- -
- 100%
- +
Сколько раз сердце Мусы подступало к устам, и собирался он поведать другу свои горести, но язык его сох, немел, краска заливала лицо, и он не знал, что ответить: дрожа, указывал он лишь на горы и на деревья.
Товарищи тоже не знали, что делать. Едва улучал он минуту, как, забывая про хлеб и воду, уходил куда-то, пропадал, и нужно было обойти все горы и ущелья вокруг, чтобы где-нибудь найти его задремавшим.
Один раз вот так же искали Мусу, как вдруг из-под скалы донесся голос, от которого каждый бы содрогнулся. Ветер относил голос в ущелье, а камни вторили словам.
НА МОТИВ БАЯТИАх, ангелом ты для меня была, —На земле родилась иль с неба сошла?Ты всю мою жизнь, увы, унесла,Приди же, святая, и душу возьми!Ах, душу возьми!Умру – не узнаешь, где я лежу,Не увидишь, как в сердце я меч вонжу.Истерзал мне грудь безжалостный крюк,Куда мне бежать от слез и от мук?Ах, от мук?Моя ночь – как смерть. Тоскую без сна.Как темная ночь, моя жизнь черна.Ах, ради чего же мне жизнь дана,Коль жертвой не лягу у ног твоих?У ног твоих!..Попробую ль туче тоску сказать, —Растает – не сможет тебе передать.Доверю ли слезы горам-скалам,А слезы – в сердце льются опять.Ах, льются опять!Я c ердца покой не могу сберечь,Ты душу и тело мне хочешь сжечь,О, если ты ангел, – то где ж твой меч?Рази и огнем мне темя осыпь!Ах, осыпь!..К тебе я приду, к ногам припаду,У тебя в груди свое сердце найду,Но где обрету твою красоту?Смогу ль исполнить слово свое?Ах, слово свое!Коль мне не помогут мои друзья,У тебя отвернутся они от меня,По горам пущусь, дорогая моя,Поспею на помощь, полно тужить!Ах, полно тужить!Разок увидал бы твой лик святой,Поднесла бы мне чашу своей рукой..Я с горы спущусь, надышусь тобой,Тебе пожертвую головойАх, головой!Так сказал достойный жалости юноша и преклонил голову на камень.
Солнце уже собиралось закатиться.
Агаси, тайком пошедший за другом и подслушивавший, его из-за куста, сердечно сочувствуя ему, не пожелал нарушить его сон, сел неподалеку на камень и, вперив взор в лицо своего дорогого товарища, стал припоминать горести своей жизни, думать о своей молодости. Он говорил сам с собою:
– Ах, юноша, юноша, знаю я хорошо и вижу, какая шашка сразила твое сердце, какой огонь сжигает твое нутро. Но что же мне делать? Почему не откроешь мне сердца, чтобы мог я, узнав твое горе, остаток жизни своей принести в жертву твоему счастью?
Ах, родной мои, знаю, – крыло любви коснулось щеки твоей, стрела любви в тебя попала, – но почему ты не изъяснишься, чтобы мог я приняться за дело и хоть из-под земли, а достать твою любимую, добиться того, чтоб исполнилось заветное ваше желание, и умереть у ног ваших?
Мать и жена сыплют огонь мне на темя, горы и ущелья готовы поглотить меня, нет даже камня, куда преклонить бы мне голову, – снова ты, о любовь, ты, природа, пожелала явить свое могущество.
Ах, любовь, – куда человеку деваться, чтоб избавиться от тебя, не видеть страданий, тобой причиняемых?
Сперва зажигаешь, воспламеняешь нам сердце, а потом сжигаешь его, обращаешь в золу и пепел. Сперва благоуханною розою входишь к нам в сердце, чтобы после в шипы, в острый меч обратиться и нас изъязвить.
Так размышлял он, как вдруг до слуха его долетело:
– Да, Рипсимэ-джан, дорогая моя, во имя твоей святой завтра же явлюсь к тебе, завтра же меня увидишь в карсских горах…
Измученному сердцу Агаси только этого и было нужно. Долго ждал он, пока любимец его насытится сном, и только Муса пробудился, как он вскочил, бросился к нему на шею, прижал его к груди и, рыдая, сказал:
– Ах, свет моих очей! Если у тебя в сердце такая зазноба, зачем же ты скрываешь от меня? Иль думаешь, что я камень? Нет, ты, верно, думаешь, что в измученном сердце моем, где и живого места не осталось, беде твоей уже не найдется места, чго оно не будет сочувствовать тебе, что я дыхания своего и жизни не отдам за тебя. А я ведь думал, что от самого бога что-нибудь утаишь, но не утаишь от меня. Вот они – любовь твоя н сердце! Ты думаешь, – Агаси настолько мертв душой, что уж и не пожалеет тебя, и каплю слез не уронит? Правда, отец мой и мать моя – на пороге смерти, про жену свою даже не знаю, под землею она или на земле, но пока я не в силах помочь им, разве допущу, чтоб у кого-нибудь из вас глаз заболел, волос один упал?
Пока я не умер, пока не изрезали меня на куски, да разве позволю я, чтоб даже птица пролетела над кем-нибудь из вас? Встань, утри лицо и скажи мне прямо, кто такая эта Рипсимэ, истомившая тебе душу, какой это ангел тебе явился, мучает, изнуряет тебя, а ты ни слова нам не говоришь? Пусть хоть тысяча гор и ущелий отделяют ее от нас, все равно я полечу, раздобуду ее, привезу, – лишь бы ты, мой милый, не горевал. Ты говоришь, – она в Карсе. Ведь Каре в двух шагах отсюда, – стоит ли из-за этого столько мучиться? Встань, ты еще дитя, ты мало испытал в жизни и мало знаешь людей. Встань, – теперь уж не время стыдиться и вешать голову.
Глаза у Мусы загорелись, щеки зарделись румянцем, от стыда не знал он, что делать, – кинуться ли в ноги великодушному своему другу или поцеловать ему руку. Слезы лились у него из глаз, сердце сильно билось, – без сомнения, Муса хотел все сказать, но язык ему не повиновался, уста смыкались, немели, не решались крикнуть: – Агаси-джан, или зарежь меня, убей на месте, или исполни, что говорю, доставь меня к предмету заветных моих желаний. Если не будет со мной Рипсимэ, – на что мне жизнь и свет? Если я не вдохну ее дыхания, свое дыхание вырву я из груди, остановлю его. Если ее глаза не встретятся с моими, я свои выколю и выброшу. Ты – мой господин, ты – мой бог. Я ухватился за край одежды твоей, отрежь мою руку, отрежь мою голову, – только не оставь заветного желания моего не исполненным, не сжигай меня заживо, не обращай в пепел t
Так возвращались они, рука об руку. Агаси прижал голову любимца к своей груди и скорее тащил его, нежели вел.
Остальные товарищи, с горя не спавшие всю ночь, радостно выбежали им навстречу, – им показалось, что солнце по второму разу всходит. Сбежались, окружили обоих, и все вошли в шатер. Горцы тоже от радости готовы были душу отдать.
Едва Агаси, погруженный в свои мысли и насупившийся, вошел в шатер, как незаметно дал знак ребятам, чтоб они собрали коней и приготовили оружие и доспехи, дабы ночью предстояло выехать. Он никому не хотел открывать причины выезда, боялся, что его могут задержать, не пустить.
В тот же вечер он собрал вокруг себя всех горцев и стал занимать их разговорами, чтобы они ничего не подозревали. Тысячу раз всячески благодарил их, но так, чтобы они и намерений его не узнали, а на случай, если он убежит, не сказали бы: вот какой дурной человек, даже пустой благодарности от него не видели, – столько, мол, хлеба-соли съел, всё ногами попрал и убежал!
Горцы много раз просили, со слезами молили его, чтобы он остался у них, говорили, что сами поедут и упросят князя, чтоб он назначил его их юзбаши, старшиной, что всей душой ему предадутся: пусть весь мир знает, что у армянского парода есть сердце, что храброго человека у армян почитают, как бога.
И в тот вечер все они, и стар и млад, собравшись вокруг него, только и повторяли, только и твердили, что уйди он от них, – и мир будет для них разрушен, глаза уж не смогут смотреть на солнце, сердце не узнает более радостного дня.
Слушая его рассказы, они так живо представляли себе все с ним случившееся, что готовы были в воду броситься, день и жизнь их омрачились. Как отзывались они на каждое слово, исходившее из уст Агаси! Каким языком об этом расскажешь? – только сердцем разве поймешь.
Он увидел, что простодушные горцы только одного и хотят – его слушать всю ночь, не отходя, сидеть возле него Иные даже положили голову ему на колени и глядели ему в глаза, поглощенные вниманием. Девушки и молодицы тоже стояли у входа и вздыхали.
Агаси незаметно дал знать ребятам, чтоб они снарядили коней, – утром-де он должен выехать на охоту, – велел им сойтись в шатер, соснуть немного, отдохнуть и все иметь наготове.
Сам он тоже склонил голову, делая вид, что сон его клонит, – народ разошелся, все пожелали ему доброй ночи и каждый отправился в свой шатер.
Как только заалел восток и облака стали подымать головы выше гор, ребята оседлали коней, одели оружие и доспехи, явились и стали у входа.
Конь Агаси мотал головой и бил копытом землю. От цветов да от горной воды он так нагулял мяса, что его распирало.
Пока горцы еще не вставали доить коров и овец, гости попрощались с ними, повернули коней и полетели. Сколько очей восхищались, глядя им вслед! Сколько сердец говорили сами себе: блажен, у кого такие сыны, такие зятья!
Как только поднялись они в гору, едва Агаси окинул взглядом горы и ущелья, где так часто бродил, знакомые взору цветы и потоки, кочевья простодушных горцев, так свято его почитавших, сердце его умилилось, глаза наполнились слезами, и он запел тихим, нежным голосом такое баяти:
Прощайте, горы-ущелья, и вы,Потоков струи меж цветов, травы!Красотки-армянки, честь молвы,Я вас оставить обязан, увы!Агаси, быть может, от вас уйдет,Под кровом у вас Агаси не уснет,Он запаха вашего – не вдохнет,Не слыша вас, от тоски умрет.Да будет же гость достоин, докольВ груди подавляет он сердца боль,Когда он у вас, вдали же – хлеб-сольБудет вспоминать и в последний час.Ах, ногу б сломать, не ходить бы сюда,Ваших милых лиц не видать никогда!Кабы всем, как вы, быть чистым всегда,Вкушать от плодов честного труда!Из рапы сердечной слово рвалось, —Его сохраните, заросли роз,Для дев, что за нежные руки держась,Гуляют, сидят под сенью у вас.Краса моих гор, ручьи, родники!И вы, в лугах голубые цветки!Вас девы сорвут, украсят платки,На грудь приколют, сплетут венки.Друг дружке скажут: меня не забудь,На память цветок положи на грудь! —Передайте им печали мои, —Не вас ли поят моих слез струи?Благословенье мое, прошу,Вы им передайте, пока дышу.Скажите, что век не забуду их,Любить всем сердцем я буду ихВ душе храню их любовь, красу,С собой в могилу их унесу.Господь, молю, пошли им добра,Прощайте, о горы! Идти пора!8
Плоское, ровное место, – перед взором вдруг открывается обширное поле; окруженное горами, чернеет оно и справа и слева. Путник подходит ближе, туман и облака рассеиваются, очертания становятся яснее, и кажется ему, что открылся перед ним город, где живут многие тысячи людей. Истомленный холодом или зноем, уже мечтает он заехать, остановиться у какого-нибудь боголюбивого человека, отдохнуть и с новыми силами продолжить свой путь. Он видит, с одной стороны, громаду крепости, с другой – купола и величественные облики достойных изумления церквей, с третьей – высокий минарет, верхи дворцов и вельможных палат, и все это – один обман!
Ум говорит, что перед тобой столица великого, могущественного государя, что золото и серебро должны валяться здесь небрежно вместе со всяким мусором, что, вероятно, сюда, что ни день, заходит сто караванов и сто караванов выходит.
Думается невольно, что днем пыль и туман застилают глаза, а ночью темень и мрак вводят тебя в заблуждение – вот отчего не видно ни живой души, – ни людей, ни скота, – и только одни хищные вороны чернеют перед глазами.
Спросить некого, – возле тебя никого нет, а книг ты не читал, поэтому сам не знаешь. Стоишь и думаешь, что же это такое – чудо или искусство фокусника? И когда вдруг подымаешь голову, – ах, любезные сердцу моему армяне, – тут весь содрогаешься, и руки ослабевают. Тебе покажется, что некий дракон или разбойник только что, именно в этот час, вошел сюда и поглотил всех жителей, а, может быть, и вырезал либо угнал в плен и сам скрылся. Хочется закрыть глаза, уйти обратно.
Ах, нет, нет! Не уходи…
Уже более тысячи лет не подымается здесь дым очагов, – но оставайся, не страшись. Неодушевленные камни и храмы не людоеды. Открой глаза, скрепи сердце – и предайся печали.
Эти храмы, сложенные из гладко отесанных плит, эта огромных размеров крепость, эти камни скажут тебе, что перед тобою гордый Ани, могущественная столица твоих царей. Когда-то богатая и многославная, она столь пышно расцвела, так вознеслась и возгордилась, что в ней даже пастух строил церковь, чабан щеголял в шагреневых сапогах, серебром подкованных, и нищий вместо хлеба требовал плова, сластей и сахара, вместо меди – золота и серебра.
До того анийцы позабыли бога, что даже в церкви, когда случалось, что приходил архимандрит невеликого роста, ставили перед ним высокий аналой, а когда епископ бывал ростом велик, – ставили низенький, чтоб приходилось им либо вытягиваться, либо нагибаться, на колени становиться, либо вовсе книги не видеть, – а люди над этим смеялись, – и в храме-то божием устраивали себе потеху!
Но святой Иоанн Ерзынкацы шуток не любил, – однажды раскрыл он благословенные уста свои – и земля разверзлась, вверх дном перевернулась. Народ рассыпался, все разбежались – кто в Крым, кто в Польшу.
Одни камни неодушевленные остались торчать. Из тысячи церквей всего пять избегли разрушения. Храмы, дворцы, сокровища, богатства, проклятые им, провалились сквозь землю, а с ними и былая слава народа армянского. До сих пор и то еще слышится порою голос из-под земли.
Воры и разбойники ныне устраивают здесь свои логова. Бог посылает им удачу, – они не проваливаются!
До того убыло милосердие божие к армянскому народу, что он столько невинных душ, столько миллионов людей в час одни, по слову одного чернеца, уничтожил, армянское государство разрушил, отнял его минувшую славу, а народ допустил шататься и скитаться по всей земле.
Плачь, путник! Вот сколь справедлив суд божий! Как увидишь схимника, омой ему ноги и ту воду выпей: это схимники разрешили своим проклятием такой город! Еще и сейчас церковь чтит его разрушителя.
А ты и не знаешь, как его звали, не прибегаешь к святой молитве его и заступничеству, чтобы он и тебя не проклял и детей твоих сохранил и вырастил. Запечатлей же хорошенько в памяти день его праздника! На что тебе имя «Ани»? Город разрушился, исчез, – а святой всегда пребудет для тебя помощником и заступником.
Стоишь у обрыва, заложив руку за пазуху, – и ум твой мутится, и язык немеет. Кто еще видел, кто еще на потребу имел столько див дивных? «Нет, это сон, я сплю, это обман зрения…» – говоришь ты сам себе – и лишаешься сознания. Ведь они же новые – эти палаты и храмы? Почему же нет в них ни звука? Почему они молчат?
Ах, меч вражеский их уничтожил.
Теперь ты веришь, о мой верный народ, что в стране твоей тьма таких городов, либо огнем сожженных, либо мечом уничтоженных, а тебе остались лишь голые камни, чтобы ты видел их и лил слезы; чтобы, предавшись горю, собрался с мыслями и сделался храбрым армянином; чтобы под могучей, доблестной рукой русских отдохнул ты немного и стад бы оберегать свою страну, проливать свою кровь, защищать свой народ, и стяжал бы себе имя.
Было тихо, как на погосте, когда наши путники в полночь прибыли сюда.
Много нужно смелости, чтобы в такую пору, в таком пустынном, диком месте решиться сделать привал.
Быть может, наши усталые путники и не заехали бы сюда, но лунный свет, верхи храмов и крепостных башен – и невежество – ввели их в обман и закинули в этот ад кромешный. Они не слышали даже и названия города Ани – где ж им было знать, что еще существуют его развалины?
В тот миг, когда они издали увидели торчащие оконечности зданий, они уже были не на русской земле, а снова на земле разбойников.
Правда, петушиного пения не было слышно, но до них доносились с гор лай собак пастухов, и они, уже не глядя , помчались вскачь, но когда въехали в эти безмолвные, печальные стены, – не приведи бог врагу твоему! – подумали, что попали в какой-то склеп или на кладбище, им показалось, что от каждого стука конских копыт, даже от собственного их дыхания горы и ущелья приходят в ярость.
Каждый, наверное, по себе знает, что когда проходишь в темноте даже мимо простого кладбища или стоящей в развалинах церкви, сердце падает, тело пробирает дрожь, тысяча мыслей терзает душу; камни кажутся человеку дьяволами и разбойниками, будто хотят съесть его, – и нередко о» даже лишается чувств.
А происходит это оттого, что человек привык, видя дом< или иное строение, полагать, что там и люди живут, но потом, не слыша ни звука, он невольно начинает думать, что там непременно обитают злые духи. Иначе какая же сила в иссохшем мертвеце или в разрушенных стенах? Что могут они нам сделать?
Кто после этого осмелится подойти близко к подобной церкви или войти в какую-нибудь башню, да еще в такой стране, где под каждым камнем отсекались сотни голов, где в каждом ущелье тысячи людей насильственно лишались, жизни?
– Ребята! Меч злого сатаны играет над нашими головами! – крикнул твердым голосом храбрый Агаси. – В таком-то месте и нужно проявить мужество. Приготовьте оружие и доспехи, дайте коням отдохнуть, и если, бог даст, до утра наши головы уцелеют, тогда и посмотрим, в какой это гедаргялмаз9 занесло. Робость тут некстати. Напоите коней, отведите к стене, а я возьму собаку да тихонько по» ищу, погляжу, безопасно ли нам тут или опять придется кровь проливать, либо свои головы шашкой защищать, либо чужие резать.
Очень просили его товарищи воздержаться, но он не послушался, – вскинул ружье на плечо, проверил пистолеты, призвал святого Саркиса и зашагал.
Безумен тот, кто голову свою обрекает смерти, – но Агаси давно уже от своей головы отказался.
Верная собака шла, ни на шаг не отходя от него. Едва только чуяла какой-нибудь запах или слышала шорох, – останавливалась, отставляла заднюю ногу, долго прислушивалась и шла дальше.
Не успели они немного отойти, как из дверей одной из церквей свет ударил в глаза Агаси, – в церкви горел огонь. Глаза Агаси налились кровью. Он и не подумал в ту минуту, что в подобном месте, кроме воров да разбойников, быть некому, – и прямо пошел на огонь.
Не приведи бог, что представилось его глазам! Человек десять курдов сидели посреди церкви вокруг костра и жарили шашлык. Ели прямо с вертела, смеялись и, словно чуткие охотничьи собаки, бросали взгляды то на дверь, то в углы.
Разбойник, какой бы зверь он ни был, частенько боится собственной тени.
Не успели они приложить руки к глазам и разглядеть тень в дверях, как Агаси тихим шагом вошел внутрь, с каменным лицом, не поздоровавшись, подошел к огню, протянул руку и взял себе вертел с шашлыком.
Лицо его было мертвенно бледно, движения бесстрашны, появление в столь неурочное время так необычайно, что курды не усомнились признать в нем выходца с того света. Язык у них прилип к гортани, руки опустились.
И в самом деле, как могли они подумать, что живой человек в такую пору отважится войти в это разбойничье гнездо, когда и сотня людей даже днем страшилась пройти мимо, когда уже тысячу лет люди не осмеливались сюда заходить, не решались обитать в этих готовых жилищах.
Агаси тоже казалось, что перед ним не люди. Нахмурив лицо, угрюмо повел он глазами. По-курдски он слова сказать не умел, но это как раз его и спасло. Заговори он, те сразу узнали бы, что это человек, а не дьявол, и растерзали бы его на куски.
Часть шашлыка он с вертела съел, а часть кинул в огонь. Потом полюбовался на отменное устройство и красу храма, покачал головой.
Курды, как одеревенелые, остались сидеть на своих местах. Когда он вперил в них свой угрюмый взгляд, – они чуть не растаяли от ужаса.
Так морочил он их, пока не услыхал, наконец, шагов своих товарищей. Тут и собака радостно вбежала и стала ластиться к йогам хозяина.
Как только разбойники увидали собаку, пелена упала у них с глаз, – все вскочили, каждый бросился к своей шашке, чтоб изрубить его. Но у первого же, занесшего шашку, голова тотчас оказалась рассеченной надвое, да и оба пистолета нашли свою добычу.
Схватив кинжал, Агаси воскликнул:
– Ребята! Голубчики мои! С нами бог! Загородите выход, мы их заколем – нынче же ночью принесем в жертву!..
Как только прозвучала армянская речь, – вдруг стены словно сами заговорили:
– Пощады! Да будет благословенна земля, откуда вы пришли, помогите, освободите нас, – всем домом, всем семейством станем рабами вашими!..
Когда человек пятнадцать курдистанских армян тоже с той и другой стороны подняли головы и захватили оставшиеся шашки и копья курдов, – звезда разбойников закатилась. Восемь было убито, двое лежали раненые, – их тоже прикрутили к коновязи.
Лихое было дело! Никогда храбрость человеческая еще не совершала подобного благодеяния.
Курды согнали сюда из карсских сел девушек, мальчиков, молодых женщин, ребят, грудных младенцев, связанных тысячью веревок, намереваясь подарить их сардару либо отвести в Ахалцых и там продать.
Когда же люди не станут на колени, не поклонятся тому, кто дарует им жизнь?
Но богатырь Агаси сам кидался им на шею, сам их развязывал, осыпал ласками то ребенка, то мать, поощрял их славить бога, возжигать ладан и свечи святому Саркису, – их, дескать, милость, а не его заслуга.
Ни одна ночь еще не видела подобного света, столь великой радости жизни. Освобожденные и освободители, глядя друг на друга, думали, что они на небе, не на земле.
Немного отдохнули и стали разбирать имущество разбойников – одежду, доспехи, конскую упряжь, хурджины. Вот благодать!.. На каждом оказалось на добрых сто туманов всяких украшений, серебра, золота, не говоря уже о деньгах, – цена тысячи сгубленных жизней!
Агаси ни на что и смотреть не стал. Он послал за конями, ввел их внутрь и не без тревоги стал спрашивать курдистанских армян, можно ли здесь провести ночь в безопасности.
– Ага, за голову, за жизнь твою собою пожертвуем, – но, право, мы сами не знаем, остался ли тут еще кто из этих сукиных детей или пет. Настороже быть – дело хорошее. Из их когтей и собака не вывернется, – куда уж человеку. Но теперь, слава богу – если и тысяча встанет перед нами таких зверей, мы им покажем, проклятым. Дай только нам шашки в руки, – знаем что делать, как себя не осрамить перед тобою.
Каждый из нас – вот тебе Иоанн Креститель! – десяток их, как кур, скрутит и под себя подомнет. Не тревожь себя, ложись спокойно, лицо наше – земля под ногами твоими. Да оборвутся их корни! Их тут больше, чем собак, не то что волков. Коли ты нас спрашиваешь, наш совет такой: всего лучше, пускай половина людей спать ложится, а половина караулит. Здешние ущелья кишат разбойниками.
Так рассуждали они, как вдруг послышался конский топот. Мужественный Агаси сразу подумал, что это, вероятно, еще разбойники, тех товарищи. В один миг отвел он в сторону детей и женщин, тысячу раз приложил руку к их губам, чтобы они звука не издавали, обоим живым курдам еще туже завязал рот, руки, ноги и поставил караулить их одного удалого курдистанца с обнаженной шашкой, остальных рассадил вокруг огня, чтобы не вызвать подозрения, а сам со своими удальцами занял место у входа в церковь, – они обнажили шашки, стали справа и слева, вдоль стен и дали дорогу врагу.
Двадцать с лишним всадников с пением Ло-ло подъехали к входу в церковь, спешились и отдали запеленатых младенцев одному – двум из своих слуг поносить на руках, чтоб не кричали.
Плач и стоны армянских детей и женщин вновь громко огласили церковь, – казалось, что и стены стонут вместе с ними. Но несчастные не знали, какого доброго ангела бог послал им в ту ночь.
А те, гурьбой, с шумом и криком ворвались внутрь, даже сообразить не успели, что это люди крушат им головы, думали – дьяволы или угодники святые.
Тут уж было не до шашки, не до копья или щита.
Курдистанские армяне не отставали от персидских. Кому совали в рот раскаленный вертел либо головню, кого били камнем пли дубиной по голове, по груди, – чтобы те не скоро помирали, чтобы помучились.
И тут Агаси положил конец этой ярости, – он приказал выбросить убитых, а уцелевших или же раненых велел связать по рукам и по ногам и оттащить в сторону.
– Ага, это они разрушили наш дом, – да разрушится их дом! Они перебили наших детей и мальчиков, – дай же, дай нам отправить их сатане на съедение, – чтобы голова отца их чертям досталась!..
Пусть читатель сам вообразит, какая это была ночь для несчастных пленных, – при каждом шаге видели они перед собою смерть, смерти своей ждали. С каким чувством молились они, как глядели друг на друга, как прославляли бога!
Во время самой резни Агаси вихрем вылетел из церкви, из двух курдов, что стояли у дверей, одного убил, другого обратил в бегство и сам, своими руками, развязал глаза и руки несчастным армянским детям и на своих плечах втащил их внутрь.
Бедные армяне подошли к порогу смерти – и вернулись обратно. Каково должно было быть их изумление! Когда открыли они глаза и увидели своего освободителя, они готовы были омыть его ноги слезами, но скромный юноша лишь об одном просил, чтоб они прославляли бога и святого Саркиса. Приметив, однако, что курдистанцы больше знают святого Иоанна Крестителя, сказал: