Когда ты проснешься

Когда последний блинчик был съеден, я отодвинула тарелку. Пора.

— Что ж, пойду прогуляюсь, раз солнышко такое яркое сегодня! — объявила я, вставая, и в голосе вложила ровно столько беззаботности сколько требовалось.

— Опять? — мама встрепенулась будто её укололи. Ложка звякнула о блюдце. — Но… куда? Ты вчера уже гуляла!

— Мам, я не понимаю почему ты так переживаешь? — мягко подколола я, глядя прямо на неё. — Сейчас не ночь, я взрослая самостоятельная женщина, места тут мне знакомы с пелёнок. Я просто хочу подышать воздухом, размять ноги. Это преступление?

— Пускай идёт, Таня, — неожиданно, грубовато вмешался отец не отрываясь от газеты. — Чего ребёнка в четырёх стенах держать?

Я увидела, как мама обернулась к нему, её глаза метнули возмущённую почти паническую молнию. Но твёрдый, стальной взгляд отца, мельком брошенный поверх газеты, заставил её проглотить протест. Её плечи опустились в безмолвном, горьком поражении.

— Вернусь к обеду! Люблю вас! — воскликнула я с наигранной лёгкостью, наскоро поцеловала маму в щёку и улизнула из дома, пока тишина за спиной снова не сгустилась до опасной плотности.

Итак…

Моя следующая остановка — кафе на Кленовой улице.

А цель — Катя.

Катя была не просто подругой детства. Она была моим отражением, моим сообщником в тысяче глупостей, человеком, с которым мы делились первыми секретами о мальчиках, плакали над дурацкими сериалами и мечтали о будущем. Вот только, переехав в столицу, я умудрилась потерять с ней связь практически полностью. Сначала были редкие сообщения, потом — раз в год поздравления с днём рождения, а потом и вовсе тишина. Раньше я списывала это на расстояния, на новую жизнь. Сейчас я начинала догадываться о другой, более мрачной причине. Если кто и мог знать что-то о том лете, о Максиме, о плотине, так это точно Катя. Мы были не разлей вода. Она видела всё. Главное, чтобы она ещё жила в этом городке.

Их семья владела небольшой , невзрачной кафешкой на окраине. Катька всегда грезила этим местом словно сокровищем. Ненавидела линялые шторы и меню для дальнобойщиков, ночами рисовала в тетрадке эскизы новой вывески, мечтала переделать всё и сделать место «с душой». Надеюсь, она не отказалась от своей мечты. Надеюсь, что у неё всё получилось.

Поворот на Кленовую. И я замерла.

Кафе и правда изменилось до неузнаваемости. Раньше это было одноэтажное приземистое здание с облупившейся голубой краской, закопчёнными стёклами и вывеской «Закусочная», где буква «ч» давно отвалилась. Теперь передо мной был светлый, почти панорамный витраж. Стильная, лаконичная вывеска «У Кати» горела тёплым, приглушённым светом. Сквозь стекло была видна современная мебель из светлого дерева, зелёные растения в кашпо, барная стойка, за которой сверкала хромированная кофемашина. От старого, пахнущего жиром и тоской места не осталось и следа. Это было место из журнала. Место, где могла бы сидеть уверенная в себе деловая женщина, а не две школьницы, тайком потягивающие кока-колу.

Сердце забилось чаще. Это был хороший знак. Если Катя осуществила свою мечту, то значит она здесь.

Сделав глубокий вдох, я толкнула тяжёлую стеклянную дверь. Навстречу ударил аромат свежесмолотого кофе, выпечки и чего-то цитрусового — чистый, дорогой запах нового бытия. И почти сразу из-за барной стойки поднялась навстречу женщина в элегантном чёрном фартуке с пучком светлых волос и знакомой, озорной улыбкой на лице. Улыбка, однако, замерла, едва коснувшись губ. Глаза Кати расширились, в них промелькнул шок, радость, а затем — то самое, что я искала. Быстрая, как вспышка, тень тревоги. Почти незаметная. Но я её поймала.

— Боже правый… Сашка? — её голос прозвучал тихо, сдавленно. — Это… ты?

Воздух в кафе был густым, тёплым и чудесно пахнущим, но как только я переступила порог, он словно сгустился вокруг меня. Всё пространство стало сценой, где я должна была сыграть самую сложную роль — себя. Не ту, что приехала за правдой, а ту, что просто навестила старую подругу.

— Катька! — мой восторг прозвучал чуть громче, чуть искусственнее, чем нужно. Я раскрыла руки, и этот жест был одновременно и желанным, и частью спектакля.

— Саня! Не может быть! — её крик был искренним, в нём прорвалось то самое, старое, неиспорченное чувство. Она кинулась в объятия, и на мгновение всё стало настоящим: знакомый запах её духов (других, дорогих, но в основе всё тот же сладковатый оттенок), сила её объятий, которые всегда были чуть крепче, чем у других девочек.

— Как же тут у тебя всё классно! — я отстранилась, искренне восхищаясь. — Ты просто умница! Такой прорыв!

— Нравится, да? — она покрутилась на месте, и в её глазах загорелся знакомый озорной огонёк, смешанный с гордостью. — Не хуже ваших столичных заведений?

— Тут в миллион раз лучше! — я сделала широкий жест, будто обнимая всё пространство. — Тут чувствуется душа, характер. Твоя душа. А там… там всё пахнет деньгами и конкуренцией. Безлико.

— Ну, от денег я тоже не отказываюсь! — захихикала Катя, и этот смех был таким же звонким и беззаботным, как в детстве.

— И правильно! — поддержала я, и мы обе рассмеялись, но мой смех уже был натянутым. Я чувствовала, как за этим лёгким фасадом у меня внутри всё сжимается в тугой, тревожный узел.

— Ты посмотри на себя! Какая стала! Ну-ка, покрутись, столичная штучка! — скомандовала Катя, хлопая в ладоши.

— Да ну, брось! — я отмахнулась, но она схватила меня за руку.

— Только не говори, что стала фифой и теперь дурачиться не в твоём стиле! — она подмигнула. — Или забыла наш победный танец?

Воспоминание ударило, свежее и яркое: мы, потные и счастливые, плясали у неё в комнате под оглушительную музыку, выкрикивая бессмысленные слова. Это было до всего. До Максима. До плотины. До разлома.