Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025

Петля времени

В доме Пашкова перед делегатами и почётными гостями съезда писателей России выступили два бойца, соединившие в себе литературный дар и героический дух. Их выступления буквально взорвали парадный зал. Сначала капитан Максим Бахарев, писатель, Герой России, которому помогал Сергей Лобанов, сказал о вечной миссии русского писателя: «Такая петля времени, когда очень много из того, что происходило в истории, сейчас происходит в похожем ракурсе. Единственно – технологии другие, одежды другие, но сама душа русского человека остается неизменной, ее проблемы те же, что и были тогда. Патриотизм и история это не пустые слова, это нужно, особенно сейчас и после того, как СВО закончится. Мы должны об этом говорить. Правильно и правду».

А потом и сам Лобанов выступил кратко, компактно, по делу, как положено командиру и поэту:

– Первое – как военный скажу спасибо всем писателям России, кто встал с нами вместе в строй с первых дней СВО и помогал воевать Словом.

Второе – как поэт скажу так:

Русские литераторы, летописцы и лирники, как звали их на Руси, начиная от автора-дружинника «Слова о полку Игореве», которое пелось под гусли, от «Певца во стане русских воинов», написанного придворным поэтом и ополченцем Василием Жуковским, до великих произведений писателей-фронтовиков и нынешних произведений о войне на Украине – замыкают эту петлю времени, заставляют вспомнить опыт предшественников тех, кто прикасается к огневой теме.

Сергей Лобанов выступает в госпитале. Фото Ю. Шурчкова

В этом разделе антологии собраны хрестоматийные и незаслуженно подзабытые произведения о том, как надвигаются страшные испытания, как поднимается страна огромная на борьбу с врагом, как вчерашние мирные пахари и бахари становятся солдатами. По этим немеркнущим страницам и чеканным строкам видно, как наполняются гневом и верой сердца, как поднимается дубина народной войны, по выражению поручика Льва Толстого, как проявляется то, что во всём мире названо «Русский характер».

Егор Исаев

Даль его памяти

Егор Исаев принадлежит, если так можно выразиться, к младшему поколению фронтовиков – только в 2026 году исполнится 100 лет со дня его рождения.

В армию Исаев ушел осенью 1943 года. Служил сначала в войсках НКВД – охранял особо важные промышленные объекты, а затем был направлен на Кавказ в помощь пограничникам, заступал в наряд на границе с Турцией. Там же по неосторожности упал в ущелье, шесть месяцев пролежал в госпитале. После выздоровления был направлен в действующую армию. На фронт попал после освобождения Варшавы. Еще дымились ее развалины. Эта жуткая картина станет потом темой для его баллады о польской столице. Участвовал в боях под Котбусом, а затем в составе 13-й гвардейской дивизии освобождал Прагу. Разве мы не знаем, сколько ребят пало в эти самые последние дни войны за неблагодарную сегодня Прагу?

А дальше – пятилетняя служба в составе Центральной группы войск: Чехословакия, Австрия, Венгрия. Первые его стихи и заметки были опубликованы в дивизионке «На разгром врага». Автор был замечен и приказом политуправления переведен в газету бывшего 1-го Украинского фронта «За честь Родины». Там он, корректор и гвардии младший сержант, подружился с капитаном Михаилом Николаевичем Алексеевым, который читал ему первые главы своего романа «Солдаты». В Литинститут ему помог поступить лейтенант Юрий Бондарев, который встретил расстроенного сержантика во дворе нашей альма-матер – тот опоздал подать документы. Уходящее великое поколение было дружным и монолитным…

Признанный мастер поэмы как самой просторной и тяжкой формы – Егор Исаев незадолго до кончины издал в «Молодой гвардии» книгу коротких и ёмких стихотворений «И век, и миг». Ещё на переломе, названном перестройкой (без всякого строительства), он, поэт широкого дыхания, объёмных поэм, вдруг уловил веяние времени и перешёл к малой форме:

Так хотелось, чтобы сами они дольше горели и светили…

Дилогия «Суд памяти» и «Даль памяти» была удостоена Ленинской премии. Потом Исаев получил звание Героя Социалистического Труда, заведовал редакцией поэзии в издательстве «Советский писатель». Именно Исаев заметил, отстоял, выпустил в светкнижкимножества поэтов, в том числе обе московские книги Николая Рубцова – «Звезду полей» и «Сосен шум», с которых началась Колина всероссийская слава.

Егор Исаев беседует с Юрием Бондаревым и Владимиром Бондаренко. Фото А. Боброва.

Как секретарь Союза писателей СССР отвечал за Всесоюзное бюро пропаганды литературы, за поэтические праздники и общение с читателем. Сам много ездил по стране, выступал охотно и с невероятным успехом. Часто читал вот этот отрывок из «Дали памяти», посвященной началу Великой Отечественной.

Андрей Платонов

Дерево родины (фрагмент)

Мать с ним попрощалась на околице; дальше Степан Трофимов пошел один. Там, при выходе из деревни, у края проселочной дороги, которая, зачавшись во ржи, уходила отсюда на весь свет, – там росло одинокое старое дерево, покрытое синими листьями, влажными и блестящими от молодой своей силы. Старые люди на деревне давно прозвали это дерево «божьим», потому что оно было не похоже на другие деревья, растущие в русской равнине, потому что его не однажды на его стариковском веку убивала молния с неба, но дерево, занемогши немного, потом опять оживало и еще гуще прежнего одевалось листьями, и потому еще, что это дерево любили птицы, они пели там и жили, и дерево это в летнюю сушь не сбрасывало на землю своих детей – лишние увядшие листья, а замирало все целиком, ничем не жертвуя, ни с кем не расставаясь, что выросло на нем и было живым.

Запомни, внучек. Фото из архива А. Боброва

Степан сорвал один лист с этого божьего дерева, положил за пазуху и пошел на войну. Лист был мал и влажен, но на теле человека он отогрелся, прижался и стал неощутимым, и Степан Трофимов вскоре забыл про него.

Отойдя немного, Степан оглянулся на родную деревню. Мать еще стояла у ворот и глядела сыну вослед; она прощалась с ним в своем сердце, но ни слез не утирала с лица и не махала рукой, она стояла неподвижно. Степан тоже постоял неподвижно на дороге, в последний раз и надолго запоминая мать, какая она есть – маленькая, старая, усохшая, любящая его больше всего на свете; пусть хотя бы пройдет целый век, она все равно будет его ждать и не поверит в его смерть, если он погибнет.

«Потерпи немного, – произнес ей сын в своей мысли, – я скоро вернусь, тогда мы не будем расставаться».

Старая мать осталась одна вдалеке – у ворот избы, за рожью, чтобы ждать сына обратно домой и томиться по нем, а сын ушел. Издали он еще раз обернулся, но увидел только рожь, которая клонилась и покорялась под ветром, избы же деревни и маленькая мать скрылись за далью земли, и грустно стало в мире без них.

Степан Трофимов был обученный, запасной красноармеец. Два года тому назад он отслужил свой срок в армии и еще не забыл, как нужно стрелять из винтовки. Поэтому он недолго побыл в районном городе и с очередным воинским эшелоном был отправлен воевать с врагом на фронт.

На фронте было пустое поле, истоптанное до последней былинки, и тишина. Трофимов и его соседние товарищи отрыли себе ямки в земле и легли в них, а винтовки незаметно, чуть-чуть высунули наружу, ожидая навстречу неприятеля. Позади пустого поля рос мелкий лес, с листвою, опаленной огнем пожара и стрельбы. Там, наверно, таился враг и молча глядел оттуда в сторону Трофимова. У Трофимова стало томиться сердце; он хотел поскорее увидеть своего врага – того тайного человека, который пришел сюда, в эту тихую землю, чтобы убить сначала его, потом его мать и пройти дальше, до конца света, чтобы всюду стало пусто и враг остался один на земле.

«Кто это, человек или другое что? – думал Степан Трофимов о своем неприятеле. – Сейчас увижу его!» И красноармеец глядел в серое поле, далекое от его дома, но знакомое, как родное, и похожее на всю землю, где живут и пашут хлеб крестьяне. А теперь эта земля была пуста и безродна, что жило на ней, то умерло под железом и солдатским сапогом и более не поднялось расти.

«Полежи и отдохни, – говорил пустой земле красноармеец Трофимов, после войны я сюда по обету приду, я тебя запомню, и всю тебя сызнова вспашу, и ты опять рожать начнешь; не скучай, ты не мертвая».

Из темного, горелого мелколесья, на той стороне поля, вспыхнул краткий свет выстрела. «Не стерпел, – сказал Трофимов о стрелявшем враге, – лучше бы ты сейчас потерпел стрелять, а то потом терпеть тебе долго придется – помрешь от нас и соскучишься».

Командир еще загодя сказал красноармейцам, чтобы они не стреляли, пока он им не прикажет, и Трофимов лежал молча.

Немцы постреляли еще, но вскоре умолкли, и снова стало тихо, как в мирное время. В поле свечерело. Делать было нечего, и Трофимов заскучал. Он жалел, что время на войне проходит зря, – надо было бы либо убивать врагов, либо работать дома в колхозе, а лежать без дела – это напрасная трата народных харчей. «Вот и ночь скоро, – размышлял Трофимов, – а что толку? Я еще ни одного немца не победил!»

Когда совсем стемнело, командир велел красноармейцам подняться и без выстрела, безмолвно, идти в атаку на врага. Трофимов оживился, повеселел и побежал вперед за командиром. Он понимал, что чем скорее он будет бежать вперед, на врага, тем раньше возвратится назад в деревню, к матери.

В лесу было неудобно бежать и не видно, что делать. Но Трофимов терпеливо сокрушал сапогами слабые деревья и ветки и мчался вперед с яростным сердцем, с винтовкой наперевес.

Чужой штык вдруг показался из-за голых ветвей, и оттуда засветилось бледное незнакомое лицо со странным взглядом, испугавшим Трофимова, потому что это лицо было немного похоже на лицо самого Трофимова и глядело на него с робостью страха. Трофимов с ходу вонзил свой штык вперед, в туловище неприятеля, долгим, затяжным ударом, чтобы враг не очнулся более, и приостановился на месте, давая время своему оружию совершить смерть. Потом он бросился дальше во тьму, чтобы сейчас же встретить другого врага в упор и ударить его штыком насмерть. Командира теперь не было – он, наверно, ушел далеко вперед. Трофимов побежал еще быстрее, желая нагнать командира и не заблудиться одному среди неприятеля. Сбоку, из чащи кустарника, начал бить автомат и перестал. Трофимов повернул в ту сторону, перепрыгнул через пень и тут же свалился на мягкое тело человека, притаившееся за пнем. Винтовка вырвалась из рук красноармейца, но Трофимову она сейчас не требовалась, потому что он схватил врага вручную; он обнял и молча начал сжимать его тело вокруг груди, чтобы у фашиста сдвинулись кости с места и пресеклось дыхание. Фашист сначала молчал и только старался понемногу дышать, стесняемый красноармейскими руками. «Ишь ты, еще дышит, – сдавливая врага, думал Трофимов. – Врешь, долго не протерпишь – я на гречишной каше вырос и сеяный хлеб всю жизнь ел!»

Слабое тепло шло изо рта врага; замирая, он все еще дышал и старался даже пошевельнуться.

– Еще чего! – прикрикнул Трофимов, выдавливая из немца душу наружу. Кончайся скорее, нам некогда!

Враг неслышно прошептал что-то.

– Ну? – спросил его Трофимов и чуть ослабил свои руки, чтобы выслушать погибающего.

– Русс… Русс, прости!

Трофимов отказал:

– Нельзя, вы вредные.

– Русс, пощади! – прошептал немец.

– Теперь уж не смогу прощать тебя, – ответил Трофимов врагу. – Теперь уж не сумею… У меня мать есть, а ты ее сгонишь с земли.

Он заметил свою винтовку, она лежала близко на земле; он дотянулся рукой до нее, взял к себе и ударил врага кованым прикладом насмерть по голове.

– Не томись, – сказал Трофимов.

Он поднялся и пошел по перелеску, щупая штыком всюду во тьме, где что-нибудь нечаянно шевелилось. Но всюду было безлюдно и тихо. Немцы, должно быть, ушли отсюда, а может быть, они еще тут, но затаились. Трофимов решил пройти по перелеску дальше, чтобы встретить своего командира и узнать у него, что нужно делать дальше, если враг отошел отсюда. Он прислушался. Лишь вдалеке изредка била наша большая пушка, точно вздыхала и опять замирала в своей глубине спящая земля, а помимо пушечных выстрелов все было тихо. Но в другой стороне, откуда пришел Трофимов, за полями и реками, стояла среди ржи одна деревня; туда не доходила стрельба из пушек и тревога войны, – там спала сейчас в покое мать Степана Трофимова и у последней избы росло одинокое божье дерево…

Ложка 1942 года. Фото из архива А. Боброва

Поэтические переклички

Фронтовая дружба поэтов оставила нам замечательные строки, которые позволяли творцам проникновенно сказать о самом горьком и самом возвышенном проникновенными словами в дружеском послании.

Вот хрестоматийный пример: в самые тяжелые дни отступления Константин Симонов пишет своё знаменитое, опубликованное бесчисленно количество раз стихотворение, посвящённое Алексею Суркову. Приведем фрагмент из него:

Их поэтическая дружба укрепилась в трудные дни отступления 1941 года. Алексей Сурков был старше Константина Симонова на 16 лет, и эта война была для него уже четвертой. Симонов с благодарностью пишет о своем старшем надежном товарище в своих потрясающе искренних дневниках. Именно Суркову посвящает он одно из самых пронзительных стихотворений, написанных в тяжелые дни отступления 1941 года, «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…». Это стихотворение стало широко известным, но мало кто знает, что Алексей Сурков ответил своему другу стихотворным посланием. Было это в 1942 году подо Ржевом. Приведем его фрагмент:

Дружба поэтов-фронтовиков продолжалась всю жизнь. Так случилось, что Суркову было суждено пережить своего друга на 4 года. В одном из своих стихотворений он потрясающе точно сказал о себе и о своем поколении:

Но истинная дружба помогала взваливать и нести эту тяжесть!

Владимир Ставский

Ельнинский удар

По обе стороны большака, тут и там, в ложбинах, в кустах, на обратных скатах бугорков и просто у обочины пути высятся штабеля снарядов, горки винтовочных патронов в картонной упаковке. Поодаль, на огневых позициях, видны орудия. В нескошенной ржи, в дубовых кустарниках, в окопах валяются винтовки, автоматы, пулеметы. И по тому, как все это брошено, оставлено, рассеяно, нетрудно понять, какая здесь была паника, в каком животном страхе, забыв обо всем, кроме собственной шкуры, удирали отсюда хваленые дивизии Гитлера.

Да и как им было не удирать! Обратите внимание: позиции противника все в воронках от разрывов наших снарядов.

Все места, где был враг, исклеваны огнем нашей артиллерии. Овраги, канавы, долины у деревень – вернее, у пепелищ населенных пунктов, уничтоженных фашистами, – завалены трупами насильников, топтавших нашу священную землю.

Деревенька за деревенькой. У дворов – колхозники. Радостные возгласы слышны в вечернем воздухе. И тут же – сдавленное рыдание женщин, плач детей над пожарищами.

Все это – и сожженные деревни, и истоптанные вражескими, кованными в двадцать шесть гвоздей сапогами, поля и перелески, – все это свидетельствует о гнусном облике фашизма, все это вопиет о священном возмездии заклятым врагам.

Позади остались высотки. Впереди в котловине расположен город Ельня. Здесь, в Ельнинском районе, свирепствовали гитлеровские банды. Какими словами выразить, какими словами поведать о неслыханных преступлениях фашистских злодеев?! Город Ельня выжжен. По улицам, полным пепла, гари и смрада, ходят бездомные жители.

Красноармейцы собирают трофеи, закапывают вражеские трупы, восстанавливают взорванные мосты. Гром артиллерийской канонады доносится с запада за добрых два десятка километров. Там доблестные части наши продолжают громить врага. Здесь, в освобожденном от гитлеровских бандитов районе, началась новая, полная напряженных трудов и усилий страница жизни. Более полусотни сел и деревень отбито у врага. А Ельня, вся ельнинская округа вошли отныне в историю Великой Отечественной войны как места, где были ожесточенные бои и где наголову разбита крупная армейская группировка противника.

Ельня… Сюда после Смоленска ринулись фашистские орды. Здесь, в этом старинном русском городке, сходились многие пути. Отсюда шли большаки на север, на северо-восток, на восток и юго-восток. Отсюда, из этого узла дорог, гитлеровцы думали развивать наступление – двигаться на Москву и на юг.

Немецкое командование учитывало особый рельеф Ельнинского района. Окруженный высотами, покрытый лесными массивами, изрезанный оврагами, Ельнинский район казался противнику особенно удобным для сосредоточения крупных сил.

Не останавливаясь перед потерями, устлав пути к Ельне трупами и залив кровью своих солдат, фашистское командование добилось захвата Ельнинского района. Это было в июле. С тех пор противник не прошел дальше ни шагу. Советское командование разгадало его замыслы. Оно в полной мере оценило все значение Ельни и ее района, поставив задачу: разгромить здесь врага.

После вдумчивой подготовки и выработки плана действий наши войска перешли в наступление. Удар был рассчитан методично и точно. Нанесен он был неотразимо. В первые же дни оказались разгромленными части 10-й танковой дивизии врага. Наши воины под командованием энергичного и веселого украинца полковника Утвенко растрепали и уничтожили полки 15-й дивизии противника, захватив при этом тяжелые орудия, боеприпасы и пленных. К слову сказать, эти орудия были обращены в сторону врага.

Умело и доблестно действовали части полковника Миронова, командиров Некрасова и Батракова.

Гитлеровцы перешли к обороне. На командных высотах они создали крупные узлы сопротивления, построили окопы, дзоты, проволочные заграждения. В их блиндажах были не только бревенчатые перекрытия, накаты и полутораметровые настилы земли, но и рельсовые перекрытия. Несмотря на все это, враг нес огромные потери от нашего артиллерийского огня.

Я говорил с пленными. Они рассказывали, что советский артиллерийский огонь подавляет их морально, уничтожает в их убежищах и укрытиях.

Однако в эти дни вражеская группировка полностью еще не была разгромлена. Главное командование фашистской армии, придававшее большое значение району Ельни как выгоднейшей позиции для дальнейшего наступления, стремилось любой ценой удержать в своих руках этот район. Оно подтягивало сюда все новые дивизии.

После короткой передышки наши части с новыми силами ринулись на врага. Пехота, артиллерия, танки и авиация действовали согласованно. В первых числах сентября этот натиск особенно усилился. И вражеские дивизии дрогнули под нашими могучими ударами.

В ночь на 5 сентября под покровом темноты, оставив обреченных на смерть автоматчиков и минометчиков для прикрытия, открыв яростный артиллерийский и минометный огонь по нашим частям, захватчики в беспорядке и панике отступили.

В боях под Ельней беззаветную преданность Родине проявили бойцы, командиры и политработники. Воодушевленные высоким чувством советского патриотизма, священной ненавистью к фашизму, они нанесли гитлеровским ордам могучий удар.

Виталий Закруткин

Герои Зеленого острова (фрагмент)

Зеленый остров. Старые деревья с размытыми корневищами. Редкие кусты терновника и свербиуса. Просмоленные днища баркасов. Белые и синие киоски на пляжном песке. Каменистый шлях с телеграфными столбами. И Дон – прославленная в песнях река.

Ранней весной, когда пахнет влажной землей и корнями, сюда приходят мужчины и женщины с лопатами, мотыгами, вилами. Протянув между двумя колышками туго натянутый шпагат, они старательно выравнивают линии будущих грядок и начинают работать: и вскоре прибитая буйными дождями земля покрывается черными квадратами огородов.

Весенними зорями сидят заядлые рыболовы с тростниковыми удилищами. А когда горячее степное солнце прогреет желтые донские пески, сюда устремляются шумные ватаги ребятишек; загорелые, горластые, озорные, они носятся по берегу, плещутся в воде, поют…

Никто из ростовчан не мог предполагать, что в ноябре 1941 года здесь, на Зеленом острове, разыграются события, которые во многом будут решать судьбу Ростова.