Рассказы для выздоравливающих
- -
- 100%
- +
– Да, – сказал Жоржик, обращаясь к Елене Ивановне. – Как же так можно убеждать человека?
– Он просто не отдает себе отчета!
– Да что вы! Это нехорошо. Разве можно не отдавать себе отчета?
– Кто, я? Я не отдаю себе отчета?
– Можно, – сказала Елена Ивановна.
Жоржик подтвердил:
– Можно.
Балтахин пожал плечами.
– Какая чепуха! Это все равно, если бы у меня не болел зуб, а ты бы стала уверять, что у меня зуб болит… Это ведь одно и то же…
– Конечно, одно и то же, – кивнул головой Жоржик.
– Ну, так вот… Значит, вы, Жоржик, согласны со мной, что ревность, как чувство субъективное, скорее всего может чувствоваться мною – ревнующим или неревнующим, – чем другими…
– Понятно, – задумчиво сказал Жоржик. – Это ясно как день.
– Да ведь он, – обратилась Балтахина к Жоржику, – может думать, что ничего не чувствует, а на самом деле в глубине души будет раздираем муками ревности.
– Да что вы? – покачал головой Жоржик. – Неужели он такой?
– Уверяю вас – такой.
– Это нехорошо, – огорчился Жоржик.
– Ну вот поговорите с этой женщиной, – воскликнул Балтахин. – Она больше меня знает: раздирает меня внутри что-нибудь или нет?..
– В самом деле, – сказал Жоржик. – Откуда вы можете это знать?
– Ах! – нетерпеливо махнул рукой Балтахин. – Женщина всегда останется женщиной!
– Да уж… это так. Эти женщины – действительно… женская логика.
– Ну вот! Ты видишь – почему же Жоржик меня понимает, а ты не можешь понять?..
– Почему? – воскликнула обиженная немного жена. – Да потому, что я тебя уже давно раскусила.
– Ага! – сказал Жоржик. – Значит, вас раскусили? Ишь ты… Его раскусили, а он сидит как ни в чем не бывало.
– Ты? Ты?! Меня раскусила? – воскликнул разгоряченный Балтахин. – Ну, знаешь ли…
– Да уж, знаете ли, – возмущенно вздернул плечами Жоржик. – Это действительно…
– Ты?! Меня?!
– Пожалуйста, без патетических восклицаний… Да! Я тебя раскусила. Ха-ха… Подумаешь, какая загадочная натура… Почему же в таком случае ты не отпустил меня на лето в имение к Кандауровым?
– А-а, батенька, – воскликнул Жоржик. – Так вот оно что? Значит, вы ее не отпустили к Кандауровым?
– Да… представьте себе, Жоржик… Я уверена – он не отпустил меня потому, что туда съезжается на лето много молодежи, студентов. Как вам это нравится?
– Возмутительно, – вздернул плечами Жоржик.
– Ну, скажите вы, человек беспристрастный! Если бы вы были женаты, как он, неужели вы бы не отпустили меня на лето куда-нибудь?
– Что вы! – сказал Жоржик. – За кого вы меня считаете. Конечно бы отпустил.
– Вот вы и поговорите с ней! – стукнул кулаком по столу Балтахин. – Она уверена, что я не отпустил ее, потому что ревную к каким-то молокососам?! Как вам это понравится?
– Кому же это может понравиться? – сочувственно сказал Жоржик. – Нравиться тут нечему.
– Ага! Вот видишь… Это в твоей голове, может быть, студенты занимают какое-нибудь место, а я, матушка моя, человек серьезный!
– Глупо! – раздраженно сказала жена. – Не забывай, что ты говоришь при постороннем человеке.
– Да, действительно… – сказал Жоржик. – Такие вещи при постороннем немножко не того.
– Ну, Жоржик, знаете, если я вижу человека, который говорит идиотские абсурды, – я и при постороннем замечу ему это…
– Спасибо за комплимент, – злобно вскричала Елена Ивановна. – Заслужила… Стоило выходить за такого человека замуж, отдавать ему жизнь…
– А в самом деле? – спросил Жоржик, оживляясь. – Зачем вы это сделали? Охота была…
– Да уж спросите… Клялся меня на руках носить, под золотым колпаком держать…
– Вот тебе… – меланхолически прошептал Жоржик. – То клялся и то и другое сделать, а потом обманул… Ох эти мужья…
– Выслушайте меня, Жоржик, – крикнул муж, цепляясь за его руки. – Ради бога… Вы должны меня понять. Она, эта вот женщина, говорит, что я клялся на руках ее носить… Да! Может быть, это и было… Но если человек мечтал носить на руках всю жизнь любимое существо, а у него потом на руках оказался мешок с отрубями, как он должен поступить?
– Ясное дело – как, – мужественно, не колеблясь, сказал Жоржик.
– Если я мешок с отрубями, – захлебываясь от слез вскричала жена, – то что же ты такое?! Что он такое, Жоржик?
– Он? – презрительно взглянув на мужа, переспросил Жоржик.
– Да, он… Мужчина… Рыцарь! Способны были бы вы, Жоржик, даже не любя женщину, назвать ее мешком с отрубями?..
– Что вы, что вы!
– А способны были бы вы, Жоржик, – воскликнул Балтахин, – жить бок о бок с нелепой женщиной и выслушивать ежедневно ее благоглупости?..
– Трудновато… – ответил Жоржик. – Это уж, знаете, нужно ангельское терпение…
– Ты вот как говоришь? – сверкая глазами и дрожа от возмущения, воскликнула жена. – Почему же ты в таком случае не разведешься со мной?
– А в самом деле, Владимир Васильич?.. Почему бы…
– Ты спрашиваешь, почему я с тобой не разведусь? Ты меня спрашиваешь – почему? Как вам, Жоржик, понравится этот вопрос?
– Да уж… вопросец…
Жена ударила кулаком по сухарнице.
– А я тебе скажу, почему ты со мной не разведешься… Потому, что через полчаса по уходе Жоржика будешь валяться у меня в ногах и просить прощения!..
– Неужели вы это сделаете? – изумился Жоржик.
– Конечно, сделает! Будет уверять в своей любви, плакать, говорить, что жить без меня не может…
– Однако… поступочки, – пожал плечами Жоржик.
– Што-сс? И вы серьезно думаете, Жоржик, что я это сделаю? Так я тебе скажу, кто ты такая: ты психопатка, больная манией величия!! Неужели вы этого не замечаете?
– Подлец! – крикнула жена и, закрыв лицо носовым платком, выбежала в другую комнату.
– Да… – сказал Жоржик. – Действительно, ваше положение тяжелое. Ну, я пойду домой. До свиданья.
– Всего хорошего, Жоржик. Заходите… Я так рад видеть вас.
– Жо-о-оржик! – донесся из другой комнаты голос Елены Ивановны. – Идите-ка сюда.
– Что прикажете? – спросил Жоржик, входя к ней.
– Ну, Жоржик? Как вы назовете эту жизнь?
– Да как же: ад!
– Можно ужиться с этим слабоумным ипохондриком?
– Ну, уж знаете – это трудно. Не очень-то уживешься тут.
– Могли бы вы поступить так с женой?
– Что вы, что вы, – возразил Жоржик. – Разве можно? Ну, я пойду. Посидел, попил чайку – и баста.
– Заходите, Жоржик! Ради бога. Я так рада вас видеть!!! Вы такой… хороший! Такой сердечный… Вы так откликаетесь.
Слепцы
Посвящается А.Я. Садовской
I
Королевский сад в эту пору дня был открыт, и молодой писатель Ave беспрепятственно вошел туда. Побродив немного по песчаным дорожкам, он лениво опустился на скамью, на которой уже сидел пожилой господин с приветливым лицом.
Пожилой приветливый господин обернулся к Ave и после некоторого колебания спросил:
– Кто вы такой?
– Я? Ave. Писатель.
– Хорошая профессия, – одобрительно улыбнулся незнакомец. – Интересная и почетная.
– А вы кто? – спросил простодушный Ave.
– Я-то? Да король.
– Этой страны?
– Конечно. А то какой же…
В свою очередь, Ave сказал не менее благожелательно:
– Тоже хорошая профессия. Интересная и почетная.
– Ох, и не говорите, – вздохнул король. – Почетная-то она почетная, но интересного в ней ничего нет. Нужно вам сказать, молодой человек, королевствование не такой мед, как многие думают.
Ave всплеснул руками и изумленно вскричал:
– Это даже удивительно! Я не встречал ни одного человека, который был бы доволен своей судьбой.
– А вы довольны? – иронически прищурился король.
– Не совсем. Иногда какой-нибудь критик так выругает, что плакать хочется.
– Вот видите! Для вас существует не более десятка-другого критиков, а у меня критиков миллионы.
– Я бы на вашем месте не боялся никакой критики, – возразил задумчиво Ave и, качнув головой, добавил с осанкой видавшего виды опытного короля: – Вся штука в том, чтобы сочинять хорошие законы.
Король махнул рукой.
– Ничего не выйдет! Все равно никакого толку.
– Пробовали?
– Пробовал.
– Я бы на вашем месте…
– Э, на моем месте! – нервно вскричал старый король. – Я знал многих королей, которые были сносными писателями, но я не знаю ни одного писателя, который был хотя бы третьесортным, последнего разряда, королем. На моем месте… Посадил бы я вас на недельку, посмотрел бы, что из вас выйдет…
– Куда… посадили бы? – осторожно спросил обстоятельный Ave.
– На свое место!
– А! На свое место… Разве это возможно?
– Отчего же! Хотя бы для того это нужно сделать, чтобы нам, королям, поменьше завидовали… чтобы поменьше и потолковее критиковали нас, королей!
Ave скромно сказал:
– Ну что ж… Я, пожалуй, попробую. Только должен предупредить: мне это случается делать впервые, и если я с непривычки покажусь вам немного… гм… смешным – не осуждайте меня.
– Ничего, – добродушно улыбнулся король. – Не думаю, чтобы за неделю вы наделали особенно много глупостей… Итак – хотите?
– Попробую. Кстати, у меня есть в голове один небольшой, но очень симпатичный закон. Сегодня бы его можно и обнародовать.
– С Богом! – кивнул головой король. – Пойдемте во дворец. А для меня, кстати, это будет неделькой отдыха. Какой же это закон? Не секрет?
– Сегодня, проходя по улице, я видел слепого старика… Он шел, ощупывая руками и палкой дома, и ежеминутно рисковал попасть под колеса экипажей. И никому не было до него дела… Я хотел бы издать закон, по которому в слепых прохожих должна принимать участие городская полиция. Полисмен, заметив идущего слепца, обязан взять его за руки и заботливо проводить до дому, охраняя от экипажей, ям и рытвин. Нравится вам мой закон?
– Вы добрый парень, – устало улыбнулся король. – Да поможет вам Бог. А я пойду спать. – И, уходя, загадочно добавил:
– Бедные слепцы…
II
Уже три дня королевствовал скромный писатель Ave. Нужно отдать ему справедливость – он не пользовался своей властью и преимуществом своего положения. Всякий другой человек на его месте засадил бы критиков и других писателей в тюрьму, а народонаселение обязал бы покупать только свои книги – и не менее одной книги в день, на каждую душу, вместо утренних булок.
Ave поборол соблазн издать такой закон. Дебютировал он, как и обещал королю, «законом о провожании полисменами слепцов и об охранении сих последних от разрушительного действия внешних сил, как-то: экипажи, лошади, ямы и проч.».
Однажды (это было на четвертый день утром) Ave стоял в своем королевском кабинете у окна и рассеянно смотрел на улицу.
Неожиданно внимание его было привлечено страшным зрелищем: два полисмена тащили за шиворот прохожего, а третий пинками ноги подгонял его сзади.
С юношеским проворством выбежал Ave из кабинета, слетел с лестницы и через минуту очутился на улице.
– Куда вы его тащите? За что бьете? Что сделал этот человек? Скольких человек он убил?
– Ничего он не сделал, – отвечал полисмен.
– За что же вы его и куда гоните?
– Да ведь он, ваша милость, слепой. Мы его по закону в участок и волокем.
– По за-ко-ну? Неужели есть такой закон?
– А как же! Три дня тому назад обнародован и вступил в силу.
Ave, потрясенный, схватился за голову и взвизгнул:
– Мой закон?!
Сзади какой-то солидный прохожий пробормотал проклятие и сказал:
– Ну и законы нынче издаются! О чем они только думают? Чего хотят?
– Да уж, – поддержал другой голос, – умный закончик: «Всякого замеченного на улице слепца хватать за шиворот и тащить в участок, награждая по дороге пинками и колотушками». Очень умно! Чрезвычайно добросердечно!! Изумительная заботливость!!
Как вихрь влетел Ave в свой королевский кабинет и крикнул:
– Министра сюда! Разыщите его и сейчас же пригласите в кабинет!! Я должен сам расследовать дело!
III
По расследовании, загадочный случай с законом «Об охране слепцов от внешних сил» разъяснился. Дело обстояло так.
В первый день своего королевствования Ave призвал министра и сказал ему:
– Нужно издать закон «о заботливом отношении полисменов к прохожим слепцам, о провожании их домой и об охране сих последних от разрушительного действия внешних сил, как-то: экипажи, лошади, ямы и проч.».
Министр поклонился и вышел. Сейчас же вызвал к себе начальника города и сказал ему:
– Объявите закон: не допускать слепцов ходить по улицам без провожатых, а если таковых нет, то заменять их полисменами, на обязанности которых должна лежать доставка по месту назначения.
Выйдя от министра, начальник города пригласил к себе начальника полиции и распорядился:
– Там слепцы по городу, говорят, ходят без провожатых. Этого не допускать! Пусть ваши полисмены берут одиноких слепцов за руку и ведут куда надо.
– Слушаю-с.
Начальник полиции созвал в тот же день начальников частей и сказал им:
– Вот что, господа. Нам сообщили о новом законе, по которому всякий слепец, замеченный в шатании по улице без провожатого, забирается полицией и доставляется куда следует. Поняли?
– Так точно, господин начальник!
Начальники частей разъехались по своим местам и, созвав полицейских сержантов, сказали:
– Господа! Разъясните полисменам новый закон: «Всякого слепца, который шатается без толку по улице, мешая экипажному и пешему движению, хватать и тащить куда следует».
– Что значит «куда следует»? – спрашивали потом сержанты друг у друга.
– Вероятно, в участок. На высидку… Куда ж еще…
– Наверно, так.
– Ребята! – говорили сержанты, обходя полисменов. – Если вами будут замечены слепцы, бродящие по улицам, хватайте этих каналий за шиворот и волоките в участок!
– А если они не захотят идти в участок?
– Как не захотят? Пара хороших подзатыльников, затрещина, крепкий пинок сзади – небось побегут!..
Выяснив дело «Об охране слепцов от внешних влияний», Ave сел за свой роскошный королевский стол и заплакал.
Чья-то рука ласково легла ему на голову.
– Ну что? Не сказал ли я, узнав впервые о законе «охранения слепцов»: «Бедные слепцы!» Видите! Во всей этой истории бедные слепцы проиграли, а я выиграл.
– Что вы выиграли? – спросил Ave, отыскивая свою шапку.
– Да как же? Одним моим критиком меньше. Прощайте, милый. Если еще вздумаете провести какую-нибудь реформу – заходите.
«Дожидайся!» – подумал Ave и, перепрыгивая через десять ступенек роскошной королевской лестницы, убежал.
Я в свете
I
Я спросил:
– Куда ты собрался?
– К одним знакомым. У них званая вечеринка.
– Гм… Досадно. Я пришел провести вечер с тобой.
– Да, жаль. Но ничего не поделаешь. Я уже обещал.
– Что же я теперь буду делать эти несколько часов? – печально спросил я. – Хотел поболтать с тобой… Кто эти твои знакомые?
– Полосухины.
– Полосухины? – обрадовался я. – Скажи, пожалуйста, это не тот ли Полосухин, у которого в прошлом году дача сгорела?
– Да, тот.
– Ну, так как же! Я его знаю! Еще я тогда пожар смотрел и видел этого Полосухина – вот как сейчас тебя вижу… А знаешь что? Не пойти ли нам к Полосухиным вместе?
– Да ведь ты не получал приглашения?
– Ну так что ж такое? Не выгонят же они меня?
– Неудобно.
– Да почему?
– Ну, знаешь… В обществе ведь не принято являться в первый раз в незнакомый дом без приглашения.
– Но ведь я же не один, а с тобой.
– Да и со мной неловко.
– Ну почему?
– В обществе так не принято. Светские люди так не делают.
– Не беспокойся, голубчик, – угрюмо возразил я. – Я не хуже твоего знаю эти все светские штучки, что вот, мол, рыбу нельзя есть ножом и прочее. Но в данном случае все это пустяки – если я не вор, не пьяница, то почему же меня не принять? Что, я не такой же человек, как и ты, что ли?
Плешаков неохотно сказал:
– Как хочешь… Если ты настаиваешь – едем. Только ведь ты в пиджаке. Нужно тебе заехать переодеться.
– Да зачем же? Пиджак почти новенький… А что толку в смокинге?.. У другого, может быть, и смокинг есть, да зато портной его день и ночь плачет. Пусть меня судят не по платью, а по моему уму и воспитанию.
– Во всяком случае, – усмехнулся Плешаков, – ты получил довольно оригинальное воспитание…
– Смейся, смейся! Мне хотя не приходилось до сих пор вращаться в обществе, но во всяком случае я рыбу ножом есть не стану!
Мы сели на извозчика и поехали к Полосухиным. Я предвкушал хороший, веселый вечер и поэтому радовался как ребенок.
Насчет моего первого появления и первых приветствий у меня уже сложилось несколько планов.
Можно, во-первых, сыграть роль чудаковатого парня-рубахи и души нараспашку, игнорирующего светские условности, что придает всем его поступкам странную прелесть. Здесь допустима небольшая фамильярность, подшучивание над девицами и любезничание с дамами, что должно вызывать общий смех и восклицания: «Ох уж этот Николай Николаич… Для него нет ничего святого! Только попадись ему на язычок!»
Можно также быть печальным, томным, чтобы было видно, что мысли мои витают где-то далеко и весь светский шум не долетает до моих ушей… Или еще можно держать себя очень сдержанно, холодно, но в высшей степени вежливо, как и подобает человеку, явившемуся впервые в дом.
Конечно, в том, другом и третьем случае необходимо соблюдение светских приличий, и одинаковым образом как светскость, так и чудаковатость и меланхоличность должны удерживать меня от употребления ножа при операциях с рыбой и от прочих поступков.
– Ну вот мы и приехали к Полосухиным, – сказал Плешаков, соскакивая с извозчика. – Может, ты раздумал?
– Чего там мне раздумывать, – весело возразил я. – Не звери же они, в самом деле. Не съедят меня. Ты меня только не забудь представить.
Плешаков промолчал, и мы, поднявшись по лестнице, позвонили…
II
После полутемной передней гостиная показалась ослепительной. Я на секунду приостановился, но сейчас же, ободрившись, двинулся вперед.
– Вот это хозяйка, – шепнул мне Плешаков.
– Позвольте представиться! – сказал я, улыбаясь. – Прошу любить да жаловать. Я страшно извиняюсь за немного бестактное, так сказать… Это вторжение очень напоминает человека, который рыбу ест ножом. Впрочем, к чему эти светские условности, не так ли? Ах, сударыня… Все на свете проходит, и через сто лет, вероятно, никого уже из нас не будет на свете…
Тут же я пожалел, что не остановился на какой-нибудь определенной манере держать себя. Начал я «рубахой-парнем», продолжил «светским сдержанным аристократом», а кончил «меланхоликом».
– Ничего, милости просим, – сказала хозяйка. – Неужели вы, однако, такой пессимист, что думаете о смерти?
– Да, – вздохнул я. – Что такое, в сущности, жизнь? Какой-то постоялый двор. Все приходят, уходят. Стоит ли после этого мучиться, страдать…
Лицо хозяйки омрачилось. «Однако, – подумал я. – Пригодна ли меланхоличность для светского вечера, где все должны веселиться?..»
Я надел на себя личину чудака, всеобщего любимца, «рубахи-парня». Прищелкнул пальцами и спросил:
– А где же хозяин сего богоспасаемого домишки?
– Он в карточной комнате.
– А-а, – подмигнул я. – Променял красивую женушку на картишки. Хе-хе. Ох, приударю я за вами – будет он тогда с выигрышем!
– С каким? – бледно улыбнулась хозяйка.
– Кому не везет в любви – везет в картах! А вы будто бы не понимаете? Ох эти женщины!
Я лукаво засмеялся. Лицо хозяйки дома казалось равнодушным. Она отвернулась и посмотрела на какого-то старика, топтавшегося в углу.
«Рубаха-парень» брал свое. Я кивнул головой на старика и сказал:
– Мы как будто во фруктовом саду.
– Почему?
– Да на одном из деревьев уже выросла синяя слива.
Я думал, что она расхохочется, так как нос старика действительно напоминал синюю сливу, но оказалось, что старик приходился ей отцом, и она обиделась.
Пришлось пустить в ход всю свою светскость, чтобы выпутаться из неловкого положения. Я пригласил на помощь «сдержанного аристократа» и сказал:
– Я извиняюсь за эту шутку. Старик мне, откровенно говоря, очень нравится. Кроме того, ведь не написано же у него на лбу, кто он такой.
– Ничего, – сказала хозяйка. – Бывает. Это легко случается, если человек приходит в дом, где он никого не знает.
– Разве он никого не знает? – удивился я.
– Кто?
– Ваш папаша.
– Я говорю не о папаше. Извините, я пойду распорядиться по хозяйству.
«Сдержанный аристократ» поклонился и… сейчас же уступил место «душе нараспашку».
– Господи! Такие прелестные ручки, созданные для ласк, должны хлопотать по хозяйству… Знаете что? Скажу вам откровенно: я познакомился с вами всего несколько минут, но чувствую себя, как будто знаком десять лет. Ей-богу! Так что вы со мной не стесняйтесь. Хотите, я пойду, помогу вам по хозяйству.
– Что вы! Мне ведь придется заглянуть на кухню…
– Заглянем вместе! Эхма! Ей-богу, нужно быть проще. Вы мною располагайте… Я могу все: ветчину нарезать, бутылки откупорить…
– Да нет, зачем же. Тем более что на кухню нужно проходить мимо детской, а дети спят…
– Как! У вас есть дети, и вы, плутовка этакая, молчите? Да ведь я обожаю детей. Они сразу подружатся с большим дядей. Я им сделаю разные кораблики, бумажные треуголки… Хе-хе! Я сейчас пойду к ним повозиться.
– Извините, но это неудобно. Они уже заснули. Вообще, я думаю, что управлюсь сама…
Она быстро повернулась и ушла. «Рубаха-парень» сжался и, превратившись в «меланхолика», обратился к группе дам, сидевших в углу около пальмы.
Я подошел к ним, опустился на стул и, свеся голову, вздохнул.
– Я вам не помешаю?
Дамы умолкли и взглянули на меня.
Я подпер подбородок рукой и задумался.
Все молчали.
Я провел рукой по волосам, будто отгоняя мучительные мысли, и прошептал:
– Как тяжело!
– Что… тяжело? – спросила участливо одна из дам.
– Это все… Этот блеск и шум… К чему он? В жизни человека на каждом шагу самообман!
Две дамы встали и сказали третьей:
– Пойдем, mesdаmes. Вы не видели новую картину в кабинете? Пойдем посмотрим.
Я остался с четвертой дамой. Чутье мое подсказывало, что я наделал ряд ложных шагов и поэтому являлась настоятельная необходимость загладить все это…
Выручить должен был «рубаха-парень», но с примесью старческих покровительственных ноток, свойственных пожилому бонвивану, общему любимцу.
– Прыгаете все? – спросил я равнодушно.
– Как… прыгаю?
– Еще не замужем?
– Нет, я девушка.
– А-а… Сердечко-то, наверно, ток-ток делает…
Я засмеялся добрым старческим смешком.
– Женишка вам найти надо. Хе-хе. Буду приходить детишек нянчить. Да вы не краснейте – мне ведь можно извинить…
– Я замуж не хочу.
– Ах вы, моя козочка! Она не хочет замуж!.. Видели вы такое? Небось, когда этакий, какой-нибудь черноусый паренек прижмет к себе покрепче да поцелует…
– Послушайте! Я не привыкла, чтобы мне так говорили…
– Хе-хе! Глазеночки, как мышонки, бегают. Ну да молчу, молчу. Я ведь, мои ангелок, приличия знаю и ничего такого не скажу и не сделаю. Пошутить могу, но уж, например, рыбу с ножа есть не буду!
Читатель, вероятно, заметил, что я уже несколько раз упоминал об этом неумолимом условии, предъявляемом хорошим тоном человеку из общества. Дело в том, что из всего сложного кодекса светских условностей я знал только одну эту условность и, признаться, берег ее до ужина про запас, – чтобы за ужином одним этим приемом исправить все предыдущие ложные и неправильные шаги.
Увидев меня, распоряжающимся рыбой только при помощи вилки, всякий сразу бы понял, что все предыдущие слова и действия были только чудачеством пресыщенного аристократа.
Поэтому я очень обрадовался, когда хозяин вышел из карточной комнаты и пригласил всех к столу.
III
Я сел очень удачно: напротив хозяйки и наискосок от девицы, которая знала меня за добродушного чудаковатого старика.
Я ловил на себе их презрительные, сердитые взгляды и думал: «Ничего, миленькие. Светское воспитание не в том, что я заговорил насчет женихов или там хотел помочь хозяйке по хозяйству! А вот нож для рыбы, хе-хе… Посмотрим, многие ли из вас будут обходиться «без помощи ножа…»
Скажу прямо и откровенно: это был мой единственный ресурс, единственная надежда исправить первое неудачное впечатление, которое я иногда произвожу на людей.
От закуски я отказался и, напустив на себя манеру № 3 (сдержанный аристократизм), стал ожидать рыбы.
После закуски подали какую-то зелень и жареных птиц.
Мой сосед, отставной полковник, спросил меня: