«И вечной памятью двенадцатого года…»
- -
- 100%
- +
Впрочем, с нашей точки зрения, лучше всего о Наполеоне Бонапарте как полководце, политике, государе и личности высказался историк середины XX в. Дж. Г. Эндрюс. Потому именно его словами об императоре мы подытожим данную статью: «Его биография продолжительна, и в ней есть много помарок, фальсификаций и неясных отрывков. Но пока великие военные подвиги волнуют воображение людей и имена героев выгравированы в зале славы, пока великие достижения администрирования и управления государством облегчают бремя человечества, пока гений грандиозно рискует – и терпит неудачу, чтобы поднять сознание человека до неописуемых высот – Наполеон будет достоин своей страницы в анналах истории».
©©Путилова Е. В., 2013«Наполеон (Аполион) – Антихрист» в уральской старообрядческой письменности XIX в
Т. С. Романюк
Рассматривается своеобразие восприятия образа Наполеона-Антихриста в уральской старообрядческой письменности XIX в. На примере старообрядческих сочинений исследуется, как война с Наполеоном проецировалась на привычные в старообрядческих кругах эсхатологические сюжеты о конце света и пришествии Мессии. При этом в качестве «избавителя» от Антихриста выступали либо «истинный царь» Александр, либо «южный царь», воцарившийся в Царьграде, – Константин, возглавляющий «полчища» верных сынов Отечества для битвы с Антихристом.
Ключевые слова: Наполеон Бонапарт; Антихрист; старообрядчество; эсхатологические сюжеты.
Конфликт между властью и старообрядцами, берущий начало во второй половине XVII в., отразился на многих сторонах жизни староверов. Изменения со временем затронули не только религиозно-обрядовую сторону, но и повседневную жизнь. Системообразующим элементом старообрядческой культуры являлась книга.
Церковная реформа XVII в. послужила причиной для сомнений в истинности правящего царя и церковной иерархии (начиная с патриарха Никона). Такие представления нашли свое отражение в старообрядческих сочинениях. Эти произведения представляли собой как бы «наложение» построений о приходе Антихриста к власти на традиционные эсхатологические сюжеты из Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсиса) – последней книги Нового Завета, а также ветхозаветных текстов. Примером могут послужить сочинения, касающиеся эпохи правления Петра I, многие нововведения которого, в частности, не соответствовали представлениям старообрядцев об «истинном царе». Примером может быть Указ о престолонаследии 1722 г., который привел в г. Таре к отказу присягать неназванному царю (жители предполагали, что этим неназванным царем будет Антихрист), а после вылились в Тарский бунт113. Некоторые из эсхатологических сочинений снабжены миниатюрами, на которых среди войска, гонимого небесным воинством во главе с Христом, изображен не только сам Петр I, но и Екатерина I, и А. Д. Меншиков114. В Петре I видели Антихриста115, существовали легенды о подмене его еще в младенчестве или во время Великого посольства116. Не стоит забывать и о том, что титул императора не принимали многие староверы, даже те, кто молился за царя. На этом фоне были популярны легенды об Иване«избавителе» и Алексее-«избавителе»117. К. В. Чистов предполагает, что до 1807 г. и в Наполеоне видели «избавителя»118. Но начало Отечественной войны сильно изменило его образ в представлении русского народа.
Начавшаяся война с Францией создала нового Антихриста. Традиционное восприятие какого-либо нашествия на земли русские как кары Божьей за грехи нашло отражение в сочинениях старообрядцев, посвященных нашествию Наполеона (Аполиона) – Антихриста119. Вера в то, что французский император ознаменовал своим нашествием приближение последних времен, была сильна в среде разных толков староверов и «нововеров» (сектантов). Особенно устойчива, даже после войны, эта вера была в среде скопцов, которые считали, что после пришествия и свержения Наполеон-Антихрист живет в Турции, «откуда при общем суде до миру явится оскопленным», после чего все живые «будут блаженствовать на “сей земле”, а те, которые до того умерли, станут блаженствовать… в седьмом небе»120. Ожидания прихода Антихриста неизменно сопровождались ожиданиями Страшного суда и последующего вечного блаженства для праведных. Толчком для формирования нового образа Антихриста послужили слухи о том, что Наполеон покорит всю Россию, а после станет обращать всех в свою веру121. Конечно, реакции на подобные слухи среди старообрядцев могло быть две: либо уйти от мира и заниматься «спасением» в последние времена, либо защищаться от Антихристова войска. В эсхатологических сочинениях староверов Наполеон (Аполион)122 фигурировал, в частности, как «царь Аввадон, а поелински – Аполион, по-гречески – Бонапарт, а по-словенски и российски – Антихрист»123. Наступление последних дней в эсхатологии часто сопровождается описанием природных катаклизмов, что и было отражено в сочинении: «когда он воцарится, тогда небо будет медяно и земля железна: небо не даст дождя, а земля не даст плода: тогда бо исполнится пророчество Исаино»124 (имеется в виду библейский пророк Исайя). Данные строки неплохо «ложатся» на историческую канву. Примером могут послужить события в Уральском войске, где в 1807 г. в результате пожара в Уральске из 3 584 домов сгорело 2 120, 2 храма и погибло 8 человек. А уже через три года в Оренбургской губернии случился неурожай и конский падеж125. Экономическое разорение не могло не отразиться на боевой готовности казаков. Известны случаи, когда они продавали свое имущество, чтобы снарядить не только себя, но и «малолетков» в поход126. Проблему неурожая попытались тогда решить старообрядцы Рассыпной крепости. Они вышли в поле «с иконами, крестом, Евангелием и с прочим без священника… молебствовать о дожде» (впоследствии, из-за отсутствия при молебне иерея, им предложили перейти в единоверие и принять священника, рукоположенного православным архиереем)127. Все это могло трактоваться как наступление последних времен. Учитывая, что Уральское войско, как и Донское, большей частью состояло из староверов, образ казаков (верных защитников) не мог не найти отражения в сочинениях, посвященных Наполеону-Антихристу. Сами сочинения в основном представляют собой своеобразные наложения пассажей о нашествии Наполеона на привычные эсхатологические сюжеты, пророчества о конце света и пришествии Мессии. После обращения к ветхозаветным пророчествам Исайи128 говорится о борьбе «северного царя» с «южным» (пророчества другого библейского пророка, Даниила)129. На стороне последнего, согласно ветхозаветной традиции, и будут сражаться православные против Антихриста. Будущим «южным царем» старообрядцы считали Константина, который, воцарившись в Царьграде (Константинополе), «соберет полчища казаков, полчища великия стрельцов – верных сынов отечества»130 для битвы с Антихристом. Вероятно, современного им «Константина» старообрядцы видели в среднем брате Александра I Константине Павловиче131, который до этого, по свидетельству дворового человека калужского помещика Ф. И. Зембулатова Федорова, «ездил в Царьград и в Иерусалим». Вера в Константина-избавителя в народной традиции приобрела форму не только легенды о царе, на которого возлагали надежду на победу над Антихристом. Позже, в 1825–1826 гг., ждали, что с приходом Константина на трон будет отменено крепостное право132. Легенда о Константине-избавителе, как и предшествующие ей легенды о других царях-«избавителях», основывалась на вере в праведного царя, в чье правление жить станет легче. Примерно в то же время в среде урало-сибирского старообрядческого согласия стариковщины появилась вера в царя-избавителя Александра I. Как отмечает В. И. Байдин, опираясь на записи, сделанные будущим обер-прокурором Синода Н. Д. Нечаевым, «в мире уже были предтечи Антихриста, но молились (представители стариковщины. – Т. Р.) за Александра I, “за то спокойствие, коим… пользуются”», т. е. молились потому, что их при Александре I не преследовали133. Стоит отметить, что и образ Александра I мог претерпевать существенные изменения: в 1823 г. наставник федосеевского Преображенского кладбища С. С. Гнусин проиллюстрировал свое сочинение «Апокалипсис седмитолковый» изображениями Александра I в качестве Антихриста134.
Старообрядцы верили, что истинный царь сможет собрать войско для борьбы с Антихристом. Но как возглавлять войско должен достойный человек, так и само войско должно состоять из угодных Богу воинов. Такими войнами на протяжении всей русской истории, в понимании старообрядцев, были только казаки и стрельцы, которые либо пострадали за веру, как стрельцы во время бунтов конца XVII в., либо до сих пор сохраняют веру и терпят от этого притеснения, как казаки. Казаки, будучи профессиональными военными, а также в большинстве своем староверами, как никто другой подходили на роль борцов против войска Антихриста. Поэтому в сочинениях старообрядцев вся надежда возлагается на то, что «казаки урядою брадатыя со кр[ес]тами, окроме бреемых»135 выступят против Наполеона под предводительством истинного царя, и только они смогут побороться с Антихристом. Как известно, казаки Уральского и Оренбургского войск были постоянными участниками военных походов русской армии эпохи Наполеона: итальянского и швейцарского походов А. В. Суворова (1799–1800), войны с Турцией (1806–1812), русско-прусско-французского противостояния (1806–1807)136. Не обошла их стороной и война 1812 г., оставившая глубокий отпечаток в жизни и быте вернувшихся на Урал казаков.
Несмотря на то, что ни власть Антихриста так и не была установлена во время войн с Наполеоном, ни пришло Царство Божие на землю, произведения о «Аполионе-Антихристе» продолжают переписываться на протяжении всего XIX в. Староверы не перестают верить в скорый приход Антихриста и последующее блаженство на небе для праведников. Несмотря на отличия в отношении к власти и «миру» между старообрядческими толками, а также различное понимание и трактовку времени и формы прихода Антихриста, эсхатологические сюжеты не теряют своей значимости не только в XVIII–XIX вв., но и в XX в. Самыми радикальными течениями любая власть – императорская или советская – расценивалась как власть Антихриста, а природно-климатические катастрофы лишь «подливают масла» в огонь. Вера в наступление последних времен, а также попытки либо предугадать, либо вычислить их наступление, всегда были и будут одной из важнейших элементов религиозной культуры староверов.
©©Романюк Т. С., 2013Раздел 2 «Гроза двенадцатого года»: исторические коллизии и русская литература XIX в
«И жизнь, и к родине любовь…»: год 1812-й в личной и творческой судьбе К. Н. Батюшкова
С. И. Ермоленко
Статья посвящена 1812-му году – переломному в личной и творческой судьбе К. Н. Батюшкова. Рассматриваются произведения, созданные под впечатлением событий 1812 г. и Заграничного похода русской армии 1813–1814 гг., участником которого был поэт. Отмечаются изменения в лирике Батюшкова, связанные с пересмотром прежних эстетических принципов. Обосновывается новаторство поэта в разработке военной темы, обнаруживающееся в трансформации традиционных жанров (элегии, послания), что обогащало русскую поэзию и открывало новые пути ее развития.
Ключевые слова: К. Н. Батюшков; война 1812 г.; личная и творческая судьба; лирика; элегия; послание; традиции и новаторство.
«В половине 1812 г., – писал обозреватель журнала «Сын отечества» (1815) Н. И. Греч, – грянул гром, и литература наша сначала остановилась совершенно, а потом обратилась к одной цели – споспешествованию Отечественной войне. В продолжение второй половины 1812 г. и первой 1813 г. не только не вышло в свет, но и не написано ни одной страницы, которая не имела бы предметом тогдашних происшествий»137.
В ряду первых «страниц», посвященных войне 1812 г., были и принадлежащие К. Н. Батюшкову, не только современнику, но и участнику тех исторических событий.
В июне 1817 г. в письме к В. А. Жуковскому К. Н. Батюшков с грустью вопрошал: «Какую жизнь я вел для стихов! Три войны, все на коне и в мире на большой дороге. Спрашиваю себя: в такой бурной, непостоянной жизни можно ли написать что-нибудь совершенное?»138. Батюшков действительно был участником «трех войн»: войны с Наполеоном 1807 г. (в битве под Гейльсбергом, в Пруссии, его, полумертвого, извлекли из груды раненых и убитых товарищей; рана была настолько тяжела, что поэт даже «боялся умереть не в родине своей»); шведской кампании 1808–1809 гг.; в составе русской армии, разгромившей Наполеона, Батюшков участвует в Заграничном походе и в 1814 г., «покрытый пылью и кровью» (как он скажет в письме к своему другу поэту Н. И. Гнедичу от 17 мая 1814 г.), вступает в побежденный Париж.
1812-й год становится переломным в личной и творческой судьбе Батюшкова. Под влиянием исторических событий эпохи новые идеи и образы входят в его поэзию и изменяют ее характер. Из-за болезни Батюшков не может сразу принять участие в военных действиях (он уже находится в отставке после шведской кампании). Батюшков пишет Н. И. Гнедичу в октябре 1812 г. из Нижнего Новгорода, где собралась «вся Москва»: «От Твери до Москвы и от Москвы до Нижнего я видел, видел целые семейства всех состояний, всех возрастов в самом жалком положении; я видел то, чего ни в Пруссии, ни в Швеции видеть не мог: переселение целых губерний! Видел нищету, отчаяние, пожары, голод, все ужасы войны и с трепетом взирал на землю, на небо и на себя»139. «Строки этого письма, – замечает В. А. Кошелев, – и по тональности, и по лексике совпадают с посланием “К Дашкову”»140.
Послание «К Дашкову» будет написано чуть позже, через несколько месяцев, под впечатлением трех (1812–1813) посещений разоренной и сожженной Москвы. Однако письмо можно рассматривать как своеобразный прозаический набросок будущего стихотворения: точные и емкие поэтические формулы еще не вызрели, но уже определился его пафос, эмоциональная доминанта, обусловленные личным потрясением поэта – очевидца событий, что подчеркнуто многократно повторенным глаголом видел:
Мой друг! я видел море злаИ неба мстительного кары:Врагов неистовых дела,Войну и гибельны пожары.Я видел сонмы богачей,Бегущих в рубищах издранных!Я видел бледных матерей,Из милой родины изгнанных!Я на распутье видел их,Как, к персям чад прижав грудных,Они в отчаяньи рыдалиИ с новым трепетом взиралиНа небо рдяное кругом141.Это настойчиво звучащее я видел, четырежды (как и в цитировавшемся выше отрывке из письма) повторенное, подчеркивает авторскую установку на достоверность изображаемого. Об этой достоверности свидетельствуют воспоминания современников:
…все было в пламени. Вся полоса воздуха над городом превратилась в огненную массу, которая изрыгала горящие головешки; а вследствие расширения воздуха от теплоты буря еще более усиливалась; никогда небо в своем гневе не являло людям зрелища ужаснее этого!
…был самый жесточайший пожар; весь город был объят пламенем, горели храмы Божии, превращались в пепел великолепные здания и домы; отцы и матери кидались в пламя, чтобы спасти погибающих детей, и делались жертвою их нежности. Жалостные вопли их заглушались только шумом ужаснейшего ветра и обрушением стен. Все было жертвою огня142.
На эффект достоверности работает не только реальность события, которое становится источником переживания в стихотворении, но и некоторые детали его текста. Это, во-первых, реальность адресата: Дмитрий Васильевич Дашков (1784 –1839) – литератор-карамзинист, один из основоположников «Арзамаса», впоследствии министр юстиции, приятель Батюшкова. Во-вторых, упоминающийся «израненный герой» – генерал А. Н. Бахметьев (1774–1841), отличившийся в Бородинском сражении, где он был тяжело ранен. Батюшков был зачислен адъютантом к Бахметьеву, но из-за болезни последнего он, как известно, во время Заграничного похода русской армии стал адъютантом генерала Н. Н. Раевского, прославленного героя Отечественной войны 1812 г., при котором «с лишком одиннадцать месяцев» поэт был «неотлучен, спал и ел при нем»143.
Вместе с тем отмеченный повтор (я видел) сообщает необыкновенную экспрессию, динамизм лирическому переживанию, вызываемому стихотворением. Силу эмоционального воздействия этого повтора ясно ощутил чуткий профессиональный читатель А. С. Пушкин, оставивший на полях личного экземпляра «Опытов в стихах и прозе» Батюшкова, где было опубликовано «К Дашкову», против строк: «Я видел бледных матерей… Я на распутье видел их…» – помету: «прекрасное повторение»144.
Столь сильный эмоциональный посыл, заданный с самого начала взволнованным обращением Мой друг! (далее еще дважды повторенным) и отмеченным выше многократным повтором (я видел), поддержан и усилен анафорическим началом последующих строк:
Трикраты с ужасом потомБродил в Москве опустошенной,..................Трикраты прах ее священныйСлезами скорби омочил, —которое становится устойчивым, определяя напряженно-экспрессивный интонационный рисунок стихотворения («подвижность» благодаря пиррихиям – чередованию мужских и женских клаузул четырехстопного ямба – играет здесь не последнюю роль):
И там, где зданья величавы…И там, где с миром почивали…И там, где роскоши рукою… (с. 153) Лишь угли, прах и камней горы,Лишь груды тел кругом реки,Лишь нищих бледные полки… (с. 154)Это нарастание лирического волнения, чему способствует прием стилистической градации, призвано передать состояние лирического героя стихотворения: с современниками говорит очевидец «ужасных происшествий»: это перед его глазами проходят «сонмы богачей» в «рубищах издранных», целые толпы людей, «из милой родины изгнанных»; это он видел рыдающих матерей, в «отчаянье» прижимающих к «персям» «чад грудных»; это он «слезами скорби омочил» оскверненные святыни «златоглавой» Москвы145. Это трагедия не просто Москвы, но всей России.
Масштабность этой трагедии подчеркнута предельной обобщенностью, максимализацией образов, призванных передать не столько конкретные реалии войны, сколько характер и силу переживания, носителем которого является лирический субъект, не отделяющий себя от народа (именно это дает ему право на высокую скорбную патетику): «море зла», «неба мстительного кары», «гибельны пожары» (не «пожар», а именно «пожары» – так усиливается ощущение беды, катастрофы), «сонмы богачей», «угли, прах и камней горы», «груды тел кругом реки», «нищих бледные полки». Дважды появляющийся в стихотворении образ неба – не просто живописная деталь в картине московского пожара («небо рдяное кругом»), но и символ возмездия, кары (неба мстительного кары). Кому и за что грозит «небо» своими «карами»?
Приведем в этой связи комментарий дореволюционного исследователя к стихотворению священника М. Аврамова «Москва, оплакивающая бедствия свои», написанному в 1812 г.:
Обрисовав с большой силой, с прочувствованными подробностями бедствия Москвы, автор представляет ее «в образе вдовицы», которая в своей покаянной речи резко обличает социальную неправду, истинную причину отяготевшей над нею казни Божией: она задремала «на лоне ложных благ», «корысть» стала ее «душой»; повсюду «лесть медоточная и хитрое притворство, вина общественных неисцелимых ран»; повсюду «наглость, варварство, ложь, клеветы, обман»:
Обман между родных – обман между друзьями,Между супругами, между сынов с отцами,Обман на торжищах, в судах и вкруг царей,Обман в святилищах, – обман у алтарей…<…> Любовь была забыта, и вместе с ней «пало основанье, которое одно дел добрых держит зданье». Взамен воцарилось «самолюбие жестокое, слепое»… Вот почему Бог прогневался на Россию и «мечом врага стал действовать над вашими сердцами…
Стихотворение оканчивается призывом к исправлению и надеждой на Бога:
Бог прах одушевит – от Бога все возможно146.По мнению Н. В. Фридмана, стихотворение Батюшкова «лишено всяких следов религиозно-монархической тенденциозности, которая была характерна для отношения консервативных кругов к событиям 1812 г. и отчасти отразилась даже в знаменитом патриотическом хоре Жуковского “Певец во стане русских воинов” с его прославлением “царского трона” и “русского бога”». В послании «К Дашкову», считает исследователь, Батюшков выступает «как рядовой русский человек, испытывающий чувство гнева против иноземных захватчиков»147. В стихотворении Батюшкова действительно нет прямых отсылок к Богу, нет прямых указаний на истинную причину беды, постигшей Москву и Россию. Однако напоминание о «мстительных карах» может прочитываться как наказание свыше. Не только врагам за их «неистовые дела», но и людям вообще за их грехи в соответствии с библейским «Мне отмщение, и Аз воздам». Небесные «мстительные кары» – это гнев Божий, выраженный в подтексте стихотворения призыв поэта обратить внутренний взор на самих себя, покаяться и очиститься, чтобы сплотиться перед лицом народного бедствия. Так возникает вневременной общечеловеческий план, в контекст которого вводится изображаемое событие (чем также подчеркивается его масштабность) – пожар и разорение Москвы. А значит, усложняется идейное содержание стихотворения.
И тогда лирический герой Батюшкова – уже не рядовой русский человек, разделяющий со всеми чувство гнева «против иноземных захватчиков», – он поэт, присваивающий себе высокое право говорить от имени своих соотечественников, выражая общие для всех чувства. Именно романтическое понимание высокой миссии поэта заставляет лирического субъекта в годину суровых для России испытаний пересмотреть свои прежние эстетические принципы. Он осознает, что сейчас не время «петь любовь и радость, / Беспечность, счастье и покой», не время «сзывать пастушек в хоровод» «на голос мирныя цевницы». С легкой руки В. Г. Белинского, за Батюшковым закрепилась слава «беспечного поэта-мечтателя, философа-эпикурейца, жреца любви, неги и наслаждения»148. Таким его воспринимали и современники149. И хотя этот стереотип нимало не соответствовал реальному облику поэта, тем не менее, и сам Батюшков поддерживал его своими стихами150.
Общенародная трагедия заставит певца беспечной радости, каким был «довоенный» Батюшков, осознать себя поэтом- гражданином. Его лирический герой «при страшном зареве столицы» произносит священную клятву:
Нет, нет! пока на поле честиЗа древний град моих отцовНе понесу я в жертву местиИ жизнь, и к родине любовь;Пока с израненным героем,Кому известен к славе путь,Три раза не поставлю грудьПеред врагом сомкнутым строем, —Мой друг, дотоле будут мнеВсе чужды музы и хариты,Венки, рукой любови свиты,И радость шумная в вине! (с. 154)Снова повторенное (дважды) эмоционально-напряженное «Нет, нет!..» («Нет, нет! талант погибни мой…», «Нет, нет! пока на поле чести…»), акцентированное своим заметным положением в начале стихотворной строки и сверхсхемным ударением (спондеем), «отяжеляющим» ритм стиха, говорит о силе чувства, которое испытывает «сейчас» лирический герой – alter ego автора. И это не столько спор с «Дашковым» – адресатом послания («А ты, мой друг, товарищ мой, / Велишь мне петь любовь и радость, / Беспечность, счастье и покой /, И шумную за чашей младость!»), сколько спор с самим собой прежним. Это диалог скорее внутренний, передающий сложность и противоречивость состояния лирического героя, изживающего себя прежнего, осознающего истинное предназначение поэта. «Стоящее» за лирическим переживанием подлинное переживание самого Батюшкова сообщает стихотворению жизненную убедительность и достоверность.
Стихотворение имеет астрофическую композицию. Отсутствие «дробления» на поэтические «отрезки» призвано подчеркнуть искренность и непосредственность свободно выражающегося чувства лирического субъекта. Диалогизированный монолог лирического героя звучит с нарастающим напряженным динамизмом, словно произносится «на одном дыхании», в самый кульминационный момент переживаемого эмоционального подъема.
Созданию этого ощущения способствует и синтаксическая организация стихотворения, которая характеризуется обилием восклицательных предложений (9), отмеченных повышенной экспрессивностью. Причем их количество нарастает по мере нарастания волнения лирического героя. Если условно выделить части в стихотворении, то это будет выглядеть так: описание «опустошенной» пожаром Москвы – 2 восклицательных предложения; спор с другом Дашковым – 3; клятва – 4. И без того напряженную интонацию стихотворения затрудняют сложные синтаксические конструкции. Двумя особенно сложными конструкциями интонационно подчеркнуты наиболее значимые в смысловом отношении части поэтического текста: описание оскверненных «святыней» Москвы (16 стихотворных строк!), «клятва» (12 строк) – здесь голос лирического субъекта поднимается до самых высоких нот.
Формально в стихотворении выдержаны признаки дружеского послания: указан адресат в заглавии стихотворении, трижды звучит в тексте обращение к нему (Мой друг!..; А ты, мой друг, товарищ мой…; Мой друг…). Не вызывает сомнение и диалогическая природа стихотворения – главный жанровый признак послания (диалог-спор с адресатом, как уже было отмечено выше, осложнен внутренний диалогом лирического героя с самим собой). И вместе с тем в сборнике «Опыты в стихах и прозе» послание «К Дашкову» помещено не в разделе «Послания», как следовало бы ожидать, а в разделе «Элегии». Известно, что подготовкой к изданию «Опытов…», вышедших в 1817 г., по которым современный читатель впервые получил наиболее полное представление о поэте, занимался Н. И. Гнедич. Доверяя художественному вкусу своего друга, поэта и знатока Гомера (Гнедич – автор знаменитого перевода «Илиады», 1809–1829 гг.), Батюшков при этом настаивал на строгом отборе: в «Опыты…» должны были войти только самые лучшие его произведения («Дряни не печатай. Лучше мало, да хорошо» – постоянная его просьба к Гнедичу)151. Но именно Батюшков отказался от распространенного тогда хронологического принципа расположения стихотворений в книге, предпочтя жанровую рубрикацию: «Элегии», «Послания», «Смесь». Не без ведома автора «К Дашкову» оказалось в разделе «Элегии».