Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна

Ю. Ю. Анохина

Способы выражения лирического «я» в поэтической книге Поликсены Соловьевой «Иней»

Вторая книга стихов Поликсены Сергеевны Соловьевой (1867–1924) «Иней», изданная под псевдонимом Allegro в 1905 году, включает в себя 60 стихотворений, драму «Слепой» и рисунки поэтессы. Книга была достаточно сдержанно принята современниками1. Между тем в настоящее время филологи не обходят ее вниманием, и в научной литературе сборник «Иней» рассматривается с разных точек зрения: как отражение символистских исканий2, как опыт работы со стилем3, в аспекте гендерной проблематики4.

Исследователи уже обращали внимание на то, что проблема репрезентации авторского «я» в книге «Иней» является одной из наиболее существенных. Например, К. Эконен отмечает, что слово «Allegro», взятое в качестве псевдонима, скрывает не только личность автора, но и за счет того, что этот латинский термин воспринимается в русском языке как слово среднего рода, позволяет избежать акцента на том, что сборник создан именно женщиной5. И действительно, ни в одном из стихотворений не эксплицировано женское «я» поэтессы. Отсюда возникают вопросы: как создается образ лирического «я»?; маркируется ли гендерная принадлежность лирического субъекта?; каким в сборнике «Иней» – книге, написанной женщиной-автором, – предстает образ лирического «я»? Ответы на эти вопросы, как представляется, позволят приблизиться к пониманию и специфики репрезентации литературной маски, за которой скрывается авторское «я», и особенностей художественного метода, воплотившегося в книге. Поэтому предпринимаемое в настоящей статье исследование нацелено на выявление способов конструирования лирического субъекта в книге «Иней».

Образ лирического субъекта поэтической книги складывается постепенно, по мере развития сюжета. При этом гендерная идентичность авторского «я» обнаруживается не с самого начала: она оказывается маркированной только в третьем стихотворении – «День умер, ночь близка…»: здесь впервые актуализируется мужская маска («я один»). Именно мужская маска и является основным способом репрезентации авторского «я» в книге. Ведущими средствами создания мужского «я» оказываются грамматические: в частности, мужской род имен прилагательных или глаголов прошедшего времени в сочетании с личным местоимением первого лица единственного числа («я»).

Одна из ярчайших «ипостасей» этого образа проявляется в стихотворениях любовной тематики: в них герой предстает влюбленным в некую даму (реальным прообразом которой обычно считается писательница и издатель Н. И. Манасеина – многолетняя спутница жизни Соловьевой). Например, в названном выше стихотворении «День умер, ночь близка… извилистой каймою…» репрезентация «мужской» маски лирического героя осуществляется благодаря словосочетанию личного местоимения первого лица и выступающего в роли прилагательного числительного «один», а обращение к лирической героине выражается словосочетанием местоимения второго лица с тем же словом «один», но в форме женского рода («Быть может, мне лишь чудится во сне, / Что я один с туманной тишиною, / Что ты одна в далекой стороне»6). Внутреннее состояние лирического героя в этом произведении предстает сложным: он испытывает противоречивые эмоции. Надежда на взаимность («Боюсь спугнуть простым холодным словом, / Что эта ночь душе передала»7) совмещается с чувством одиночества (неслучайна подчеркивающая разъединенность анафора последних стихов «Что я один…» – «Что ты одна…»). Вместе с тем, будучи влюбленным, он ощущает незримое присутствие героини («Я верить не могу, что нет тебя со мною»8).

При конструировании мужского персонажа Соловьева сосредоточена прежде всего на его психологическом состоянии, сложном и изменчивом. В динамике представлена эмоциональная палитра лирического героя в стихотворении «Я сбросить хотел роковую неволю мучений…». Фиксация событий его внутренней жизни формирует проблемное поле произведения. Модальность состояний трансформируется: меланхолическое переживание безответной любви («Я сбросить хотел роковую неволю мучений»9) сменяется надеждой («Быть может, раздастся ответ»10). При этом возникновению надежды способствует мистическое мироощущение: «И вдруг я услышал средь тихих / ночных дуновений, / Что кто-то душе прошептал: / – Не бойся страданий, не бойся / любви безответной»11. Душевно-духовная сонастроенность лирического героя лирики Соловьевой с ночной природой роднит его с лирическим субъектом стихотворений А. А. Фета – таких, например, как «Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый…», «Как нежишь ты, серебряная ночь…», «Ночь лазурная смотрит на скошенный луг».

Стихотворение «Я пришел не за тем, чтоб тебя упрекать…» отражает иной этап развития взаимоотношений возлюбленной и лирического субъекта, который возвращается к ней после размолвки: «Я пришел не за тем, чтоб тебя упрекать. / Я в полях растерял все упреки»12. Таким образом, анализ репрезентации «мужской маски» позволяет реконструировать один из ведущих мотивов поэтической книги, а именно проследить в динамике любовную линию: как, едва возникнув, любовное чувство не слабеет под влиянием сомнений, а, напротив, укрепляется благодаря надежде на взаимность и перерастает в полноценные любовные отношения, не безоблачные, но доверительные.

«Мужской» лирический субъект книги выступает не только в «роли» влюбленного, безответно или счастливо, но и предстает героем, склонным к философским раздумьям и духовным исканиям. При этом, как и в стихотворениях любовной тематики, в метафизической лирике акцент – на душевных переживаниях лирического субъекта. Например, в стихотворении «Смерти», поэтически описывающем две «встречи» героя со смертью, раскрываются различные модусы его психологического состояния: сначала он потрясен первой встречей со смертью («Тебя я долго забывал»13, – обращается он к ней), затем он погружен в суету житейских обстоятельств («безумьем жизни увлеченный»14). Наконец, в финале стихотворения он оказывается охваченным глубокой меланхолией и предчувствующим новую встречу со смертью: «Но вот недуг мне сердце сжал, / И я поникнул, утомленный. / Все спит в душевной глубине: / Желанья, радость и мученье, / И вновь я чую в тишине / Прохладных крыл прикосновенье»15.

Соловьева разворачивает танатологическую тему не в религиозно-метафизической перспективе, а скорее в психологическом измерении: смерть понимается как отсутствие чувств и переживаний, эмоциональная холодность, отрешенность.

В книге «Иней» религиозно-философские мотивы богоискательства, духовной жажды – мотивы, тоже связанные с «мужской маской» лирического субъекта, – получают развитие не в онтологическом ключе, а в эмоционально-психологическом. Лирический герой представлен углубленным в себя, сосредоточенным на своих чувствах, а не на попытках познать внешний мир, окружающую его действительность. Например, в стихотворении «Бессонница» он предстает истомленным и страдающим от одиночества – состояния, вызванного не безраздельной любовью, как это происходит в стихотворении «Я сбросить хотел…», а духовными исканиями и стремлением к богообщению. Именно эта жажда богообщения продуцирует и надежду: «Я устал, но в душе, как на небе, светлей и светлей, / Тьма уходит, дрожит… Не безрадостен путь впереди… / Тихий свет Свой, Господь, в мое сердце больное пролей / Я спасения жду… Приходи, юный день, приходи!»16

При этом характерно, что, раскрывая душевное состояние лирического героя, поэтесса актуализирует возможности излюбленного романтиками психологического параллелизма, когда выражению эмоций способствует описание происходящего в природе. Так, в стихотворении «Бессонница» рассвет соотносится с внутренним преображением лирического героя («В душе, как на небе, светлей и светлей»). Интересно, что в стихотворении «В окно глядится сумрак предрассветный…», в котором тоже воссоздается картина наступающего утра, состояние окружающего мира, напротив, воспринимается лирическим субъектом пессимистично, как тревожно-волнующее: «Душа полна тревогою больною, / Усталая склонилась голова, / A синий сумрак шепчет надо мною / Последних снов неясные слова»17. Одно и то же природное явление – рассвет – в разных стихотворениях наполнено разным символическим смыслом в зависимости от того, какое внутреннее состояние лирического субъекта фиксируется.

Лирический герой книги Соловьевой может быть не только философствующим и рефлексирующим, но и предающимся ностальгии. Таким он оказывается в стихотворении «Старый дом», в котором основным способом формирования «мужской» маски является прилагательное мужского рода «усталый». Центральный образ этого произведения – «дом, заросший весь кустами», а лирический герой оказывается ностальгирующим и романтически размышляющим о связи времен: «Я вечером сюда усталый возвращаюсь; / Здесь ждет меня в траве чуть видная скамья. / С воспоминаньями я ласково встречаюсь, / И долго думаю – и жду чего-то я»18.

Параллели между природой и чувствами героя могут функционировать в качестве основания художественной образности отдельных произведений: таково, например, стихотворение «В сумерках». Оно построено на развернутой метафоре «догоревший костер – страдающее сердце»: «Нет желанья, нет силы тоску превозмочь… / Догоревший костер не дымится»19. Аналогично в открывающем книгу стихотворении «Иней», где с заиндевевшим преображенным пространством города соотносится чаяние преображения изнемогающей души. При этом описание психологического состояния опосредованно: смятенное состояние передается иносказанием «моя потемневшая душа», выражение надежды – метафорой «иней души моей»: «Пусть же под белым сплетеньем ветвей / Путь мне откроется новый и ясный, / Дымом серебряным жизнь мне овей, / Иней души моей, иней прекрасный!»20

Поскольку в предпосланных стихотворению инициалах «Н. И. М.» вполне отчетливо угадывается адресат – «Наталья Ивановна Манасеина», можно предположить, что словосочетание «иней души моей» является иносказательным обращением к реальному человеку. Заметим, что посвящение, стоящее перед первым стихотворением сборника, которое называется так же, как и книга, указывает на то, что весь сборник в целом имеет конкретного адресата. Благодаря этому лирический субъект предстает обращающимся не к широкой аудитории, а к определенному человеку. По-видимому, во многом именно это и предопределяет интимную тональность целого ряда вошедших в книгу стихотворений, их исповедальный характер, а также высокую степень детализации духовно-душевных движений. Недаром в отзыве на книгу А. Блок отмечал: «Такие слова произносятся теперь только шепотом – для себя и для своих…»21

«Мужская» маска оказывается не единственным способом выражения лирического «я» в стихотворениях книги «Иней». Лирический субъект может быть, как отмечалось в начале статьи, не идентифицирован в гендерном отношении. «Нейтральность» достигается благодаря синтаксическим конструкциям, в которых у глагола, выступающего в роли предиката, нет рода. Это могут быть двусоставные предложения, в которых субъект – личное местоимение первого лица единственного числа, а предикат – глагол настоящего времени («я иду»), а также двусоставные предложения, в которых подлежащее выражено местоимением первого лица множественного числа («мы пели»). Это могут быть и односоставные предложения, в которых предикат выражен глагольной формой, не имеющей рода («помню»), а субъект опущен.

Первый тип конструкций возникает главным образом в стихотворениях-медитациях, а также в натурфилософской и урбанистической лирике. В стихотворении «К ночи», сочетающем философские и медитативные мотивы, герой предстает идущим по пустынному ночному побережью («Я иду прибрежьем голым, / Светлый отдых так далек»22). При этом ночь и уединение продуцируют ощущение ужаса, и это ощущение персонифицируется: «Неотвязно вслед за мной / С тихим шорохом змеиным / Ужас крадется ночной»23.

Схожий способ репрезентации лирического «я» представлен и в стихотворении «Ветер коснулся кустов обнаженных…», в котором лирический герой, надеющийся на приближение весны, прислушивается к мирозданию в ожидании перемен: «Слышу я лепет ветвей пробужденных: – Где же весна?»24 Аналогично и в стихотворении «Молчат в ответ заре прощальной…», однако в этом произведении лирический герой предается созерцанию осенней природы. Правда, если стихотворение о весне обращено к будущему, то в стихотворении об осени, в излюбленной поэтами XIX века традиции «осенней лирики», созерцание унылого осеннего пейзажа («Средь темноты / Иду, унылая дорога, / Недвижны крылья облаков, / А там, в немой громаде стога, / Тьмы бездыханные цветов»25) обращает его к воспоминаниям об ушедшем лете: «А помню зной, и трав дыханья, / И все цветы кругом, цветы»26. Интересно, что, в отличие от «весеннего» и «осеннего» стихотворений, в «летнем» стихотворении «Колокольчик» маской лирического героя оказывается не нейтральная, а мужская, на что указывает мужской род краткого прилагательного «окрылен»: «Я вперед улетаю горячей мечтой / Светлой радостью я окрылен»27). При этом внутреннее состояние лирического субъекта вновь предстает амбивалентным, его настроению свойственно противоречивое совмещение радости, летней легкости и тревоги, которая находит отражение в риторическом вопросе последних двух стихов произведения: «Ах, зачем же опять загудел под дугой / Непонятный, таинственный стон?»28 Так, можно констатировать, что прямой зависимости между натурфилософскими мотивами и гендерно нейтральным лирическим субъектом в стихотворениях не наблюдается.

Иным способом избежать маркировки гендерной идентичности оказывается обращение лирического субъекта к самому себе в форме повелительного наклонения. Такая форма выражения авторского «я» встречается в философско-психологических стихотворениях. Так, например, это можно увидеть в стихотворении «Счастья нет, есть только отраженье…» – произведении, для которого символистское мироощущение лирического субъекта, уповающего на то, что разлад между незримым миром идей и эмпирической данностью может быть преодолен эстетически. Он обращается сам к себе: «Брось весло, пусть волны замирают / Чуть заметно зыблясь в тишине, / И любуйся ярким отраженьем / Светлых звезд на дремлющей волне»29. С другой стороны, такая же форма глагола используется в иной функции: для обращения уже не к самому себе, но к другому. Так, в стихотворении «Что-то страшно чернеет в углу…» содержится обращение к человеку, с которым лирического героя связывают близкие отношения: «Если ж тьма в моем сердце лежит / И пугает тебя и томит, / Не пытайся ее превозмочь, / И в беззвездную ночь / Не гляди, / Уходи…»30 В этом стихотворении актуализируется маска «благородного» героя, стремящегося избавить свою возлюбленную от тех душевных страданий, которые ей может причинить болезненное состояние его собственной психики.

Прагматика синтаксических конструкций второго типа (где в роли субъекта выступает местоимение «мы») разнопланова. С одной стороны, такие предложения выражают связь лирического субъекта с его поколением, с веяниями его эпохи. Так происходит в стихотворении «Мы пели солнцу в былые годы…», в котором декларируется «смена» парадигмы аполлонических чаяний увлеченностью дионисийством: «Венки сплетаем во славу тьмы: / За бурей ярче восторг лазури, / И дня без ночи – не знаем мы»31. С другой стороны, обобщенно-личное «мы» служит способом выражения сложных близких отношений двоих. Например, в стихотворении «Помнишь, мы над тихою рекою…» слово «мы» указывает на единство любящих, а противопоставление местоимений «я» и «ты» заостряет внимание на их разъединенности: «Помнишь, мы над тихою рекою / В ранний час шли детскою четой, / Я – с моею огненной тоскою, / Ты – с твоею белою мечтой»32. При этом местоимением «мы» отделяется союз двоих людей, одинаково мистически воспринимающих мироздание, от мира других, живущих своими «житейскими» интересами: «Люди шли, рождались, умирали, / Их пути нам были далеки, / Мы, склонясь над берегом, внимали / Тихим сказкам медленной реки»33. Можно предположить, что эта оппозиция «мы» и «люди» продолжает свойственное романтикам XIX века стремление делить людей на филистеров и гениев.

Третий тип конструкций с опущенным субъектом представлен в стихотворении «Иней», первый же стих которого начинается глаголом первого лица единственного числа: «Помню, вчера над замерзшей землей / Сумрак густел чернотою безбрежной, / Кто же навеял ночною порой / Темному городу сон белоснежный?»34 Этот тип конструкций также характерен для философской, медитативной лирики Соловьевой.

Подводя итог наблюдениям, отметим, что в книге стихов Соловьевой «Иней» действительно наиболее ярко выраженным оказывается образ маскулинного персонажа, который внутренне неоднороден: герой влюблен в некую даму («Я пришел не за тем, чтоб тебя упрекать…»), он оказывается поэтом-философом, истомленным духовными исканиями и жаждой богообщения (стихотворение «Бессонница»). При этом лирический герой предстает мятущимися, тоскующим, глубоко погруженным в нюансы собственных душевных состояний и, с другой стороны, мистически настроенным, созерцающим природу и чувствующим свое единение с ней.