Часовой памяти

Цветы нашей жизни

Мы встретились на одном из московских вокзалов. В психологии есть такой эффект «случайного попутчика», когда незнакомец выкладывает тебе, как на духу, то сокровенное, о чём, при иных обстоятельствах, предпочитает не упоминать. Я с интересом наблюдала, как ловко мужчина средних лет управляется с мальчиком детсадовского возраста, как общается с ним, словно с равным, и как спокойно ведет себя ребенок. Вдруг мальчик уронил игрушечную машинку, та отскочила к моим ногам, и я, конечно же, подняла её и вернула владельцу.

– К маме, наверное, едете? – Спросила я мужчину, чтобы скрасить беседой ожидание. Мужчина вздрогнул и удивлённо посмотрел на меня. – Простите, если некстати, просто хотелось поговорить. Вы так здорово общаетесь с сыном, нечасто такое встретишь.

Мы разговорились, плавно прошлись по последним новостям, политическим и экономическим, коснулись темы воспитания детей, и много чего еще. Я, улыбаясь, спросила:

– Вы, случайно, не журналистом работаете? Такая осведомленность.

– Нет, я обыкновенный айтишник. Просто жизнь у меня последние годы интересно складывалась.

И затем он рассказал мне эту историю.

«Два года назад по утрам из зеркала в прихожей на меня глядел невысокий, крепкий мужчина с довольно привлекательным лицом, если бы не постоянное выражение некоей усталости. Я, Алексей Ковалёв, пять дней в неделю проводил, сидя в удобном кресле своего кабинета. Менеджер среднего звена в крупной московской IT-компании, я управлял проектами, которые уже давно перестали меня волновать. Экраны, цифры, ежедневные согласования – новые достижения уже не радовали, а превратились в серую кашу будней, барахтаясь в которой, я выгорел как спичка. К своим сорока годам не женился, не обзавёлся детьми и гордился этим, как человек, избежавший ловушки. „Дети – цветы жизни, – улыбался в ответ на вопросы друзей, – только пусть они растут в чужом саду“.

Женщин я делил на две категории. „Курицы“ – средней внешности, с простыми мечтами о муже, детях и уютной квартире, были скучны и предсказуемы, как расписание электричек. „Стервы“ – красивые, умные, с холодным блеском в глазах и амбициями, которые могли бы сокрушить горы, – отпугивали. От них я держался подальше, зная, что такие сожгут тебя быстрее, чем любая работа. Я встречался с девушками, но как только разговор заходил о свадьбе – исчезал, оставляя за собой лёгкий шлейф дорогого одеколона и, порой, неисполненные обещания.

В общем, жизнь текла ровно, но пару лет назад что-то словно надломилось внутри. Я всё чаще засиживался в баре, вертя в руках стакан с виски, и размышлял: „А что же дальше?“ Старые друзья всё больше отдалялись, занятые своими семьями, а я оставался один в своей аккуратной, но бездушной квартире с минималистическим дизайном. Дорогущий ремонт, на который я угрохал три своих зарплаты, больше не радовал. Где-то далеко шли войны, вершились события мирового масштаба, но здесь, в моём персональном мирке, было тихо, спокойно – и невыразимо скучно.

Однажды вечером в одной из соцсетей я наткнулся на сообщение о смерти друга детства. Дима Соколов, Димыч, с которым мы когда-то гоняли мяч во дворе. Димка был из тех парней, кто относится к жизни легко: он смеялся громче всех, он любил позвать друзей в гости или на рыбалку, и никогда не говорил о серьёзном. Он погиб на спецоперации, и, узнав о его смерти, я почувствовал, как внутри что-то сжалось, словно тугая пружина. Ночью никак не мог заснуть, а на следующий день позвонил в военкомат.

Психологи назвали бы этот экспромт „выходом из зоны комфорта“. На фронте всё было иначе. Здесь не было времени на размышления, на сожаления. Зато были грязь, кровь, запах пороха и гул канонады, от которого звенело в ушах. Я, привыкший к своему стерильному офису, научился неплохо стрелять, ориентироваться по карте и не вздрагивать при каждом взрыве. Я видел разрушенные дома, лица товарищей, которые уже не вернутся, и глаза местных жителей, полные страха и усталости. Думал, что уже привык ко всему, а сердце моё зачерствело, как корка вчерашнего хлеба. Но однажды, входя в только что освобождённую деревню, я увидел на дороге, у края свежей воронки, тело молодой женщины. Её одежда была порвана, волосы спутаны, а руки раскинуты, словно она пыталась обнять землю. Мне и раньше приходилось видеть убитых гражданских – стариков, мужчин, даже детей. Я привык отводить взгляд и идти дальше, но в этот раз что-то остановило. Тихий, едва слышный звук, похожий на всхлипы, доносился из-под тела. Я подошёл ближе, и сердце неистово заколотилось. Женщина лежала, прикрывая собой что-то маленькое. Опускаюсь на колени, осторожно отодвигаю её холодную руку, и вижу – мальчик! Два, может, три года, не больше. Лицо чумазое, глазёнки огромные, полные слёз, но живые. Он был цел, мать успела закрыть его собой за секунду до взрыва. И тут я замер, что-то во мне треснуло, тот надлом, который был раньше. Как будто мир, который я знал, перевернулся с ног на голову. Всё, что раньше казалось важным – карьера, свобода, одиночество без обязательств – вдруг осыпалось с души, как разбитое стекло. И сразу стало как-то невыразимо легко. А этот маленький, дрожащий комочек жизни словно стал центром моей новой вселенной.

Я поднял мальчишку, прижал к груди, чувствуя, как тот дрожит. Мальчик уже не плакал, только смотрел на меня, словно пытался понять, кто этот чужой человек в пыльной форме. Подошёл я к ближайшему дому, и стучу в калитку так, будто от этого зависит моя жизнь. Наконец, дверь приоткрылась, и выглянула древняя старушка с лицом, похожим на смятый пергамент.

– Вы не знаете, чей это ребёнок? – спрашиваю.

Старушка посмотрела на мальчика, потом на тело женщины, лежащее у воронки.

– Это же сын Марины, – ответила мне тихо. – Она беженка была, жила с ним вдвоём. Родных у них тут нет.

Кивнул я ей, а говорить не в силах. Отнёс пацана санитарам, которые обещали отправить его в тыл, в безопасное место. Но, уходя, обернулся и вижу – мальчик тянет ручки ко мне, будто отпускать не хочет. И его взгляд – огромные, тёмные глаза на чумазом лице, – осколком в память врезался.

Прошло несколько дней. Я выполнял приказы, патрулировал, спал урывками, но мысли отчего-то постоянно возвращались к этому мальчику. Понимаете, я даже не знал его имени, не знал, где он теперь, но чувствовал, что должен найти его. Это было странное чувство – такая смесь вины, ответственности и чего-то ещё, чему я никак не могу подобрать названия. Я, который всю жизнь избегал привязанностей, теперь не мог думать ни о чём, кроме этого ребёнка. „Цветы жизни“, – вспомнил свою старую шутку, и она показалась мне странной.

Однажды ночью, сидя у костра, разговорились мы с сержантом, седым мужиком, видавшим виды.

– Знаешь, – говорю ему, глядя на огонь, – я всегда думал, что дети – обуза. А теперь… не могу выкинуть из головы того пацана. Что с ним будет, как думаешь?

Сержант пожал плечами.

– Если не можешь забыть, значит, это твоё. Найди его, когда вернёшься. Усынови, если хочешь. Война чаще отбирает, но иногда и даёт.

Эти слова засели в голове. Усыновить. Я, который сбегал при намёке на свадьбу, который делил женщин на „куриц“ и „стерв“, теперь подумывал о том, как стать отцом. Знаете, представлял, как вернусь в Москву, найду этого мальчика и оформлю документы. Это было безумием, но впервые за долгое время у меня появилась цель.

Контракт подходил к концу. Скажу только, что я выжил там, где многие не смогли. А когда вернулся в Москву, город казался чужим. Моя квартира, мой офис, мои старые привычки – всё это было как одежда, которая больше не по размеру. И начал я искать того мальчика. Это оказалось непросто: приюты, бюрократия, бесконечные звонки. Но я же привык не сдаваться, да. Через несколько месяцев нашёл его в детском доме в пригороде. Мальчик, которого, оказывается, звали Мишей, всё ещё смотрел на мир распахнутыми глазами, но теперь в них было чуть меньше страха и чуть больше тепла.

Сначала приходил к нему каждую неделю, приносил игрушки, книги, просто сидел рядом. Я учился быть отцом, шаг за шагом, как солдат, осваивающий новое оружие. И когда, наконец, подписал документы об усыновлении, я был по-настоящему счастлив.

Первое время было непросто. Мне пришлось уволиться из крупной IT-компании. О’кей, зато нашёл вакансию с возможностью работать из дома, чтобы больше времени проводить с сыном. Миша боялся громких звуков, плохо спал и часто плакал по ночам. Наверное, я был очень неуклюжим и неопытным, пока учился понимать его потребности. Учился любить – не на словах, а в действии. Я читал мальчику сказки, гулял с ним в парках, рассказывал о звёздах. И постепенно Миша оттаял, начал улыбаться, называть меня папой. А я понял, что настоящая жизнь – не в цифрах на экране, а в маленьких ладошках, которые крепко держат тебя за руку. И, знаете, я больше не боюсь привязанностей, не делю женщин на категории. Знаю, что впереди нас с сыном ждет много трудностей, но теперь у меня есть цель, ради которой стоит жить, дышать. И я готов на всё, чтобы защитить этот маленький росток новой жизни, который так неожиданно расцвел в моём пустом до этого сердце.

Иногда Миша спрашивает о маме, как без этого. И я дал себе слово, что, когда мальчик подрастёт, мы обязательно поедем в ту деревню, положим цветы на могилу Марины, которая отдала свою жизнь, чтобы спасти сына, и чтобы я, Алексей Ковалёв, получил шанс начать жить заново».

Дыхание ангела

…Позади сорок суток командировки… Ночи и дни слились в пёструю ленту заморозков и оттепелей, уютных ночей у печи в теплом доме и сырых, промозглых ночёвок в двухместных «могилках» в лесополосе в компании с лежащими в причудливых позах мумиями… Мыши, птицы и собаки обгладывают головы погибших, отчего те приобретают злобное, адское выражение лица… Даже не лица, а того, что от него осталось… На руке одного застывшего парня – часы продолжают отсчитывать время, которое для него остановилось… Спешить уже некуда… Уже никуда не опоздать… Уже некого любить и ненавидеть… Уже все… Лишь покой и тишина… Картинка в стиле фильмов гениального Хичкока… Но раньше я смотрел его «страшилки» на диване под пиво с рыбкой, а здесь к 3D-картинке дополнена ещё одна.

Реальность… Запах… Жуткий, невыносимый запах тления человеческих останков… Все им пропитано…

…Филя, старый воин… Младше меня года на три, но прошел с девяностых много горячих точек. Может на коленке из ничего сделать кулинарный шедевр… Всегда найдет где-то кастрюлю, надыбает соли-перца, того-сего и уже через полчаса шкварчит на огоньке похлёбка…

– Игореха! (Всегда по имени, а не позывной.) Идём жрать!!!

Его свердловский, непередаваемо уютный акцент всегда успокаивает меня… Будто ты ещё малыш и бабушка зовёт тебя обедать… Я иду… Отказаться невозможно: он расстроится так же, как это делала бабулька…

Через не могу вкидываю в себя немного горячего… Обнимаю Филю по-братски… Иду к себе… и через полчаса максимум меня корчит от спазмов тошноты… Организм не принимает в такой обстановке пищу, выгоняет её из всех щелей: рвота одновременно с поносом – это ещё тот аттракцион!!! Кофе… Это мой спасательный круг здесь… Лишь он способен перебить эту тошнотворную вонь… Кофе создаёт вокруг тебя непроницаемый кокон, в котором тебе сладко, тепло и уютно…

… Выходя в серый промозглый рассвет под проливным дождем, потный, как лошадь после скачек, я резким движением загнал патрон в патронник своего РПК[30]. Металлический звук щелкающего затвора успокоил меня… Я люблю своего «ЧЁТКОГО»… Люблю нежно, как женщину… Звук заходящего в ствол патрона словно поцелуй любимой на пороге… С самого начала «турпоездки» я просил прислать мне с базы РПК, оставленный там с прошлой командировки. Оказалось, что его подарили одному из уважаемых гостей из штаба дивизии… И мне пришлось двигаться со стареньким, кривеньким АК-47[31] («весло») по прозвищу «ФОМА»…

Я грустно посмотрел на него в первую встречу, а после первых налетов «камикадзе» и вовсе приуныл… ФОМА отказался стрелять в самый ответственный момент… Когда опасность миновала, я перезарядил его и увидел пробитый капсюль патрона: накольник затвора был изношен и не всегда работал правильно…

Я сделал полную разборку, тщательно почистив весь механизм… Не помогло, проблема осталась, а через три дня случилось ЧУДО: третья рота первой вошла в захваченную лесополку… Как бы объяснить попроще, что это значит… Ну, примерно так: «Ашан» + военторг + оружейный магазин + аптека + сувенирная лавка в одном флаконе… и при этом у тебя ПОЛНЫЙ безлимит по карте! Мечта моей Наташки…

Зайдя в хату к Депутату (позывной командира 3-й роты), я увидел счастливый круг лиц, слегка подуставших от непосильного шопинга… Депутат загадочно улыбался:

– Заман! Смотри, что у меня теперь! – и достал из-под дивана ржавый РПК. «ЧЕТКИЙ» – было написано на ремне. Он знал, что я давно хочу такой и по-моему взгляду сразу понял, что отдать придется. Что я без него уже не уйду…

Теперь «ЧЕТКИЙ» со мной всегда… Иногда, просыпаясь после ночных кошмаров, я обнимаю и целую его, как свою любимую женщину, которая, надеюсь, простит мне эту маленькую слабость…

…Каждый раз отправляясь на разведку и минуя кладбище, я с болью в сердце наблюдаю несколько рядов могил с ещё свежими венками… Ветер треплет жевто-блакитный[32] стяг над ними… Аллея героев… «СЛАВА ГЕРОЯМ» золотыми буквами… Многие ушли в возрасте чуть старше моих детей… За что погибли они??? Возможно, что я живу в одном из домов, где они провели свое детство… Там такие же иконы, как были у моей бабушки-украинки, ковры, посуда, скатерти, рюмки, ложки, коробочки с иголками и кучей разномастных пуговиц, игрушки, будто из моего детства, горшки с цветами, такими же, как в мамином доме…

Затопив печь, я почувствовал, что вернулся в детство… Тот же запах тепла и бабушкиного уюта… Слезы стояли в глазах… Я русский солдат… Я НЕ ХОЧУ УБИВАТЬ таких же, как мы… Мы с украинцами одной крови… Мы даже не братья… МЫ – ОДНО И ТО ЖЕ! Мы взросли на одном молоке… Мы росли в одной стране… Многие из них служили в СОВЕТСКОЙ армии и научились так же достойно воевать… И умирать, как ВОИНЫ, не дав задний ход во время боя… За что же наши матери льют слезы, хороня своих сыновей… За те пряники, что на Майдане раздавали англо-саксонские господа митингующей толпе?.. Горечь от них не забудется… И послевкусие будет долгим…

…Мне умереть не страшно… Мне страшно от того, что мои сыновья могут принять после меня эту кровавую эстафету… И что им придется убивать… Своих братьев… Правнуков тех, с кем я вырос в одной большой и дружной стране… С кем делил хлеб и пил самогон, желая здоровья и долгих лет жизни…

…Три часа ночи… Тишина прерывается лишь порывами промозглого ветра… До утра моя вахта… Пока братья отдыхают, я сканирую ночь ушами, прислушиваясь к малейшему шороху… Мыши-твари прогрызли закрытую пачку сигарет… Кофе в термосе остыл… Да, это облом… Утро не задалось… Но есть кое что и похуже… Два дня назад, заступая на позицию, наша группа получила сводку: в трёх километрах от нас противнику удалось захватить утраченные позиции… Вполне вероятно, что кто-то из пацанов про…ал (вполне приличная солдатская лексика) вспышку и заснул от усталости… Результат – несколько двухсотых и пропавших, скорее всего попавших в плен…

Ещё не зная этих новостей, мы по дороге увидели мчащийся навстречу бэтер[33] с кучей пацанов на броне. Такая цель – лакомый кусок для оператора «камикадзе», который, как черт из табакерки, вылетел из соседней лесополосы… Я шел первым и первым его увидел…

– ВОЗДУХ!!! – ору своим, снимая предохранитель своего «ЧЁТКОГО», нажимаю спуск и… ничего! В спешке утренних сборов забыл загнать патрон в патронник… Расслабон в теплой хате сделал своё дело… Резко дёргаю затвор, загоняя патрон в ствол…

«Комик» идеально проходит надо мной… Вижу его зад и подвес с боеприпасом… Не сбить его в такой момент – это надо быть реальным рукожопом… Камера у него впереди, и он уже меня не видит… Высота – идеальная!– метров десять выше верхушек деревьев… И его жопа для меня, как мишень в тире… Всё, как учил меня ВЕЛИКИЙ ЧИТЕР[34]!.. Идеальная раскладка!.. СПУСК!!! И ничего-о-о-о-о-о… Патрон зашёл неровно… Перекос… Перезаряжаю… Прицеливаюсь… «Комик» пролетает дальше по нашей тропе… Достать ещё можно, хотя уже ветви деревьев мешают…

Что остановило меня в этот момент? Разуму это недоступно… Что-то кожей почувствовал… Как зверь дикий… Мы потом по секундам разобрали ситуацию… «Камикадзе» увидел, что бэтер уже недоступен под плотным покровом веток, а мои пацаны идут по открытой поляне с тяжёлыми рюкзаками, и решил спикировать на них…

Резкий маневр не удался: его занесло, и он взорвался метрах в двадцати позади Тимура и Фили… А если б я его снял, их бы уже не было… Он проходил ПРЯМО над ними, и я этого не видел за поворотом тропы… Дыхание АНГЕЛА… Или чья-то молитва была ИМ услышана…