Княже

Иллюстратор Лилия Маслова

Дизайнер обложки Лилия Маслова

Дизайнер обложки Элсэртис

© Татьяна Авлошенко, 2026

© Лилия Маслова, иллюстрации, 2026

© Лилия Маслова, дизайн обложки, 2026

© Элсэртис, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-3168-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Хороши яблоки в саду у посадника Любомудра. Крупные, румяные, на вкус – чистый мед, а вызревают в такую пору, когда в Воронце плоды рвать еще никакой радости: если и откусишь, то потом и зубы не разомкнешь, так рот от кислятины сведет.

Но бережет старый яблочки так, будто они молодильные, что ли. Тын1 вокруг сада поставил чуть ли не выше городской стены. Только если тебе от роду пятнадцать весен, кровь горяча да поспорил ты с дружками, что принесешь полную пазуху яблок, есть ли преграда, что тебя остановит?

Метько быстро огляделся – нет, никто ночью по улице ходить не удумал, – и, подпрыгнув, ловко зацепил за край тына свитую из пояса петлю. А дальше главное не рассусоливать, силы зря не тратить. Каблуками в бревно уперся, подтянулся. Проворнее любого лазутчика-подсыла на ту сторону перемахнул. Бывалый воин Добрыня может учеником гордиться.

Земля мягко приняла спрыгнувшего вниз отрока. Два шага до ближайшей яблони, и вот они, ветки с наливными плодами, совсем низко склонились.

– Взять его! Хватай татя, Кусайка!

Две фигуры выскочили из-за деревьев. Одна, высокая прямая, так и осталась на месте, размахивая посохом, другая, та, что на четырех лапах, рванулась к замершему Метько. Сам Любомудр и Кусайка, пес его свирепый.

Знал Метько, что наделен особой удачей – почетом среди песьего племени. Самый злющий кобель не стал бы его рвать. Но все же припустил прочь, петляя между деревьями. Кусайка-то не тронет, а вот Любомудру в руки попадаться совсем не хочется.

Сад к самой Смолене спускается, по берегу реки кусты смородины растут. Если среди них затаиться, то сами боги, если решат вдруг с выси взглянуть, не увидят.

Вот наконец спасительные заросли. Рухнув брюхом в траву, Метько, словно змей, заполз под ветки. Кусайка нос следом сунул, но, чихнув, убрался. Не по нраву псу сильный дух смородиновый. Хлестнул кобель хвостом по кустам и в другую сторону побежал. Спасибо, не выдал. Метько в мыслях ему мясную кость пообещал.

Сморода та словно у самого Даждьбога под особым приглядом была. Ягоды спелые горстями осыпались. Покуда Метько подальше от Любомудрова сада по кустам пробирался, весь от сока промок, в ошметках давленых ягод изгваздался. Надо, прежде чем в терем возвращаться, хотя бы умыться, а то ведь людей насмешишь – обязательно ж по дороге кто-то встретится.

Поднявшись на ноги, Метько огляделся. Берег Смолены, немного дальше будет удобный песчаный мысок, в реку уходящий. Место то укромное, но известное всякому воронецкому отроку, весь город и окрестности излазившему. Там можно умыться, а то и рубаху наскоро постирать.

Место, однако, было занято. Два человека стояли на мыске и словно спорили о чем-то или бранились. Вот один вроде как плюнул другому под ноги и повернулся, чтобы уйти. Оставшийся погнался за обидчиком, вскинул руку…

Кто-то большой да грузный налетел на Метько, норовя сбить с ног. Парень сперва решил: Любомудр все ж Кусайку науськал. Но разве пес жесткой ладонью рот зажимать будет?

Человек, и задумал недоброе.

Снова пригодилась наука Добрыни. Вывернулся Метько из цепких рук, да так, что сам злодей на землю полетел. Можно было б его скрутить попробовать, да от реки уже другой набегал. Пришлось Метько самому ноги уносить. Что плохо – не успел разглядеть, ни что творилось на мысу, ни кто там был.

В терем вернулся не привычным путем – через собачий лаз под оградой, сенник, крышу конюшни и оставленное отворенным окошко. Нет, побежал к главным воротам, где и ночью стоят в дозоре городские стражники.

Заприметив спешащего по улице человека, те насторожились, но тут же Метько признали.

Десятник Ратибор ударил ладонью в зерцало на груди:

– Здрав будь, княже!

Усаживаясь в высокое резное кресло, князь Метель Всеславич привычно расправил плащ-корзно. Если складки лягут как надо, то будет не столь заметно, как мало места на почетном сиденье занимает худосочное тело отрока. Хорошо еще, наконец ногами до земли доставать начал.

По обе стороны становятся посадник Любомудр и воевода Добрыня. Люди прямо не говорят, но многие уверены: Воронцом и землями смоленов на самом деле правят эти двое. Это они несколько лет назад не дали вспыхнуть в городе пожару смуты, спасли маленького княжича.

В тот проклятый весенний день, когда Всеслав Военежич вернулся из похода на закатный берег на смертных санях и не было на теле его ни единой раны, полученной в бою, нашлись в городе те, кто решил, что достоин княжьей шапки больше, чем щенок Метель. Любомудр тогда встал с мечом у входа в терем, а Добрыня с боем прорвался к колокольне, откуда ударил в сзывающий народ набат воронецкий.

А мачеху Славну и Брониславу, сестрицу меньшую, уберечь не смогли… Жизнь будущего князя важнее была.

И сейчас советники стоят на шаг позади, готовые защитить, помочь словом или делом. Но все решения, княже, принимай сам. Твоя воля над Воронцом, и твоя же перед ним вина.

Прищурившись против солнца, Метель Всеславич оглядел площадь. Много народу здесь в день княжьего суда собралось. Со всего Окаяна люди тянутся, изо всех мест, где топор и соху смоленов знают. Кто пришел справедливости искать, кто просто поглазеть, послушать.

– Пора, княже, – еле слышно молвил Любомудр.

Поднявшись с почетного сиденья, Метель Всеславич низко поклонился народу.

Тяжбы сегодня были несложные. Сосед у соседа в долг взял, а с возвратом тянет, говорит, денег нет. Тут и думать особо нечего, пусть отработает у заимодавца. Жена явилась жаловаться на пьяницу-мужа, но, стоило князю велеть поучить паршивца плетьми, заголосила, умоляя пожалеть кормильца, а перепуганный мужик клятвенно пообещал позабыть, каково хмельное на вкус. Дал ему Метель Всеславич две седмицы на испытание. Если не возьмется за ум, тогда ужо… С площади муж и жена чуть ли не обнявшись ушли. У нордрского купца из Тинггарда лошадь свели. Пусть приметы пропажи страже назовет, искать будут.

Князь слушал, спрашивал, судил справедливо, а сам все ждал, когда же появится десятник Ратибор. Ночью на берег Смолены вернуться не пришлось – стража не пустила. Неча князю воронецкому по кустам и буеракам в темноте лазать, сами все найдем. Но сейчас дозор должен уже вернуться, доложить, что известно о смертоубийстве.

Наконец ушли последние просители, настала очередь серьезных дел.

Ратибор шагнул вперед:

– Честь тебе, народ воронецкий! Славен будь, княже! Злыдня ночью схватили. Торговца герумского Карла Берга жизни лишил.

– Привели?

– Здесь он. Некрас Мокрей, сапожник.

Стражники вывели вперед связанного убийцу.

– Недалеко от Смолены взяли. Сам во всем признался.

Был сапожник Некрас невысок, тощ, сутул. На мир смотрел с отрешенной усталостью.

– Ты торговца герумского убил?

– Я, – равнодушно кивнул злыдень. – Подле Смолены. Ножом ударил.

– Был при нем нож, – Ратибор подал князю короткий клинок. – Сапожный нож. Таким кожу режут.

– За что убил? Защищался, мстил или из корысти? А может, подослал тебя кто к торговцу?

– Жизни моей герум не угрожал, а семьи у меня нет, мстить не за кого. Так убил, по злобе.

– Ты знаешь, что теперь с тобой сделают?

– Да уж известно, – Некрас равнодушно пожал плечами. – Живым в колоду с мертвецом положат и закопают. Пусть убитый сам со мной счеты сводит.

Если бы сапожник сказал, что убил, защищаясь или спасая кого-то, да хоть пожитки свои обороняя, и это удалось бы доказать, то его, может быть, и вовсе отпустили, присудив выплатить родичам убитого виру2. Но тому, кто забрал чужую жизнь по злобе, пощады не будет. Единственная милость ему за то, что сам сознался, – брошенная в поруб3 веревка. Удавись, если смелости хватит, выбери смерть более легкую.

Странно вел себя убивец. Обычно лиходеи сразу начинали жалостные речи о том, как их, безвинных, оклеветали или же куражились, представляя свое злодейство чуть ли не молодечеством. А Некрас словно стоя спал. Или же настолько отчаялся, не верил, что ему все уже безразлично стало?

Метель Всеславич еще раз пристально взглянул на убийцу. Те, кто были ночью на Смолене, оба большие, дородные.

– Некрас Мокрей, выпрямись.

Не похож. Даже если сапожник ходил убивать в толстой шубе и сапогах с каблуками, все равно не похож.

– Кто подучил тебя лжу говорить?

– Никто.

– Княже, – подсказал Ратибор, сопровождая слова тычком. – Не со своим подмастерьем говоришь, невежа!

– Никто, – повторил сапожник и замолчал.

Молчал и народ на площади. Ждал решения князя. Справедливости.

– В поруб его, – бросил Метель Всеславич. – Пока всю правду не скажет.

На этом княжий суд завершился.

Глава 2

Деревянные мечи со стуком встретились и замерли.

– Метько! – с обидой воскликнул сын Добрыни Радомир. – Тятя говорит: раз за оружие взялся, так ему весь почет! А ты словно мух рушником отгоняешь! О чем думаешь?

– О торговце убитом, – отступив назад, Метько упер острие меча в сапог. – Не Некрас Мокрей злыдень! Другой.

– Показалось тебе. Ночью темень была – куст от свиньи не отличишь.

– На реке светлее. Да и Некрас, с какой стороны ни посмотри, – муравей сушеный. Радко, вот ты меня ростом ниже, тебе как бить удобнее?

– Понизу, – уверенно ответил сын Добрыни. – Ты защищаться будешь, вперед подашься или колени согнешь – всяко подставишься.

– А если одним ударом надо?

– Тогда в брюхо. А ты вот все от плеча машешь.

– Тот, на берегу, тоже сверху ударил, ножом. – Метько рукой показал как. – Мертвого герума сородичи забрали?

– Да. Тятя так сказал. А куда его? Попрощаются, похоронят, как у них заведено. Злыдень сознался, так чего мертвецу покоя не давать?

– Пойдешь со мной к герумам?

– Зачем?

– Хочу еще раз на убитого посмотреть.

– Докуки тебе другой нет, как на покойников пялиться!

– Хочу знать, как его убили. Так пойдешь?

– Тьфу на тебя! Пойду!

Герумов на Окаяне жило всего ничего. Так редко этот народ с Матерой земли на остров перебирался, что ни слободы своей не завел, ни подворья. Селились кому где приглянется, благо в Воронце пришлых не обижали. Тоже чай люди, хоть и выглядят, говорят и живут забавно. Даже дом особый для их бога князь Всеслав разрешил герумам на краю города поставить.

Торговец Карл Берг жил в смольской избе, только переделанной. Наличники с окон содрали, стены как-то странно стесали. У них на Матерой земле весь лес принадлежит императору, не привычен народ к звонким деревянным теремам, из камня строят.

Белый княжеский Кипень потянулся мордой к воротам и тихонько заржал. Степенная Векша Радомира строго на него фыркнула. Кони двоих сопровождающих повелителя Воронца дружинников как остановились у ворот, так и замерли. Хорошо Добрыня и лошадей, и людей вышколил.

Со двора никто не откликнулся.

Чуть обернувшись к дружинникам, Метель Всеславич кивнул.

Один из гридней4, выехав вперед, со всей силы бухнул кулаком в ворота:

– Эй, есть живые? Отворяйте, сам князь к вам пожаловал!

За тыном раздались звуки чужой речи, будто люди ругались меж собой, и ворота открылись. Вслед за дружинниками Метель Всеславич и Радомир въехали на герумский двор.

Мужик с бородой подковой, зачем-то нацепивший поверх одежды две сшитые простыни, почтительно поклонился:

– Князь, позвольте проводить вас к моей госпоже.

Метько вовсю шарил бы по сторонам глазами – интересно же, как у герумов все устроено. Метель Всеславич прошествовал в дом гордо и чинно.

Горница была ярко освещена – не при лучине здесь обитали, понаставили везде толстых сальных свечей.

В углу на стуле с высокой спинкой сидела женщина в черном платье. Рукава словно еще два подола – по земле волочатся. На голове будто ведро перевернутое, тоже черной тканью обернуто. Ни бровей нет, ни ресниц, и лоб у герумки голый.

– Тьфу, лягуха пучеглазая! – прошептал Радомир.

Надо было бы приструнить охальника, но, когда герумка тонкогубый род разлепила, Метель Всеславич сам подумал: сейчас заквакает.

Женщина, однако, заговорила человеческим голосом:

– В нашей земле не принято, чтобы благородная дама вставала перед мушчиной, если он не сам император. Княше…

И не поймешь, то ли глумится иноземка, то ли язык у нее так приделан.

– Здрава будь, хозяйка доброго дома. Я хочу говорить о торговце Карле Берге.

– Это мой муш, – прошипела герумка. – Он приехал в ваш город, и его здесь убили.

– За что? – спокойно спросил Метель Всеславич.

Вдова торговца еще больше глаза лягушачьи вылупила:

– Тебе лучше знать, княше, за что убивают в твоем городе!

Герумка надменно выпятила подбородок, верно, собиралась еще что-нибудь дерзкое сказать. И вдруг, всплеснув руками, заплакала. Ревела в голос, некрасиво кривя лицо и утирая глаза и нос ладонями. Откуда-то выскочила сгорбленная старуха, захлопотала вокруг, утешая, и при этом все махала рукой на незваных гостей – уходите, мол, и без того бед натворили.

Но князь окаяновский не козленок, в дом забежавший, чтобы его с криком прочь выгонять.

– Почему женщина из знатной семьи вышла замуж за простого торговца?

Герумка уронила руки на колени и замолчала, моргая мокрыми глазами.

– Да я ше… Я любила Карла…

И снова заревела пуще прежнего.

Тут уж ветхая старушонка – нянька, что ли? – коршуном налетела на незваных гостей и, сердито лопоча что-то по-своему, вытолкала князя и сына воеводы за порог. От такого даже бывалые гридни, ждавшие за дверью, растерялись. Они клялись защищать князя от любого врага, но с бабкой что делать? Не бить же ее, убогую! Нет в том воину чести.

Хорошо хоть служитель герумский подскочил, с низким поклоном ворота распахнул. Желает князь дом покойного торговца Берга покинуть? Благодарим за честь оказанную!

Пришлось с герумского двора убираться.

Уже когда ехали по улице, Радомир спросил:

– Слышь, Метько, с чего ты решил, что эта лягуха знатного рода?

– Да у челядина, который нас выпроводил, из попоны нитки торчали. Герб был вышит, он спорол. Любомудр говорил, у герумов слуги такую одежду носят, сюрко называется. Купцам свои гербы не положено, значит, Карл Берг на родовитой женился.

Метель Всеславич и Радомир разом оглянулись. Герумский челядин, выйдя за ворота, вешал на тын полосу черной ткани.

– Почему смолен может убить герума?

– А чего их убивать?

Добрыня похож на летнего медведя, объевшегося малины. Благодушен, с виду неповоротлив. Валяется на солнышке, греет бока, или для забавы на расщепе5 играет. Но попробуй только покой его нарушить – жив не уйдешь.

Сейчас вот воевода развалился на лавке, ноги на полгорницы вытянул, брюхо почесывает, а взгляд из-под опущенных век пристальный, цепкий.

– Вреда от них никакого. Пользы, однако ж, тоже.

– Тебе от всякого, кто к тебе в дружину с мечом не явился, пользы никакой, – проворчал посадник Любомудр.

Этот на скворца смахивает. Если найдется где-то на свете скворец белее снега. Седой весь, не то от лет своих долгих, не то от учености великой. Тощий, остроносый. Рядом с дюжим Добрыней вовсе негодящим кажется. Только вот узкий ременный кнут бывает порой поопаснее булата.

Больше в горнице никого нет. Только с этими двоими о том, что сердцу покоя не дает, Метель Всеславич говорить решился. С княжескими ближниками.

– Почему ты, княже, спрашиваешь о смолене и геруме, а не о торговце и мастеровом?

– Про дележ неправильный и обман с товаром я и так знаю.

Крепко сжав подлокотники княжеского кресла, Метель Всеславич наклонился вперед:

– Убили герума. Лошадь свели у нордра. На прошлой седмице у жены дружинника, тоже из нордров, украли дорогое ожерелье. Ты, Добрыня, говорил, в корчме твоих задирали, поганые слова говорили. Обиженные не из мореходов ли?

– Чему удивляешься, княже? – спросил Любомудр. – И среди богов свары бывают.

– А почему плохое случается только с пришлыми? Прежде нордрам пакостили, теперь еще и за герумов взялись. Будто рассорить кто смоленов с соседями хочет. Показать, что в Воронце одни разбойники живут.

«А князь смольский слаб, раз уж в своем городе порядок навести не может».

– Конунг Хакон мудр, – посадник и бровью не повел. – Он не станет затевать немирье из-за украденной лошади и украшения.

– Конунг – нет. А его люди?

– Ну ты еще Переруга побойся, – хмыкнул Добрыня.

В Воронце верили своим богам: Перуну, Даждьбогу, Велесу и Мокоши, чьи идолы взирали на город со священного холма. Шепотом поминали темных – Марену-Смерть и брата ее Чернобога. Когда распахивали поле, всегда оставляли одиноко торчащую среди него толстую двуглавую березу – рорк, прибежище крылатого пса Симаргла, поспевающего урожая хранителя. Привечали летом Ярилу, крепче запирали двери в стылые дни власти Карачуна. Почитали Рода и чуров – духов предков. Коли случалась такая надобность, договаривались с лесной, речной и луговой нечистью. Но про бога Переруга никто до недавнего времени слыхом не слыхивал

А тут вдруг Завид Непокой, мужичонка вздорный и вредный, объявил себя его жрецом. Явился-де ему, Завидке, новый бог, указал капище, в лесной чаще скрытое, и нарек своим слугой.

Поначалу народ Непокою не поверил. Не могут у бога дела настолько плохо идти, что он бы с таким пакостником связался. Спрыгнул Завид с разума от зловредности своей. И что это за бог – всяческим ссорам и раздорам покровитель? С чем к такому приходить, о чем просить? Плюнуть и забыть! Ан нет…

Кому-то было боязно, хотелось любой ценой мир в своем доме сохранить. А кому-то ссора у соседей слаще пряника. Вот и несли Завиду подношения. Проще было бы самому богу пожертвовать, но где капище его, Непокой никому не сказывал. Ряху наел, что репка, – круглую и гладкую…

– Переруга? – худые пальцы князя сжались в кулаки. – Нашли наконец всех бед виновника? Расскажи об этом Славне Путятичне, если знаешь, где она сейчас!

Добрыня, нахмурившись, привстал с лавки. Любомудр сидел, как идол.

– Город не любил Славну, – молвил он. – Слишком скоро Всеслав после смерти княгини Любавы женился. Не иначе ведьма приворожила. И погиб твой отец не в бою. Кто в его смерти был повинен? Надо было остановить смуту.

– Откупились? – Хлопнув дверью, князь вышел из горницы.

Двое оставшихся переглянулись.

– Скоро же он задумался, – проворчал Добрыня.

– Метель князь.

– Он – Всеславич.

– Они и знать ничего не хотят! – говорил Метько после, когда на пару с Радомиром еще раз облазил весь песчаный мысок, на котором свершилось злодейство. – И тятя твой тоже. Сидит, мол, злыдень в порубе, сам во всем сознался, так чего еще надо?

– Ну так и правы они…

– Да не Некрас это! И я знать хочу, почему он лжет! Понимает ведь, какую кару примет. Значит, есть что-то, что ему дороже жизни. Или, наоборот, лютой смерти страшнее. Но я правду вызнаю. Если живые говорить не хотят, то пусть Карл Берг ответит.

– Ты что, Метько! Дурное задумал! Волхвы откажутся!

– Это смотря кого попросить.

Никто не помнил, откуда в городе взялась Ясновзора. Да и знать не хотел. Кому дело следить, сколько малых девчонок по улицам Воронца носится. Им, как воробьям, счета нет. Вот вырастет такая, станет красавицей, рукодельницей да с нравом хорошим, тогда придет время холостым парням и матушкам их начать вызнавать: кто такая? чья? на какой двор сватов засылать?

Так и с Ясновзорой, которую чаще звали Ясенькой. Девчонка как девчонка, а что больно чернява да скуласта, так кому знать надо, по каким дальним печищам носилась на ступе ведунья Дубрава, где не по-старушечьи зоркими глазами высмотрела себе преемницу.

Приметное в Ясеньке было другое: князь ее сильно жаловал. И добро б как девку красивую или ведунью сильную, нет, равнял с сыном воеводы Добрыни Радомиром, а того Метель Всеславич уже много лет как звал другом.

Пока детьми были, всегда втроем бегали, да и теперь, говорят, ни одна княжья затея без Ясеньки не обходится. Другую давно б застыдили, но ведуньи народ особый. Им такое дозволено, о чем обычная девка и подумать не может.

Вот и сейчас, выслушав, что князь задумал, только головой покачала.

– Опасно. Но если нужно – сделаю. Ночью прийти сможете?

Конечно же, смогли. Если караульные и заметили двух отроков, из терема утекающих, то виду не подали. Сами такими были, помнят еще, сколько важных дел у не бреющих бороды по ночам по ту сторону стен дома может быть.

Вот и старая ветла6 на берегу Смолены. Чу! Зашумело в кроне, будто крылья большой птицы захлопали, и выглянуло девичье личико.

– А что, добры молодцы, не спеть ли вам песню дивную? К добру или к худу?

– Слезай уже, вещая птица! – рассмеялся Метько, подставляя руки. – А к добру или к худу – после узнаем.

Ясенька вниз спрыгнула.

– Проведали, где мертвец лежит? – спросила она, деловито одергивая подол. – Идемте!

Глава 3

Убитого купца герумы, по их обычаю, не стали хоронить сразу, а отнесли в дом своего бога, стоящий на краю города. Дверь туда – Метько знал – не затворяется ни днем ни ночью. Жрецы Распятого говорят, что не должно быть препон идущему к богу. Но зачем же тогда запирать его, бога этого, в четырех стенах? Он же, по словам тех же жрецов, живет на небе, а прежде ходил по земле, как простой человек. На смольских капищах просторно, вольно, а в герумском священном доме темно и душно.

Сейчас вовсе несподручно было. Ночь, да и окон в этих стенах не прорубили. Однако длинный дощатый ящик, в который положили мертвеца, виден был хорошо: вокруг горели толстые сальные свечи.

Карл Берг лежал прямой, вытянувшийся, застывший. Раны не видно – злодей в спину ударил. Только лицо и в смерти перекошено от ярости.

Ясеньке покойник не понравился.

– Злой, – сказала она. – Вы смотрите, чтоб из домовины не вылез. А то ведь пойдет по городу шататься, народ пугать.

Прислонив к стене посох с раздвоенным наконечником, принялась юная ведунья припасы из котомки выкладывать: железную чашу, огниво, нож, соль в чистой тряпице, кусок белого ломкого мела, пук сухих трав.

– Вы, главное, от меня не отходите. – Ясенька мигом очертила вокруг домовины7 широкое кольцо, присыпала солью. – Метько, ты, что хотел, спрашивай быстро, я его только на пару вздохов удержу. После пусть прямиком к Марене отправляется.

Травы, брошенные в железную чашу, горели не жарко, но дымно. В храме и без того душно было, а теперь вовсе воздух вывелся.

– Кровь нужна! – взялась за нож ведунья.

Метько руку протянул.

– Стой! – схватил друга за рукав Радомир. – Я свою дам.

– Я дело затеял.

– А что, если мертвяк к тебе привяжется?

– А если к тебе? Я не затем вас сюда привел, чтобы нежити скормить.

– Ты князь…

– Тем паче за слова свои и людей в ответе. Режь, Ясенька.

Алые капли крови, на горячий пепел упав, зашипели. И, вторя этому шипу, заскрежетал зубами мертвец. Сел в домовине, распахнул красные буркала.

– Спрашивай! – крикнула Ясенька.

– Карл Берг, кто тебя порешил?

Убитый герум ничего не ответил. Толстый раздувшийся язык высунулся у него изо рта и облизнул губы, вмиг ставшие багряно-красными, каких у людей не бывает. Налитые кровью глаза распахнулись опять же не по-людски широко. Взгляд зашарил по храму. Руки сграбили края домовины. Мертвец заворочался, пытаясь выбраться.

Ахнув, Ясенька схватила посох и уперла его конец в грудь Карлу Бергу, пытаясь опрокинуть того обратно в гроб.

– Он заклятый!

Вот уж хуже не придумаешь! Никому на Окаяне не было нужды объяснять, чем опасен заклятый мертвец, успевший войти в злую колдовскую силу.

Радомир рядом с Ясенькой ухватился за посох, вместе налегли, пытаясь опрокинуть упыря. Тот, воя дурным голосом, размахивал лапами, ногти на которых уже превратились в черные кривые когти, силясь достать живых. Наконечник посоха вонзался в мертвую плоть, не причиняя нежити вреда.

Метько, обежав домовину, взмахнул мечом.

Клинок был детским, затупленным, как раз для отроков, только постигающих ратную науку, чтобы ненароком друг друга не порубили. Настоящее-то оружие у Добрыни под замком. Этот дал потому только, что негоже князю без меча.