- -
- 100%
- +
– Маша-а-а… Маша-а-а…
Я вскочила с кровати и к окну подбежала, выглянула, рукой помахала. Потом окно открыла и закричала:
– Бабуля!!! Я ужасно ждала тебя!!
– Я же обещала прийти…
– Что-нибудь вкусное принесла?
– Принесла, но я не знаю, как тебе передать.
– Погоди, я щас придумаю что-нибудь.
Повернулась к девчонкам – они тоже заинтересовались, ясное дело, – доложила:
– Мне бабушка запретные вкусности принесла, а как их достать – ума не приложу!
Света с кровати у окна подала умную мысль:
– В соседней палате верёвка есть, щас потихоньку сбегаю, возьму, – и исчезла.
– Бабуль, подожди, мы тебе верёвку кинем.
Светка вернулась с верёвкой, мы один конец привязали к решётке, а другой сбросили бабушке. Вику у двери на шухере поставили – от медсестры. Бабуля привязала пакетик, и мы начали тянуть. И тут Вика тревогу подняла:
– Народ! Медсестра идёт!
Я забеспокоилась:
– Бабуль, ты иди, медсестра ругаться будет. А завтра приходи, завтра – день посещений.
Бабушка рукой помахала и ушла. Я быстро окно закрыла и в кровать. Зашла медсестра, палату оглядела и спросила сурово:
– Маша, это ты тут орала?
Я, не открывая глаз, ответила:
– Нет, я сплю себе.
– Ну, я вижу, как спишь! Девочки, ведите себя тихо. Чтоб больше никаких криков я не слышала!
Пока она говорила, верёвка с пакетом мирно болталась за окном, мы недотянули пакет на целый этаж. Я старалась не смотреть в сторону окна, чтобы нашу верёвку не заметили.
Наконец медсестра ушла, Вика вернулась на свой наблюдательный пост, я открыла окно и потянула верёвку. Шла она легко, пакет казался каким-то подозрительно лёгким. Вытянула я верёвку – а на конце её ничего нет. Света взвизгнула:
– Эй, а где пакет?! Там же минуту назад еда была?
Я пожала плечами:
– Может, кто со второго этажа снял и себе присвоил.
– И что теперь?
– Надо идти на второй этаж, – вздохнула я.
– Ну ты удумала! Кто же тебя туда пустит? – хмыкнула Вика. – В чужое отделение.
– Спущусь незаметно, – спокойно пояснила я. Девчонки смотрели на меня непонимающе, пришлось пояснить: – Да на лифте для медсестёр.
– Ты до него сперва дойди! – хором выпалили они.
– Запросто! Только вы сестру отвлеките.
Тут Аня, которая до сих пор тихо сидела в своем углу, предложила:
– Давайте я отвлеку. Притворюсь, что мне плохо, а ты выбежишь из палаты.
Так мы и сделали. Напихали игрушек в мою кровать и аккуратно накрыли одеялом, а я за дверью спряталась. Тут Аня начала истошно орать:
– А-а! Помогите, умираю!
Медсестра прибежала мигом. Пока она суетилась возле Аньки, выясняя, в чём дело, я тихонечко из палаты выскользнула. И бегом к лифту!
Вызываю лифт, захожу в него и нажимаю на кнопку второго этажа. Лифт с места не сдвинулся, но начал мигать. Это потому, что он по инструкции меньше пятидесяти килограммов не возит, а я весила всего двадцать девять. Ситуация просто безвыходная: где ж я ему ещё столько килограммов возьму? И вдруг я заметила рядом с лифтом тележку с огромной кастрюлей. Подошла, заглянула под крышку: вроде компот. Вот это везение! Тележка и одна весит порядочно, а уж с компотом…
С трудом я втащила тяжёлую тележку в лифт и беспрепятственно доехала до второго этажа. Осторожно огляделась по сторонам, медсестры на посту было. Я пулей пронеслась в палату, которая, по моим расчётам, находилась под нашим окном. Вбежала и с порога выпалила:
– Мальчишки, а где пакет с запретной едой?
– Так это твой пакет? – хмыкнул самый здоровый пацан. – А мы глядим – пакет перед окном висит… Тут как раз медсестра пришла. Увидела пакет, отвязала и сказала, что отнесёт на третий этаж – выяснить, чей он.
Тут я сообразила, почему медсестры на посту не было. Чуть позже до меня дошло, что она сейчас с нашей медсестрой разбирается, кто так грубо нарушил правила и режим отделения. Я буркнула пару слов благодарности и понеслась в обратном направлении. Подбежала к лифту, вызвала, вошла внутрь – о ужас! – тележки нет. Как теперь ехать – непонятно! Я нажала на кнопку, лифт замигал, но с места не сдвинулся – килограммов ему мало! Я бегом обратно к мальчишкам в палату. Они удивились:
– Опять ты? Зачем вернулась?
– Да мне килограммов не хватает, чтобы на лифте доехать.
Мальчишки тут же нашли выход:
– У нас тут сушек прорва, ты наешься поплотнее, килограммы и прибавятся.
Сушки я не очень люблю, но пришлось есть. Съела штук десять сушек, наелась до отвала. Теперь веса должно хватить! Я побежала обратно к лифту. Палец на кнопку пристроила – без толку, всё равно килограммов не хватает. Я снова к мальчишкам за подмогой бросилась:
– Всё равно лёгкая я, лифт не везёт.
Тут один мальчик вызвался со мной проехать: двоим килограммов должно хватить. Мы с ним побежали к лифту уже вдвоём, нажали кнопку третьего этажа. Лифт закрылся и поехал.
Приехали на третий этаж. Тут мальчик сообразил, что обратно и он один не поедет. Я вышла, а он в лифте стоит.
– Ну, жми! – тороплю его я. Он нажал изо всех сил.
– Нет, не едет.
– Давай теперь я с тобой съезжу, – великодушно предложила я.
– А потом?
– Потом придумаем что-нибудь.
Доехали до второго этажа, ничего не придумали. Он вышел, а я осталась. Лифт и с места не тронулся.
Мы ещё раз поднялись наверх вместе, а потом пришлось вниз ехать вдвоём… Стали спускаться в очередной раз – и тут лифт застрял между этажами.
– Лифт застрял, – тоскливо сказал мой товарищ по несчастью. – Как же теперь мы из него выберемся?
– Никак, – сказала я обречённо и села на пол. – Мы умрём тут совсем одни.
– Ты чего сидишь, – забеспокоился мальчик. – Сделай что-нибудь.
– Некогда мне, я умирать приготовилась…
– Тебе хорошо, ты хоть не голодная умрёшь: сушек наелась…
– Зато я так и не узнаю, что было в пакете с запретной едой, – грустно сказала я. – Тебя хоть зовут-то как?
– Вадик, а что?
– Должна же я узнать, с кем вместе умираю.
Мы помолчали минуты две. Потом Вадик спросил:
– А тебя как звать?
– Маша я.
– Вот не думал, что вместе с Машей умру.
– Я тоже с Вадиком умирать не планировала.
– А ведь страшно умирать.
– Очень страшно, – подтвердила я.
И вдруг слышим голос сверху:
– Маша, ты там?
– Я уже ангела слышу.
– Нет, это не ангел, – заявила я. – Я всегда плохо себя веду, так что это, наверное, чёрт.
– Почему же голос сверху и совсем не злой?
– Так этот чёрт в гости ходил к ангелам и у них научился.
– Нет, я себя хорошо веду, – упорствовал Вадим. – Так что это всё же ангел за мной прилетел.
Вот обидно ведь, если б я про ангелов раньше подумала, так хоть чуть-чуть лучше вела себя.
Тут опять тот же голос:
– Маша, ты в лифте?
– Слышишь, это меня зовут.
– Ты не отвечай, – зашептал Вадик, – вдруг это и вправду чёрт. Не хочу, чтоб меня чёрт забрал из-за тебя.
Сидим, молчим.
Через полчаса нас из лифта всё же высвободили. Оказалось, что медсестра принесла нам в палату градусники. Тут и выяснилось, что меня нет. Девчонок долго расспрашивать не пришлось, очень уж они испугались. Света проболталась про пакет, за которым я поехала. Медсестра пошла меня искать и обнаружила застрявший лифт.
На свободе я быстро забыла, как собиралась умирать. А вот чёрта вспомнила.
– Представляете, нам чёрт сверху кричал, – сообщила я медсестре.
– Какой ещё чёрт?
– Страшный, но с ангельским голосом.
– Так это я тебя звала.
– А я думала, что за мной чёрт должен прийти. Я ведь всегда плохо себя веду.
Медсестра чему-то улыбнулась. Потом она отвела меня в палату, а Вадика отвезли на второй этаж. Она ещё немного поругалась, но сунула мне пакет с запретной едой. И взяла честное слово, что больше я такого вытворять не буду.
Мы с девчонками сидели в палате, ели конфеты и чипсы, а я рассказывала про лифт. Хорошо всё-таки, что мы не умерли. Я ещё успею вести себя хорошо, и черти мне мерещиться не будут.
Непотопляемый «Титаник»
Фильм «Титаник» я увидела, когда мне было двенадцать лет. К тому времени все девчонки в нашем классе, и не только в классе, и даже не только в школе форменным образом помешались на этом шедевре. Скорее даже не на нём, а на актере Леонардо ДиКаприо. Чего только я не наслышалась: и красавчик он, и талант уникальный. Все другие любови были напрочь забыты, даже светловолосый Роман из параллельного класса резко растерял своих многочисленных поклонниц.
– Что за фрукт этот самый ДиКаприо? – с любопытством спросила я подружку Верку. – С чего это вдруг все наши девчонки дружно по нему сохнуть принялись?
– Ты что же, «Титаник» не видела? – удивилась Верка и уставилась на меня, как на чудо. – Такой фильм все должны смотреть в обязательном порядке.
– Что, и вправду такой хороший?
– О-очень! – закатила глаза подружка. – Да у меня на видике есть. Хочешь посмотреть?
– Давай, – говорю, – а то я отстала как-то с этим.
Пришли к Верке, устроились на диване поудобнее – смотрим. Вот уж полфильма прошло, уже и корабль вовсю тонет, а красавчика всё не видать. Я не выдержала и спросила:
– Когда ж этот ваш Каприо появится, сколько можно пялиться зря?
Верка аж на диване подпрыгнула:
– Ну ты и дубина! Вот же он в длинном пиджаке, главный герой – Джек.
– Да-а, – промямлила я. – Никогда бы не подумала!
Дальше мне было уже неинтересно, красавчик оказался довольно страшненьким, к тому же словно в сахарном сиропе вымоченным. Этакий герой из сказочки для пятилеток, только не слишком симпатичный. Такого разочарования я давно не испытывала. Верка в восторге пялилась на экран, а я тоскливо рассуждала: что же во мне не так, если мне не нравится всеобщий любимчик? Может, у меня вкуса нет?
Но я была девочкой упорной и посмотрела фильм ещё пять раз в течение десяти дней. Конечно, у Верки. Научилась даже томно вздыхать и закатывать глаза, выговаривала с придыханием: «А-ах, Лео!» Вот только мне он по-прежнему казался страшненьким.
В то лето бабушка отправила меня в лагерь. И – ужас! – там девчонки не только глаза закатывали, но ещё и на одежде носили его портреты. Я думала, что сойду с ума! Куда бы я ни шла, везде был ДиКаприо: на топиках, шортах, футболках, сумках. Ну всё, думаю, мир совсем одикапрился… Страшно стало… Именно тогда я поняла, что не способна его послушно полюбить, и даже вообще – ненавижу.
Пока я таким образом мучилась в лагере, бабушка уже закупала мне к школе нужные вещи: ручки, карандаши, тетради и прочие мелочи. И вот приезжаю я счастливая домой с надеждой наконец-то избавиться от надоевшего образа. И так мне было уютно, весело, что я даже не сразу поняла, что изменилось в доме за время моего отсутствия. Потом до меня дошло: НИГДЕ, вот просто совсем НИГДЕ нет Лео ДиКаприо. «Вот оно – настоящее счастье», – подумала я.
Вдруг бабушка заявляет:
– Машуль, а я тебе тетради купила – загляденье, смотри, какие красивые.
Я взяла тетрадку из пачки, и мне стремительно поплохело. На всех тетрадях реалистично изображён ДиКаприо в разных позах. У меня даже в глазах помутнело. «Боже! – взмолилась я мысленно. – Я такая была хорошая всё лето. Избавь же меня от этого всеобщего любимчика хоть за моё прекрасное поведение! Иначе я утону в дикапривщине, как в болоте».
А бабушка выжидающе смотрела на меня и улыбалась.
– Довольна ведь? Угодила я тебе?
Я с трудом выдавила улыбку и промямлила:
– Миленькие тетрадки, спасибо!
А сама затосковала: теперь это лицо буду видеть ежедневно – и в школе, и дома!
Бабушка всё же что-то заметила по моему лицу:
– Ты что-то не очень довольна. Или тебе портреты не нравятся? А я ведь думала…
Я поняла, что бабушка расстроится, обидится. Никак нельзя обижать бабушку, и я начала фальшиво нахваливать:
– Что ты, мне страшно нравятся тетрадки! Они офигенные! Все девчонки обзавидуются.
Кажется, бабушка поверила и успокоилась.
Но вот и Первое сентября. Я с отвращением кладу тетради с изображениями ДиКаприо в сумку, иду в школу, захожу в туалет – раритеты выбрасываю в мусорку. Весь день писала на отдельных листочках.
Прихожу домой – сложный момент: нужно признаваться, иначе само вылезет потом.
– Бабуль, ты не сердись, но я случайно потеряла тетради.
– Как, все сразу?
– Ну да, – отвечаю, а сама чувствую, что краснею.
– Боже мой! Какая же ты растяпа! Как надо было умудриться потерять тетради? Да ещё и все сразу!
Тетрадок штук шесть было, не меньше. На месте бабушки я удивилась бы ещё больше.
Конечно, бабуля побежала в магазин. А я осталась довольна: малой кровью ведь отделалась. Ну, отругали немного, зато этого Лео в моей жизни больше не будет.
И тут бабушка из магазина вернулась, протянула мне тетради… А на них… ДиКаприо! У меня аж сердце упало. А бабуля довольно сообщает:
– Там были с собачками и с котятами. А эти, последние, я для тебя забрала, раз уж он тебе нравится.
И зачем я в прошлый раз так восхищалась тетрадными обложками?! Теперь я совсем приуныла – поняла, что этот голливудский субъект так и будет меня преследовать. Неужели же всю жизнь?! Совсем я не собираюсь им увлекаться. Вот просто ни капельки!
– Конечно, прежние тетрадки получше были, – продолжала бабушка. – Но ты ведь сама виновата!
Я присмотрелась: и впрямь совсем дрянные картинки. Красавчик Леонардо на них совсем уж неказистый вышел, будто даже косоглазый.
С горя звоню Верке:
– У меня горе, Вер!
– Какое ещё горе? – заинтересовалась подруга.
– ДиКаприо меня преследует, прямо как маньяк!
– Как это преследует? Расскажи-ка поподробнее, – Верка аж в трубку засопела от любопытства.
– Да это я образно так… А на самом деле он всю мою жизнь одикаприл. Он же везде, просто везде – и на моих тетрадях тоже.
Верка рассмеялась:
– Вот чудна́я! Купи другие тетради, и дело с концом!
– Не могу, бабушка обидится. Сама ж ей сказала, что люблю его.
– И глупая! Сама виновата.
Всю ночь я не спала. Всё думала: что теперь делать? Кое-что всё же в голову пришло: распределю-ка я тетради по предметам и по степени отвращения к ним. Чем противнее картинка на тетради, тем менее любимым был предмет. Вот этого перекошенного ДиКаприо – на физику, да! Большего она и не достойна! Вот этого косого ДиКаприо на алгебру…
Распределила я тетради, и мне это даже нравиться начало. Ведь если были бы у меня красивые тетради, так в них и писать жалко всякую ерунду. А такие страшненькие для физики или алгебры сгодятся. Когда же тетради закончатся, и я куплю себе новые: нормальные – без ДиКаприо. Эта мысль меня немного утешила.
Но прошло совсем немного времени, и заботливая бабушка снова принесла мне тетради с физиономией ДиКаприо… Мол, ещё купила про запас.
И я решила «приручить» себя к ДиКаприо, раз уж деться от него некуда. Говорят, за двадцать один день к чему угодно привыкнешь, даже полюбить можно при большой тренировке. Стану я на его рожу на обложках по десять минут каждый день смотреть – может, полегчает. Хотя с мытьём посуды у меня этот номер не прошёл – так и не полюбила.
Решено, буду привыкать! Каждый день перед уроками я упорно пялилась на лицо с тетрадок. На уроках тоже пялилась, но не так старательно. Иногда что-то писать приходилось. Результат нулевой! Разве что девчонки моим тетрадкам завидовать стали. Но и это не утешало.
Так тяжело и протекал учебный год. Но за месяц до его конца я не выдержала: обрыдла мне ненавистная физиономия. Звоню подружке:
– Вер, давай мои тетрадки сожжём!
– С ума сошла! Ещё почти месяц учиться!
– Больше не могу его терпеть в своей жизни, этого вашего Лео!
Вечером мы разожгли костер во дворе, и я с удовольствием закинула в него тетради с ДиКаприо. Стою счастливая, улыбаюсь. Верка удивлённо спрашивает:
– Чему так радуешься?
– Избавилась от него, наконец!
– Зря радуешься, бабушка тебе ещё купит.
Я со всех ног кинулась домой: только бы успеть, пока не купила. Вбегаю, едва отдышавшись, ору:
– Бабуля, не покупай мне больше ДиКаприо! Я этого больше не вынесу! Я его на самом деле терпеть не могу!
Бабушка долго стояла молча, ошарашенная. Потом сказала:
– Что ж ты до сих пор не признавалась?!
– Боялась, что ты обидишься…
– Лучше сказать обидную правду, чем целый год так притворяться. Я бы на твоём месте не вытерпела целый год.
Больше я никогда не употребляла сладенькой лжи. Во всяком случае с бабушкой.
Ничейный мальчик
В тот день в детском саду меня сильно обидели. Дима из нашей группы бросил мне за шиворот червяка. Не очень мне нравятся червяки, тем более – у меня за шиворотом! Я обиделась и спряталась за кустами сирени, у самого забора.
И тут увидела: за забором мальчик. Он тоже меня заметил и уставился, словно я вся чумазая и лохматая. Он точно был странный. И очень грязный.
– Привет, ты что тут делаешь? – начала я разговор.
– Смотрю, что за вашим забором делается.
– Тут скукота, ничегошеньки не делается. Я, наоборот смотрю, что на улице происходит.
Он удивился:
– Зачем тебе?
– Так интересно. У нас только глупые игры, а снаружи все по делам спешат. Я тоже хочу куда-нибудь идти, а не сидеть без дела. Хочешь со мной наблюдать?
Он чему-то очень обрадовался:
– Хочу, но я же – за забором. Как же я наблюдать буду?
– Так ты лезь сюда.
– Как же я к тебе попаду? Забор высокий.
– Тут в одном месте есть дыра, я покажу. Ты в неё пролезай.
Он пролез между сломанными досками, и мы вместе сели у кустов сирени. Минут через десять он заметил:
– Отсюда смотреть интереснее. Все куда-то спешат, и вид у них деловой. И даже таинственный.
– Все спешат к кому-то, – глубокомысленно заключила я.
– Почему ты так решила?
– Так ясно же: с портфелями – к начальникам на работу, с пакетами – к детям с подарками. А без всего – из сада и школы детей забирать. Моя бабушка всегда за мной приходит мимо забора, во-о-он в ту калитку.
Он помолчал с минуту, потом сказал грустно:
– Я бы тоже хотел к кому-нибудь идти.
Тут удивилась я:
– Так ты же оттуда. Ты разве ни к кому не шёл?
– Нет, мне некуда идти, – сказал он совсем печально. – Я ничейный.
Я выпучила глаза от изумления:
– Как ничейный? Такого не бывает.
– А вот бывает, – вздохнул он. – Вот ты чья?
– Бабушкина.
– А я ничей.
– Врёшь! Все мамины или папины, или бабушкины! – рассердилась я.
– Вот и не вру, – обиделся он. – Ты же мне друг, а друзьям не врут. Мой папа занят всё время, и я ему не нужен. Значит, я совсем одинок.
– И чем таким важным он занимается?
– На диване лежит и говорит, что занят.
– Моя бабушка тоже бывает занята: она пирожки печёт и конфеты покупает, или дурацкую кашу варит. Но это не значит, что я не её!
Мы помолчали.
– А ты в школе учишься, да? – спросила я из жалости, уж очень грустно он молчал. – И я в следующем году иду в школу, здорово, правда?
– Совсем не здорово. Скучно, надо уроки делать и таблицу умножения учить. Мне надоело.
– А что тебе нравится делать?
– Смотреть, как вы играете там, за забором.
Тут нашу группу позвали на обед.
– Ты сейчас уйдёшь? – расстроился он.
– Да, мы сейчас обедать будем. Потом спать, и опять гулять.
– Принеси мне что-нибудь поесть, – попросил он.
Я обрадовалась:
– Так ты меня будешь ждать?
– Конечно. А ты скоро придёшь?
– Часа через три. Ты только дождись меня.
Я ушла на обед, а мальчик остался сидеть у кустов сирени.
На обед давали борщ, кашу и апельсины. Апельсин я припрятала для мальчика.
Во время тихого часа я всё лежала и думала: неужели бывает, что бы кто-то был ничейный?
После сна я очень ждала прогулки. Но начался дождь, и прогулку отменили. Я смотрела в запотевшее окно, пытаясь разглядеть мальчика. Но его уже не было видно, наверное, он не дождался меня.
Вечером я спросила бабушку:
– Бывает, чтобы кто-то был ничейный?
Бабушка удивилась:
– Как это – ничейный?
– Вот я же – твоя, а ты – моя. А тот мальчик сказал, что ничейный. Ему даже идти не к кому там, за забором…
Тема разговора бабушке явно не нравилась. Но она ответила:
– Человек может быть ничейным, если ему самому никто не нужен. Если ты что-то делаешь для других, то ты всегда будешь кому-то нужен… А что за мальчик?
И я рассказала о своём знакомом, о том, что припрятала для него апельсин, а он меня не дождался…
Всю следующую неделю я собирала для него апельсины и яблоки. И всё смотрела в сторону забора. Где же он? Я ведь его жду, а он даже не знает, что он больше не ничейный…
Но мальчик больше не пришёл.
Мила Ба-Юда
Бабкины дети
Внукам моим, родным и не родным, посвящается.
Часть 1
Симпатичное личико Мишки было сосредоточенно напряжено, что случалось нечасто, но сейчас под упрямым его пальцем, соскабливающим плёнку с наклейки, появлялось изображение синей-пресиней машины такой красоты, что дух захватывало. Однако нетерпение подвело: на месте колеса машинки появилась дырка, она увеличилась, и наклейка была испорчена окончательно. Мишка расстраиваться не стал, из кармана шорт достал новую, благо бабка его не обижала и накупила ему несколько наклеек разных цветов.
Жил Мишка с бабкой. Отца своего он не знал, и никто его не знал: он, отец, как-то в природе растворился, так и не проявившись, а мать, пьяницу и наркоманку, отбывавшую срок, к семи годам забыл совершенно. Мишка, называя бабку матерью, чувствовал себя превосходно, ведь имелось столько наклеек; куцую свою семью (из бабки и себя) любил, бабке не перечил, в меру сил помогал и чётко был уверен в том, что так и должно быть.
Попал Мишка к бабке не сразу: от рождения он жил с матерью в однёрке в гостинке, и пока мать пила, кололась и хороводилась с мужиками, представленный сам себе, прошёл все «гостинкины университеты» – и к трём годам умел браниться, драться, кусаться, ломать свои и чужие игрушки, делать из палочки сигарету и отбирать у других хлеб. Нельзя сказать, что в это время он не был знаком с бабкой, но бывал у неё неохотно, тяготился неволей, называл её «дурой» и кидался драться, если что не по нему. Да и бабке, по правде, было не до него: она выплачивала долги за свою непутёвую дочь, прятала поценней вещи, спасала гостинку (оплачивая квартплату), таскала им сумки с продуктами, чтоб с голоду не замерли (как говорила она), скрывая своё горе от деда, который уже не вставал, пыталась дочку лечить, но тщетно.
По младости лет всего этого Мишка не знал, как и не знал, как плачет бабка по ночам (сама военное дитя), не понимал, конечно, что только одна она думает о его будущем, и не догадывался что эту семейную «войну» бабка проиграла окончательно и бесповоротно. Всё случилось разом: умер дед (смерти Мишке не показали), однёшку потеряли за долги, а Мишку прописали на бабкину площадь и замели мать надолго, чего Мишка совсем не понял, привыкший к её отлучкам. Бабкино поражение было предрешено (не помогли ни умение работать с утра до ночи, ни умение экономить и выживать) и было столь мучительным и постыдным, что бабка осунулась и поседела.
Тщательно скрывая свою боль, она сосредоточилась целиком и полностью на внуке. Мало зная о макаренковских приёмах, бабка попыталась было ладом: отмыла, накормила, приодела замурзанного внука и тут только поняла – как она его любит и как он на Гошеньку (так она деда в юности называла) похож, уж он-то не обманет её надежд! Мишкино «гостинкино» образование давало о себе знать, и бабка потащила его в церковь, а потом и вовсе взялась за ремень. Памятуя поражение в семейной войне, бабка лупцевала его жёстко за что ни попадя, и вскоре все соседи не узнали Мишку – сытый, чистенький, ласковый: он знал всех бабок в подъезде по именам, здоровался сто раз на дню, умел говорить «спасибо», когда какая-нибудь сердобольная соседка совала ему гостинчик (печенье, сушечку). А самое главное, Мишка работал вместе с бабкой – с ней вместе вставал раным-рано, без нытья деловито одевался и раньше неё был уже у двери каптёрки мусоропровода. Всякий раз Мишка открывал дверь, когда бабка выталкивала тележку с мусором из каптёрки. Наверное, бабка справилась бы и одна, подпёрла бы дверь каптёрки, чтобы она не закрывалась, но вместе с Мишкой (так она говорила ему) ей работать легче и быстрей. Не слонялся Мишка и когда бабка дворничала, у него был даже свой участок, – он подметал закоулки маленьким веником. Свято выполняя дворовую традицию, он подкармливал дворовых кошек и котят, которые бессчётно плодились в подвале дома. Мишка окончательно покорил сердца бабок подъезда. Почти все они его любили, порой журили, но Мишка, воспитанный своей бабкой-матерью, умел не огрызаться в ответ на замечание, и всеми это качество очень ценилось. Доставалось и Мишкиной бабке-матери по поводу работы внука; на что бабка резонно отвечала: «Ему уже шесть годов, пора и к делу приставлять!»