тело матери и, отняв слова у Калекута, отдала их Дзыхан. Когда жар поднимался, Дзыхан приходила в волнение.

«Они кричали… – бредила она, – и собаки гнали… страх пробирал до костей, а ноги стерлись в кровь. Я плакала, плакала…»

Айсэт смачивала ей губы – мать отказывалась пить, – натирала спину маслом, выводила целительные напевы, готовила настойки и сладкую пасту[6], которую Дзыхан особенно любила.

«Она не дышит, Калекут… не кричит. Где ты, Калекут? Почему ты оставил меня?»

Когда лихорадка отступала, мать пыталась встать, твердила, что надо работать, что ее ждет корова и она не взбила масло. Но кровать не отпускала: стоило приподняться, как Дзыхан вскрикивала от боли и плакала.

«Они выкручивают мне руки, опять, опять, дочка! Ты должна помочь, вот она, возьми…» – память путала Дзыхан.

Отец скрючивался на постели, прятался от криков жены. Айсэт то и дело меняла взмокшие одеяла и простыни.

Иногда болезнь ослабляла хватку, мать и отец на некоторое время становились прежними. Айсэт радовалась, что сумела найти правильный заговор, и твердила воде в родительских тенях: «Ты не знаешь». «Ты не знаешь», – сказала она теням матери и отца, которые подкрадывались к ней. «Ты не знаешь», – шепнула она тени Дымука, открывшей ей горькую судьбу мальчика. «Ты не знаешь», – впервые сказала она голубой горячей воде болота, из которой сумела выйти. Она повторяла заученные у Гумзага слова и свое короткое заклинание и выбралась из морока. Вода осталась с ней навсегда: во всех людях и всех недугах, но Айсэт все еще выплывала, чтобы там ни обещали голоса.

Считалочка обычно придавала сил. Айсэт проскакивала мимо старой кузни, которая по традиции располагалась возле каменного дома, касалась верхней плиты испыуна, всегда влажной от дыхания болот. Заглядывала в темное око и углублялась в узкую прореху у подножия гор. Шла, отыскивая у валунов нужные травы. Взбиралась по руслу ущелья, туда, где огромные пологие камни превращались в скалы, и выше – к могучему дубу, невесть как выросшему на скале. К пещере, куда приходить разрешалось раз в году. Там Айсэт прижималась спиной к дереву, просила его поделиться силой и мудростью и вглядывалась в полумрак пещеры. Ветви дуба украшали разноцветные ленты, яркие и потускневшие. Их подвязывали в Ночь Свадеб. На одной ветке висел большой деревянный треугольник, по нижней грани его с нанизанных бусин покачивались три треугольника поменьше – оберег от зла, которое правило в Гнилых землях. На стволе цвел вырезанный трилистник креста – главный лепесток устремился вверх, к солнцу, что терялось в густой кроне.

Утро освещало вход в пещеру, но по стенам стелилась тьма, не желавшая уступать свое убежище. Айсэт гадала, насколько глубоко и широко проложила пещера путь внутри гор. И разделяла ее желание укрыть свою глубину от дня: он безжалостно сдергивал покров тайны, указывал на слабости, бросал в глаза уродства. Пещера хранила тишину и принимала молчание Айсэт, вытягивая из нее обидные слова и перешептывания, которые мучили сильнее болотного смрада. Она смогла простить Чаж, чей разум затмил страх за больного сына, но не сумела найти оправданий для Олагая. Мысли раз за разом возвращались в темный дом старика.

«Убери от меня эту меченую», – хрипел Олагай жене.

Айсэт приносила мазь, объясняла Гошан, как правильно натереть грудь и спину мужа, покрытые фурункулами, и травы, чтобы справиться с зобом. Слишком уж часто она туда приходила, глаза устали не замечать, а уши – не слышать!

«Не поднимай на меня бесстыжего взора, – требовал Олагай. – Жена, Гумзага зови! Неужто у него не счесть дел, у старого дурня, что он подослал ко мне меченую девчонку?»

Речи старика не менялись.

«Я позвала Айсэт, муж. Не гневайся. Гумзаг хорошенько обучил ее. – Гошан всегда стояла у ног старика. – Третий день к тебе приходит, ты уж и жаловаться меньше стал».

«Потому и пускаю ее, что ведьма. Не будь ведьмой, ни за что не подпустил бы к себе девчонку. – Зоб Олагая не мешал ему возмущаться. – Гумзаг что угодно скажет, лишь бы самому не сходить с верхней части деревни на нижнюю».

Он снова принимался бубнить обережные слова.

«Не слушай его, дитя, – просила тетушка Гошан, выпроваживая Айсэт сегодня. – Сколько дней еще лечить будешь?»

«Два дня нужно, тетушка, не больше. Должен выйти гной».

«Как хорошо! – всплеснула руками тетушка Гошан. – Ты мази приноси в следующий раз побольше, хорошо? И оставляй у порога. Хорошо? И в глаза дядюшке Олагаю не смотри, хорошо?»

«Хорошо», – равнодушно ответила Айсэт.

Она бы вовсе не смотрела на Олагая. И без того не разговаривала с ним, как полагалось воспитанной девушке, только с тетушкой. Зато Олагай буравил ее тяжелым взглядом. Пока Айсэт находилась в его доме, он не сводил с нее покрасневших глаз. Айсэт не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть согнутый старостью палец, указывающий на нее.

«Меченая».

Глаза старика краснее ее пятна на лице, но в отличие от застарелого кашля и новой напасти, из-за которой все тело его покрылось фурункулами, метка Айсэт не переходила на других людей.

«А то и Дзыхан проси приносить нам мазь, хорошо?» – продолжала Гошан. Будто это не она весь день зазывала Айсэт.

«Хорошо, – сказала Айсэт, но тут же осеклась. – Маме нездоровится в последнее время».

«Кашель? – тут же встревожилась Гошан. – Муж мой так слаб грудью».

«Нет, – Айсэт нахмурилась. „Если бы кашель. Все травы знаю, ни одна не сгодилась“. – Ноги болят», – Айсэт выбрала ответ, который устроит тетушку Гошан.

«Что поделаешь, – вздохнула та, – старость и болота все отнимают у нас. И красоту, и молодость, и здоровье. – Тетушка Гошан тоже не смотрела в лицо Айсэт, пробежала взглядом по пятну, и ей вполне хватило. – Ты береги себя, дочка».

«Дочкой» Айсэт называли, когда знали: без ее помощи не обойтись. Перемены происходили почти мгновенно, стоило кому-то в деревне захворать. Они переставали шептаться, когда Айсэт проходила мимо, окликали ее по имени, подбегали, брали за руки, заглядывали в глаза. Старшие женщины бесцеремонно убирали прядь волос со лба Айсэт под шапочку, гладили по плечам, приговаривая, какую хорошую девочку подарила аулу Дзыхан, какая замена растет старому Гумзагу.

«Ты прости им. Вот так возьми да и прости все, что говорят и еще скажут. Люди всегда треплют языком, а как прижмет беда, забывают, о чем болтали», – Айсэт повторяла про себя слова Гумзага, единственного, кроме матери с отцом, кто смотрел ей в глаза без страха. Но следовать наставлению Гумзага не удавалось. Из «дочки» Айсэт снова и снова становилась «меченой ведьмой», «девчонкой, возомнившей себя целителем», «дурочкой, бродящей по лесу».

– Что еще я ждала? – в одиночестве у пещеры Айсэт разговаривала сама с собой. – Что они кинутся мне в ноги? Или что Чаж назовет меня сестрой, а тетушка Гаши – если не дочерью, так племянницей? Отнесут учителю оговоренную плату, и хорошо. Он любит копченое мясо.

Айсэт могла бы сказать, что почти всегда разговаривала сама с собой, потому что одиночество было ее частым спутником. Но дома дурные мысли вытеснял аромат очага, мамины руки, пахнущие мукой, и ее сказки. Об одноглазом великане, которого обманул хитроумный воин. О быстроногом коне, обогнавшем зимний ветер, чтобы принести весну. О волшебной свирели, способной создать и разрушить мир. Мать заплетала Айсэт три косы, а Айсэт прятала лицо в ее ладони, чтобы прикрыть ими метку, и представляла себя Сатэней[7], рожденной в загробном мире, но принесшей жизнь и солнечный свет народу, частью которого стала. Мама говорила о том, как любит дочь, какой чудесной женой она станет и как придет день, когда весь аул будет превозносить мудрость и умения Айсэт. «Они поймут, сколько добра ты делаешь», – Дзыхан успокаивала дочь как могла.

Айсэт возражала ей: «Нет, мама. Учитель говорит, что нельзя ждать благодарности. Говорит, что благодарность для людей тяжкое бремя. Если можешь сделать что-то хорошо, сделай, помоги. Не жди доброго слова или доброго взгляда. Радуйся тому, что отдаешь, не тому, что принимаешь. Поймут или не поймут – все это не важно, мама. Учитель твердит, что я должна усвоить это».

Она верила, что усвоить получилось, и убеждала себя, что куда важнее нежные материнские руки и суровый взгляд отца. Скупые на слова, родители прижились в Гнилых землях и изо всех сил старались сделать свою дочь частью общины. Они расстраивались, как расстраивался и Гумзаг, когда Айсэт все же вскидывала непокорную голову, ожидая от судьбы чего-то другого. А чего именно – объяснить не могла. Не говорить же им про птичку, которой она обернулась!

Порой у Айсэт выходило соглашаться с мудрыми советами Гумзага, порой она чуть ногой не топала от обиды. В ней просыпалась совсем маленькая девочка, что бегала от взрослого к взрослому и заглядывала в их недовольные лица, старательно корча рожи. Вдруг рассмеются, погладят по голове и ласковым тоном скажут: «Пойди поиграй». «Пойди поиграй в сторонке», – говорили они пританцовывающей Айсэт. «Твоей девочке опять заняться нечем, Дзыхан, – добавляли они матери. – Пора бы ее к хозяйству приучать». Дзыхан приучала Айсэт к хозяйству с четырех лет, но той хотелось чего-то большего. Одобрения?

– Старость – хороший помощник знахарю, – говорила себе Айсэт. – Я приму и это и перестану искать благодарности, когда покроюсь морщинами, когда одиночество станет моим верным спутником, а долгие думы заменят родительские наставления.

Гумзага, почтенного старца, сына жреца и внука жреца, всегда старались одарить лучшим куском, отложить для него шерсти, сшить мягкий пояс или теплые чувяки для старых ног. Кузнец Гуч, еще один сосед Калекута и Дзыхан, украшал железные наконечники посоха Гумзага затейливой гравировкой, зная, как жрец ценит искусные узоры. Дубовыми листьями, или виноградной лозой, или узлами, петли которых подсказывал ему жрец. А сына своего, Тугуза, отправлял носить Гумзагу подарки от жителей аула. К Айсэт он Тугуза не отправлял. Напротив, всячески отговаривал от встреч со странной девчонкой. И Айсэт почти забыла, что в детстве они с Тугузом затевали игры у границы леса. Почти.

Гумзаг принимал благодарность с медленным кивком, разглядывал дары – хороши ли. О тяжком бремени он не вспоминал. И люди тоже не испытывали тяжести, восхваляя его. Гумзаг был стар и мудр. Ничего, и она станет такой. Жреца почитали и побаивались. И ее будут. Со временем.

– Зато тетушка Гошан обещала сыру дать, – подбодрила взрослая Айсэт младшую себя, выглядывающую из-за куста ежевики. – Она добрая женщина.

«Пусть даже просила тебя больше не заходить в дом, – напомнила малышка Айсэт внутри нее. – И Чаж попросит, станет Дымуку легче – и она закроет перед тобой двери. Никто не хочет с тобой играть».

– Болезнь открывает любые двери, – возразила Айсэт, – а я просачиваюсь следом.

«Но болезнь влезает под кожу, соединяется с кровью, пробирается в разум, а ты захлебываешься чужими тенями и молишь богов помочь».

– Они мне помогают, – заверила Айсэт лесные шепоты, норовящие занять место ее внутреннего голоса.

«Тогда молись усерднее, чтобы они помогли и твоим родителям».

Со временем маленькая Айсэт все же научилась смирению и реже обращала лицо к людям. Когда пламя вспыхивало в ней, щека, и без того горячая, нагревалась как котел над очагом, и Айсэт убегала в лес. И в чаще была какой захочет. Пела, кричала, плакала, говорила. Беседа с лесом успокаивала, Айсэт избавлялась от обид и повторяла, как учил Гумзаг: «Травы, заговоры, тепло. И болезнь отступит».

Но порой она совершала немыслимое. Вставала у зева пещеры и вслушивалась. Айсэт ловила тишину пасти пещеры Безмолвия, забывая о том, кто заперт в ней. Говорили, что пещера поедает звуки. Говорили, войдешь в нее – и она съест голос, биение сердца, мысли, дыхание. Съест все, что рождает звук. А если запоешь, тишина пещеры набьется в рот, почернит зубы, а в голову вольет безумие. Сюда поднимаются раз в году, в назначенную ночь, девушки, которым наступил срок. Никто больше не карабкается по ущелью, не скользит по камням, не стремится забраться на пологий уступ, на котором ждет раскрытая пасть пещеры, не дышит ее мраком. А Айсэт все ходит и ходит к пещере, и об этом тоже говорят в деревне. Потому что в Гнилых землях не скроешь ни мыслей, ни поступков. Но у пещеры нет шепотков, смешков и заговоров от сглаза ведьмы.

Лес не выкрикивал ей в лицо обвинения в глупости, в пустой вере, в непринятии знаков. Лес не заставлял хранить молчание, не давал советов, не просил проявить мудрость. В дни, когда душа Айсэт стремилась вырваться из тела за пределы Гнилых земель, он показывал ей птиц, парящих в высоте. Когда думала об отце и матери, выводил к ней тонконогого олененка с белым хвостиком, за которым следовала его заботливая мать. Когда утрачивала веру в свои силы, позволял мельком заметить кудрявую голову, увенчанную крутыми рогами. Выводил к ней могучего зубра и тут же скрывал его огромное тело тенью среди деревьев. Лес обращал ее внимание на возню мышей под корнями, на спящих сов, даже в дневном сне охраняющих свои границы, на брехание шакалов, плачущих о жалкой доле, на вой волков, никогда не ропщущих на судьбу. Позволял ей успокоиться и вести разговор с его шорохами, скользящим по макушкам деревьев ветром, с птицами, что устраивали гнезда и кормили птенцов.

С Кочасом, уставившимся на нее с ветки.

Глава 2. Горный дух

Рысь, сова и подглядывающий Кочас – три встречи ожидали Айсэт в ее вылазках в лес в предрассветный час. Совам Айсэт радовалась, их золотые глаза хранили чащу. Птицы садились на верхние ветки и вертели круглыми головами, не крадется ли среди кустарников злой дух, подбираясь ближе к деревне, не нарушит ли он покой людей. Сова расправляла крылья и покрывала деревню снами. «Спи, малыш, кричит сова, золотая голова. Утром солнышко взойдет, сны сова твои возьмет», – напевали матери. С восходом солнца совы прятались в густых ветвях, и Айсэт считала застывшие коричневатые идолы, оберегающие людские сны в дневные часы.

Рыси тоже прятались на деревьях. Поднимешь голову, а над тобой развалилась пятнистая охотница и водит ушами с кисточками, решает, кто вторгся в ее владения – сестра или жертва. Гумзаг рассказывал, что раньше рыси частенько становились добычей жрецов. В пятнах на шкуре разглядывали они рисунок звезд, что не могли увидеть подслеповатыми глазами. И будущее будто бы вырисовывалось так же четко, как и во внутренностях, которые извлекались ловким ударом ножа. Рыси стали прятаться от людей, сливаться с густотой крон, а глаза их вобрали игру бликов солнца в листве. Айсэт ловила себя на мысли, что она хотела бы обернуться рысью и раствориться в лесной глуши. А после забраться высоко в горы и заглянуть за их вершины. Но прятаться с ловкостью рыси удавалось третьему ее спутнику, самому постоянному и самому неожиданному.

– Н-еста, – прогнусавил Кочас, – Кочас н-нашел.

Он цеплялся за ветку руками и ногами, а голову свесил вниз, изогнув слишком длинную шею. Как огромная голова держалась на такой тонкой шее? Как глаза видели что-то, утопая под выступающим лбом и косматыми бровями. Если действительно бродили когда-то по их землям карлики-испы, то они явно забыли свое дитя, похожее на них всем: поросшими жесткими волосами головой и телом, выгнутой грудью, огромными кулаками и ступнями и крошечным ростом. Испы седлали зайцев и бесшумно сновали по лесу, наводя ужас на великанов, живущих в горах. Кочас и без зайца пугал народ. Особенно когда беззвучно следовал за ними по аулу, а после налетал, толкал в поясницу и гаркал скомканные в непослушном ритме словечки прямо в ухо.