Отроческие годы Пушкина

Глава XIX

Стихотворные шалости

Боевая гроза прошла, громы орудий смолкли. Взбудораженная извне лицейская жизнь попала опять в старое русло и потекла по-прежнему – ровно, невозмутимо, журча лишь слегка по временам от встречных небольших подводных камней или от налетного утреннего ветра!

Так, между прочим, оживлению однообразия школьного быта немало способствовало открытие в 1813 году профессором Гауеншильдом приготовительного заведения к лицею. В первое время заведение это помещалось в наемном доме, в предместье Царского Села – Софии; но вскоре оно было переименовано в «благородный лицейский пансион» и переведено в казенный дом рядом с лицеем, после чего лицеисты с пансионерами виделись ежденевно. В числе пансионеров в том же 1813 году был принят и младший брат Пушкина, Лев. Совсем оторванный до тех пор от родной семьи, Александр, понятно, был немало рад этому, но, подобно другим лицеистам, находил нужным относиться к «мальчишкам»-пансионерам, в том числе и к младшему своему брату, с покровительственным снисхождением. Ведь те и двух строк-то рифмованных связать не умели!

А поэтические опыты самих лицеистов все продолжались. К тому же возбужденная в них отечественною войной восторженная любовь к родине сблизила их еще более, как бы сроднила между собой, и в новом лицейском журнале «Юные пловцы» уже мирно уживались прежние литературные соперники: Илличевский и Пушкин. Впрочем, первому из них по-прежнему отдавалась пальма первенства как товарищами, так и профессором Кошанским. В стихотворстве на заданные темы, где требовалось не столько вдохновение, сколько запас рифм, он действительно опережал Пушкина, и упрочению его славы по этой части немало способствовал следующий случай.

Однажды на уроке «стихотворных упражнений» лицеисты должны были описать восход солнца. Самый простоватый и малоспособный из них, Мясоедов, перещеголявший товарищей разве только в одном – в обжорстве, чем заслужил себе кличку Мясожоров, обратился шепотом к общепризнанному уже поэту Илличевскому, сидевшему впереди него:

– Будь друг, Олосенька, выручи! Одну-то, первую строчку я сочинил, но дальше, хоть убей, ни с места…

Тот принял от него из-под лавки тетрадь, прочел написанное, минутку подумал, усмехнулся и живо дописал четверостишие.

– На, получи! Но, чур, не пенять.

– Спасибо, голубчик! – искренно поблагодарил Мясожоров и в радости своей, что так скоро устроил дело, не дал себе даже труда перечесть приписку, а с торжествующим видом замахал по воздуху тетрадкой.

– Николай Федорыч, и я настрочил-с!

– И вы? – изумился Кошанский. – Вы, Мясоедов, сирый и убогий, туда же воссели на крылатого Пегаса?

– А что же-с? Отчего бы и мне на нем хоть раз не прокатиться?

– Правильно, бывает, что и блоха закашляет, что и курица петухом запоет. Лишь бы не выпасть вам из седла. Покажьте сюда.

Профессор только заглянул в тетрадку, как закусил губу, чтобы не выдать своей веселости; прочитав же еще раз, остановил на минутку глаза на Илличевском и обратился затем опять к самозванному автору стихов:

– Итак, эти стихи, Мясоедов, говорите вы, вашего собственного изделия?

– Собственного-с! – был самодовольный ответ.

– И мысль, в них выраженная, также ваша?

– А то как же-с?

– Поздравляю! До сей поры, государи мои, весь мир ученых был иного мнения, изволите видеть, что солнце может восходить с одной лишь стороны света – с востока. А ныне оказывается, что мнение это превратно. Достойному нашему молодому ученому, синьору Мясоедову, принадлежит честь открытия сего великого феномена:

Грядет с заката царь природы…

Весь класс залился смехом, а наивный Мясоедов, лишь теперь смекнувший, что опростоволосился, покраснел, но не только не упал духом, а напротив, – до ушей осклабился и огляделся кругом.

– А что, не остро разве?

– Остро, но обоюдоостро, – осадил его тут же профессор, – стих этот вы просто-напросто украли.

– Украл?

– Да, синьор, у синьоры Буниной, доморощенной тоже поэтессы, у коей одна элегия начинается точно так же:

Блеснул на западе румяный царь природы…[18]

– Значит, все же не совсем так, как у меня! – обрадовался уличенный поэт-воришка. – А остальные три строки зато уж как есть мои.

– Так ли?

– Чтобы мне провалиться на этом месте!..

– Ой, провалитесь… Читать дальше или нет?

– Читайте.

– Сама себя раба бьет, что не чисто жнет. Я умываю руки. Итак:

Теперь стекла в окнах задребезжали от громогласного хохота молодых слушателей.

– Ай да Мясожоров! Отличился!

Самодовольная улыбка на губах Мясожорова так и застыла в виде кисло-сладкой гримасы.

– Вот это, точно, остро, – заговорил опять Кошанский. – Недаром соученики ваши загрохотали. Но в сей последней остроте вы неповинны, яко младенец новорожденный. Виден сокол по полету. Прибавка оная ваша ведь, Илличевский, а?

– Моя, каюсь, – не без тайной гордости сознался подлинный автор.

– За поведение надлежало бы вам баллика два сбавить. Ну, да экспромт ваш был столь изряден, что на сей раз грех вам отпущается: грядите с миром.

Такой успех случайной шутки до того поощрил Илличевского, что он с этого времени стал преимущественно упражняться в подобного рода стихотворных шалостях; а Мясоедов, с своей стороны, позаботился дать ему для того еще новую пищу. Желая отплатить насмешникам-товарищам и доказать им, что он может, коли захочет, и сам сложить пару-другую рифмованных строк, Мясоедов написал целую басню «Ослы». Но басня эта, прочитанная им вслух в классе Кошанского, вызвала со стороны последнего вместо похвалы только следующую нелестную цитату из Державина:

С этих пор чуть только, бывало, Мясоедов разинет рот, чтобы высказать что-нибудь, – его перебивали словами:

А Илличевский, успевший, как уже сказано, заявить себя искусным рисовальщиком, в ближайшем же номере нового лицейского журнала «Лицейский мудрец» нарисовал карикатуру, изображавшую Мясоедова в дурацком колпаке с ослиными ушами, и с следующей подписью внизу:

Марушкин-Мясожоров, однако, вкусив раз от древа поэзии, не думал еще сложить оружие и знай продолжал кропать басню за басней. Когда же и эти не нашли себе хвалителей и издатели «Лицейского мудреца» наотрез отказали ему принять их в свой журнал, непризнанный поэт тщательно перебелил свои писания в особую, нарядную тетрадь, которую озаглавил:

Илличевский и тут не дал ему покоя, и в следующем номере «Мудреца» появилась такая эпиграмма:

И прочие лицейские сочинители пустились теперь взапуски с Илличевским строчить эпиграммы; но только Пушкин один мог соперничать с ним; стихотворные шутки его были нередко еще более тонки и колки, чем у Илличевского.

К сожалению, дело не ограничилось эпиграммами. На мотив облетевшей в 1812 году всю Россию патриотической песни Жуковского «Певец во стане русских воинов» лицеисты стали распевать новую, собственного сочинения «национальную песню», в которую, само собой разумеется, угодил опять-таки профессор-немец Гауеншильд. Он вошел однажды в класс вместе с директором в ту самую минуту, когда шалуны под управлением Гурьева распевали хором сатирические куплеты, сочиненные ими на его счет. Гурьев, стоя на кафедре, махал в такт руками, как дирижерской палочкой.

– Вы сами теперь изволите слышать, ваше превосходительство! Что прикажете делать с этими сорванцами? – обратился Гауеншильд по-немецки к директору, трясясь от негодования, как в лихорадке.

Малиновский окинул школьников печальным взглядом и объявил затем:

– Как мне ни прискорбно, господа, воспретить вам заниматься поэзией, тем более что между вами, как уверяет Николай Федорыч, есть недюжинные таланты (взоры его скользнули при этом по Илличевскому и Пушкину), но я вижу, что ничего иного не остается. Впрочем, окончательное решение вопроса будет зависеть от конференции.

– И только-то, ваше превосходительство? – возразил Гауеншильд.

– Безусловное воспрещение писать стихи и издавать журналы, поверьте мне, господин профессор, будет им чувствительнее лишения всяких сладких блюд. А теперь вы, Гурьев, пожалуйте-ка сюда на расправу.

Спрятавшийся за кафедрой Гурьев вообразил было, что про него забыли, и с самым смиренным видом выполз теперь на свет Божий.

– Сколько раз я вас предупреждал, Гурьев, но вас, видно, как кривое дерево, не выпрямишь.

– Да что же я такое сделал, Василий Федорыч? Помилуйте! – плаксиво отозвался Гурьев.

– Как что вы сделали? Вы стояли на кафедре и в такт размахивали руками!

– Размахивал, потому что упрашивал товарищей не петь этих дерзких куплетов…

– Вот что я вам скажу, Гурьев: шалить в вашем возрасте извинительно; но лицемерить, лгать старшим в лицо и сваливать еще вину свою на других – бесстыдно и достойно примерного наказания. Вы в настоящем случае явно были первым зачинщиком, и поступок ваш также будет передан на суд конференции.

Такая непривычная со стороны добряка Малиновского строгость совсем ошеломила Гурьева; он вдруг разрыдался и готов был обнять ноги директора, чтобы только вымолить прощение.

– Мы все ведь виноваты, Василий Федорыч! – вступился тут Пушкин. – Простите и его на этот раз.

– Простите его! – подхватили прочие.

– Хорошо, так и быть, в последний раз, – смягчился, по обыкновению, Малиновский. – Но повторяю вам, Гурьев: берегитесь вперед!

Конференция при обсуждении предложения директора – воспретить впредь лицеистам писать стихи и издавать журналы – почти единогласно утвердила его предложение. Двое только – Кошанский и Куницын – старались выгородить поэтов, но в конце концов остались при «особом мнении». Им же лицеисты были обязаны, что к осени 1813 года строгая мера была негласно отменена. Тогда же был снят запрет и со спектаклей. В первом из них, устроенном в день лицейской годовщины, 19 октября 1813 года, приняли участие как Дельвиг, так и Пушкин.

Глава XX

Литературные розы и тернии

А что же делала в течение запретного времени пушкинская Муза?

Она поневоле смирилась, но не бездействовала. С наступлением весны 1813 года прежние прогулки двух друзей-поэтов в тенистых аллеях царскосельского парка возобновились, а с ними и нескончаемые беседы о поэзии древней и современной. Одно время к ним примкнул было, или, вернее, навязался, еще и третий стихотворец, Кюхельбекер. Восторженный почитатель романтизма, процветавшего тогда в Германии, он успел уломать Дельвига сообща с ним перечесть идиллии Геснера, баллады, оды и элегии Гёте. Но когда они приступили к «Мессиаде» Клопштока и имели неосторожность пригласить к участию в чтении и Пушкина, искусственная напыщенность творца «Мессиады» дала Пушкину такой богатый материал для колких замечаний, что Дельвиг сам заразился его насмешливостью, а Кюхельбекер с негодованием махнул на обоих рукой.

Пушкину, впрочем, было теперь вообще не до чужих писаний. От забившей его раз писательской лихорадки у него, как говорится, руки зудели: ему непременно надо было сочинять во что бы то ни стало, но только не какие-нибудь эпиграммы или бывшие тогда в моде «послания».

– Я чувствую в себе какую-то сверхъестественную силу! – сознавался он в минуты откровения Дельвигу. – Знаешь, вот как этот древний богатырь русский Святогор, который хотел укрепить в небе кольцо на железной цепи, чтобы за цепь ту перевернуть всю землю, – так точно и мне хотелось бы создать что-нибудь такое, чтобы весь мир ахнул! Трехтомный роман, что ли, пятиактную ли драму… Вот что, брат барон: напишем-ка что-нибудь в компании.

– Что ты, Господь с тобой! – испугался Дельвиг. – И без меня найдешь себе немало компаньонов. Вот Яковлев, например, говорил мне как-то, что смерть хотелось бы сочинять вместе с тобой, но что не знает, как к тебе подступиться, потому что ты слишком горд…

– С чего он взял? Так ты, Тося, напрямик отказываешься?

– Да, уж избавь меня, душа моя, а Яковлеву ты доставишь большое удовольствие.

– Ну, нечего делать, попытаюсь хоть с ним.

Не прошло и месяца, как по рукам лицеистов стала ходить новая комедия «Так водится в свете», сочиненная компанией «Пушкин и Яковлев», а осенью, в один из царских праздников, она уже была разыграна на лицейской сцене.

Между тем Пушкин готовил товарищам новый сюрприз. С каким-то лихорадочным усердием перелистывал он по целым часам имевшиеся в лицейской библиотеке нравоописательные и философские сочинения и нередко поражал приятелей то любопытными подробностями о быте кочующих народов, то кудреватыми учеными фразами.

– Откуда это у тебя? – недоумевали те.

Он только таинственно улыбался и отвечал коротко:

– Когда-нибудь да узнаете.

– Пушкин что-то грандиозное затевает, – шепотом передавали друг другу лицеисты.

«Грандиозное» действительно назревало, и доктор Пешель первый удостоился проникнуть в тайну. Пушкин встретился с Пешелем с глазу на глаз в коридоре и обратился к нему с убедительной просьбой отослать его в лазарет. Доктор пощупал у него пульс, потом взял его голову в руки и повернул лицом к свету.

– Гм… Пульс как будто лихорадочный, глаза тоже… Покажите-ка язык.

Мальчик едва не фыркнул ему в лицо.

– Да нет же, доктор…

– Покажите язык, говорю я вам!

Пушкин на вершок высунул язык: весь он был точно вымазан черной краской или сажей. От такой неожиданности доктор даже отскочил назад.

– Что это вы ели? – спросил он. – Чернику, что ли?

– Ах нет, это от чернил! – расхохотался Пушкин.

– Экий ведь школьник! Чернила пить далеко не безвредно.

– Ну вот я и отравился ими. Положите меня в лазарет.

– Да вы вправду больны?

– Ужасно болен! Ой-ой, как в боку сейчас закололо!

– А мы налепим вам здоровую шпанскую мушку, пропишем две порции касторки…

– Нет уж, увольте, доктор! В лазарете я и без того живо поправлюсь.

– Понимаю теперь вашу болезнь: «febris pritvoralis»? От уроков отлыниваете?

– Нет, «febris poetica».

– Ну, от той вернейшее средство – уши надрать.

– Можете, если мой «Цыган» не удастся.

– Ваш цыган?

– Ах, проболтался! Ну да все равно, уж поведаю вам по секрету. Никто еще об этом не знает. «Цыган» – крестное имя моего будущего литературного детища – романа, ни более ни менее как в трех частях!