Журнал «Логос» №1/2026

Особенность современной России, которая позволяет этим процессам разворачиваться с высокой скоростью, состоит в аномально высокой степени доверия к цифровым технологиям по сравнению с другими странами.

Идея хорошего правления волновала не только Канта, но и Бентама – главного оппонента кенигсбергского философа в области этики. Эти доктрины, основанные на фундаментально различных принципах, представляют собой наиболее масштабные философско-рациональные проекты этики, претендующие на законодательную универсальность. Кантовская этика основана на принципе оценки мотива реализованного действия (значение имеет лишь «благая воля»); этика Бентама квалифицируется, напротив, как «консеквенциализм» – значение имеет не мотив, а результат действия, который, согласно замыслу Бентама, является квантифицируемым и эмпирически измеримым[14]. В отличие от Канта, для которого главным принципом этики является индивидуальное разумное и свободное подчинение этическому закону, для Бентама таким принципом является максимизация общественного счастья, каковое является суммой счастья отдельных индивидов. В основе этого принципа у Бентама, как и у Канта, лежит определенная антропологическая модель, универсальным образом определяющая механизм поступков человека:

Природа поставила человечество под управление двух верховных властителей, страдания и удовольствия. Им одним предоставлено определять, что мы можем делать, и указывать, что мы должны делать. <..> Принцип полезности (principle of utility) признает это подчинение и берет его в основание той системы, цель которой возвести здание счастья руками разума и закона[15].

Таким образом, из определения того, что есть человек (существо, которое стремится избежать страдания и увеличить удовольствие), следует, что необходимо делать (максимизировать удовольствие и минимизировать страдание, что и дает совокупный уровень счастья). Достижение максимума счастья в обществе не может быть предоставлено свободным и случайным действиям индивидов, эта задача должна быть решена законодателем:

Частная этика научает, каким образом каждый человек может располагать собой (направлять себя), чтобы принять образ действий, наиболее ведущий к его счастью, посредством тех мотивов, которые представляются сами собой; искусство законодательства (которое может считаться одной ветвью науки о праве, или юриспруденции) научает, каким образом масса людей, составляющих общество, может быть расположена и [направлена] принять такой образ действий, который в целом наиболее ведет к счастью целого общества, посредством мотивов, которые прилагаются законодателем[16].

Эта модель также противопоставлена кантовской идее внешнего легального права, с точки зрения которой такая форма государства по определению является «величайшим деспотизмом, какой только можно себе представить», поскольку речь идет не только о прямом патернализме над гражданами в вопросах счастья, но и об установлении контроля над их мотивами (которые, по Канту, невозможно ни знать, ни контролировать). Задача законодателя, правда, заключается не в том, чтобы постоянно оказывать воздействие на людей с точки зрения коррекции их поведения, но в

…генерировании определенных ожиданий такого рода, что их действие окажется связанным со страданием, если оно несовместимо с принципом максимального счастья[17].

Тем самым этическая теория Бентама непосредственно трансформируется в теорию правового и политического государственного управления. Бентам полагал, что в принципе полезности и его мотивационном механизме, который определяется динамикой удовольствия и страдания, он открыл законы, подобные ньютоновским. На теорию транспарентности публичной сферы Бентама повлияла не только классическая механика, позволяющая осуществлять точный расчет движения тел, но и оптика Ньютона, согласно которой все тела обладают прозрачностью[18]. В дело пошел даже один из главных оптических инструментов Ньютона – призма, которая на собственноручном наброске фронтисписа «Паноптикона» Бентама превращается в масонский символ всевидящего ока и вписана в схему паноптикума[19].

Основным механизмом реализации политики утилитаристского государственного управления должно стать состояние прозрачности (транспарентности) государства. В истории трансформации этой идеи Бентама при этом можно выделить два этапа. Первый из них связан с идеей «злосчастного паноптикума»[20]. Второй – с разработкой идеи «трибунала общественного мнения» (Public Opinon Tribunal). Идея трибунала была развита в поздний период творчества Бентама, отмеченный разворотом политических взглядов от монархических к демократическим. Эта перемена объясняется неудачей в реализации проекта паноптикума, которую Бентам считал результатом намеренных злокозненных интриг против его проекта национальной тюрьмы, а также разочарованием в способности монархии улучшать законодательство и способ правления (последней каплей здесь был отказ Александра I от реализации планов Бентама по созданию в России нового законодательства с чистого листа).

Проект паноптикума Бентама сегодня широко известен и при этом в самом деле является «злосчастным» благодаря славе, принесенной ему Мишелем Фуко. Последний категорически оценил проект круговой тюрьмы, все камеры которой доступны просмотру для невидимого надзирателя из единого центра, как

…диаграмму механизма власти, сведенной к ее идеальной форме[21].

Метафора незримого, но всевидящего ока «власти» предстает у Фуко как главный инструмент установления современного дисциплинарного общества и вплоть до настоящего времени является стимулом для развития страхов, связанных с нарастающей транспарентностью общества. Эта легенда Фуко, которая продолжает доминировать в российском контексте[22], не является ни исторически, ни концептуально релевантной в отношении идей Бентама.

Заслуживающая внимания в российском контексте историческая деталь заключается в том, что идея конструкции паноптикума принадлежит не Иеремии Бентаму, а его родному брату Сэмюэлю, прибывшему в Россию по приглашению князя Григория Потемкина в 1780 году в качестве инженера и кораблестроителя. Его деятельность в России была чрезвычайно разнообразна и включала в себя, в частности, организацию двух экспедиций в Сибирь[23]. Некоторое время Сэмюэль Бентам выполнял роль управляющего имением князя Потемкина в местечке Кричев Могилевской губернии. Здесь он столкнулся с необходимостью организации работы малоквалифицированной и, кроме того, говорившей на разных языках рабочей силы, для наблюдения за которой и был создан прототип паноптикума[24]. Иеремия прибыл в Кричев к брату в 1786 году и остался в России почти на два года. Именно из Кричева, как следует из предисловия к «Паноптикуму»[25], Иеремия Бентам направлял в Англию письма, излагающие проект постройки, которая теперь представляла собой не фабрику, а тюрьму. Сэмюэль был не только изобретателем самой идеи паноптикума, но и, в отличие от своего брата, успешно ее реализовал. В 1807 году по его проекту началось строительство здания военно-морской Школы искусств в устье Охты в Санкт-Петербурге (открылся в 1809 году)[26]. Различные варианты организации построек, основанной на принципе паноптикума, Сэмюэль активно предлагал использовать и в других своих проектах[27].

В какой мере, впрочем, идея паноптикума обязана своим появлением Сэмюэлю, а в каком является результатом «высокого модернизма» (Джеймс Скотт) архитектуры и генеральных планов Екатерины Великой – вопрос, требующий дополнительного изыскания. Ряд планировочных и архитектурных решений этого периода имеют отчетливую схему паноптикума. Организация перспективы и планировки устроена так, чтобы веерным образом сходиться в точке путевого дворца, по отношению к которому ориентированы также и другие основные городские постройки (случай путевого дворца Екатерины в городе Торжке), или же в центральной точке усадьбы (случай дворца Бобринского в Тульской области (начал строиться в 1773 году), где пять улиц поселка Бобрик-Гора, расположенных веерным образом на противоположном берегу пруда, сходятся в пять окон полукруглого центрального зала). В указанных случаях едва ли можно предположить, что такая планировка должна была напоминать жителям, что за ними из дворца неустанно и скрыто наблюдает око верховной власти. Возможность наблюдения здесь, скорее, является побочным следствием эстетического замысла организации рационально-геометрической прямой перспективы.

Винсент Жебка (в более поздних публикациях – Винсент Август), на чей анализ проблематики транспарентности у Бентама мы далее в значительной мере опираемся, указывает, что интерпретация паноптикума у Фуко страдает двумя основными недостатками. Во-первых, она исторически деконтекстуализирована и, во-вторых, полностью игнорирует вторую часть текста о паноптикуме[28]. Идея паноптикума развивается Бентамом в контексте острых политических дебатов, связанных с быстрым ростом пауперизированного населения в Англии, который породил множество страхов и опасений. Основная идея нового устройства тюрьмы у Бентама была нацелена на гуманизацию и улучшение условий содержания заключенных (предотвращение насилия, вентиляция, температура и т. д.), причем эта идея в то время конкурировала, например, с проектом высылки беднейшей части населения в Австралию и идеями Томаса Мальтуса о прекращении помощи бедным на основании его «закона народонаселения». Принципиальным является также то, что это новое пространство предназначалось не только для контроля над заключенными, но равным образом для контроля над надзирателями и управленческим персоналом самой тюрьмы:

…я потребую, чтобы он [управляющий] раскрыл, напечатал и даже опубликовал свои отчеты, весь процесс и детали его управления – всю историю тюрьмы. Я потребую от него, говорю я, под страхом конфискации или другого адекватного наказания, чтобы он опубликовал эти отчеты и сделал это под присягой[29].

В одной из ретроспективных оценок Бентам следующим образом резюмировал свой проект тюрьмы-паноптикума:

Моя тюрьма прозрачна – не меньше, чем мое управление ей (My prison is transparent: my management no less)[30].

Эта позиция Бентама резюмируется его «принципом публичности, или принципом транспарентного управления»:

Он касается как мотивов, так и средств. Чем шире раскрываются нашему взору детали руководства, чем более универсальными становятся средства наблюдения, тем лучше мы избираем то, что хорошо, и избегаем того, что плохо, и тем мощнее сила (поскольку выше определенность) мотивов, вытекающих из народных (popular) или моральных, политических или правовых санкций, которые действуют в направлении такого избрания или избегания[31].

Метафора прозрачности имеет в случае паноптикума и прямой смысл свободного доступа. Он полностью открыт для посетителей, осуществляющих надзор не над заключенными, а, прежде всего, над управляющими и надсмотрщиками:

…здесь беспрецедентная степень публичности… здесь все, что можно почувствовать, предназначено для того, чтобы быть увиденным, и ничто из того, что к этому не предназначается, не имеет никаких шансов остаться скрытым. <..> Если деньги или дружба (не самое экстравагантное предположение) свяжут этого инспектора [тюрьмы] и того управляющего, которого он должен инспектировать, то о какой безопасности может идти речь? Здесь [в паноптикуме] в одном помещении будет тысяча инспекторов. Возможно ли, чтобы в такой национальной тюрьме было меньше посетителей, чем у львов, восковых фигур или гробниц? Из 25 000 человек, ежегодно рождающихся в Лондоне, мне нужен только один, да и тот раз в жизни. <..> Назовите это зрелищем только для молодёжи: но молодежь, как бы то ни было, не посещает зрелища в одиночку[32].

Паноптикум, замечает по поводу последних слов Жебка,

…должен открыть для посетителей свои двери, функционируя для них как спектакль, подобно другим достопримечательностям Лондона[33].

В этом публичном и транспарентном пространстве реализуется, таким образом, не только интерес рационального контроля над тем, как тюрьма выполняет свои функции, но также эстетический интерес и праздное любопытство.

В поздний период Бентам, разочарованный в способности монархий воспринять в том числе его паноптические идеи, переходит на позиции демократии и развивает идею республиканской конституции, изложенную в работе «Конституционный кодекс». Идея публичности и транспарентности трансформируется – теперь ей руководствуется мотив подозрения к господствующим элитам, которые должны быть поставлены под неограниченный и рациональный контроль народа:

Цель конституционного закона – предотвращение плохого правления[34].

Посетители и сторонние наблюдатели паноптикума превращаются теперь в аудиторию трибунала общественного мнения, которому посвящена восьмая часть «Конституционного кодекса». Такой трибунал выполняет роль «неофициальной судебной системы» и

…применяется к власти правительства, способствуя тому, чтобы держать ее под контролем и двигаться путем, намеченным принципом максимизации счастья[35].

Состав «публики» такого трибунала не ограничен только гражданами страны, в него могут входить также иностранцы и путешественники. Трибунал выполняет несколько функций, первая из которых состоит в тотальном сборе статистической и иной информации по всем общественно значимым вопросам, по которым публика должна иметь возможность вынести свое решение:

Статистика, или функция по предоставлению доказательств. Эта функция может быть выполнена в той мере, в какой указаны факты, способные служить основанием для вынесения суждения, одобрения или неодобрения в отношении любого публичного института, постановления, договоренности, судебного разбирательства или меры, прошлого, настоящего или возможного будущего случая, или в отношении любого образа действий любого лица, должностного или не должностного, которое может затронуть интересы общественности в целом[36].

Отталкиваясь от длинного списка указаний самого Бентама по поводу задействованных в этом сборе информации учреждений и предпринимаемых при этом процедур, Жебка поясняет:

В частности, во всех как локальных, так и национальных учреждениях должны протоколироваться и публиковаться доклады о ходе собраний, прозвучавшие на них предложения, высказанные за и против аргументы; следует зарегистрировать присутствие должностных лиц или же административных органов; в случае голосования должны фиксироваться его конкретные результаты, а также имена избирателей, проголосовавших за каждую из сторон; кроме того, по каждому предложению, по которому нужно вынести решение, должны быть собраны и предоставлены все необходимые для этого сведения[37].

Весь этот массив публичных данных нужен для того, чтобы трибунал имел возможность вынести обоснованное суждение относительно того или иного дела («цензорская функция»), а затем реализовать свою «исполнительную» функцию (executive function) в отношении отдельных должностных лиц, направленную как на их наказание, так и на их поощрение. Четвертая функция направлена на совещательное улучшение деятельности институтов и организаций (melioration-suggestive function). С одной стороны, эта функция выполняет информационную роль, которой публичную сферу наделяет также и Кант: правительство должно знать о недостатках в своей деятельности. С другой стороны, это позволяет привлечь отдельных наиболее компетентных экспертов, мнение которых в противном случае не могло бы быть учтено:

Локк, Ньютон, Юм, Адам Смит и множество других гениальных людей никогда не заседали в парламенте. Наиболее полезные планы часто исходят от частных индивидов[38].

Наконец, помимо создания условий для рационального вынесения суждений, публичная сфера выполняет еще одну функцию, указанную уже в сравнении похода в паноптикум с посещением горожанами «львов, восковых фигур или гробниц», – развлечение. Прозрачность превращает политику в публичный «политический театр», разворачивающийся как свободная игра мнений:

Мемуары – одна из самых приятных частей французской литературы, немногие другие книги превосходят их по глубине. Но мемуары появляются спустя длительное время после произошедших событий, и далеко не всем доступны. Английские газеты – это мемуары, публикуемые в тот момент, когда события происходят. В них мы находим все парламентские дискуссии – там есть все, что относится к актерам политического театра, в котором все факты предъявлены, а все мнения свободно обсуждаются. Один римский император предложил награду тому, кто изобретет новое удовольствие: никто не заслужил ее более того, кто первым открыл законодательные собрания посещению публики[39].

В нашу задачу здесь не входит полная реконструкция организационной структуры сферы публичности и трибунала общественного мнения в работах Бентама. Среди значимых моментов здесь, однако, важно указать на то понимание медиа, которым руководствуется Бентам в эпоху подъема печатных СМИ. Бентам последовательно выступает за медиатизацию сферы публичности. Это вытекает не только из указанных требований публикации информации о деятельности государственных учреждений, но определяется самим характером медиатизированной дискуссии. Опосредование печатным словом, с точки зрения Бентама, является средством ее рационализации, поскольку позволяет нейтрализовать эмоциональность и, следовательно, иррациональность публики:

Речи ораторов, известные только из газет, не имеют такого влияния, каким обладают страстные разглагольствования мятежного демагога. Они не прочтут их, пока они не пройдут через среду, которая их охладит; кроме того, они сопровождаются противоположными аргументами, которые, как мы предполагаем, обладают естественным преимуществом истинного над ложным[40].

Таким образом, печатные медиа здесь – не инструмент манипуляции и пропаганды, какими они представляются поздним теоретикам публичности, а медиум, который рационализирует и структурирует дискуссию, позволяя публике сформулировать взвешенное суждение или же согласиться с таковым. Филип Шофилд показал, что пресса играет в демократии Бентама ключевую роль, налагая на издателя печатного органа особую ответственность. Обвинения трибунала общественного мнения выдвигаются в первую очередь в прессе. Главный редактор газеты должен контекстуализировать его: кроме обвинения он должен опубликовать ответ самого обвиняемого, а также другие полученные редакцией газеты мнения. Наконец, он должен сам вынести на основании всего этого обоснованное суждение. Только вслед за этой социально-репутационной санкцией вступает в дело политико-правовая[41].

Паноптическая идея транспарентности переносится Бентамом на всю систему архитектуры и организации государственных учреждений. Бентам, например, отвлекается на пояснения относительно организации амфитеатра, которая должна позволять председателю законодательного собрания видеть всех, предусматривает особые места для прессы и т. д.:

…зал, приспособленный для всего этого, имеет большее влияние, чем кажется на первый взгляд, для обеспечения усердия участников и облегчения выполнения ими своих функций[42].

Государственное учреждение также должно быть транспарентно. Бентам предлагает для него форму 13-стороннего многоугольника, в центре которого располагается министр и регистраторы. Две стороны этого здания представляют собой вход и выход; две приемные являются закрытыми и предназначены для приватных разговоров, остальные – полностью открыты; приемные пронумерованы, здесь же располагаются правила для чиновников и посетителей[43]. Вся деятельность чиновников в таком здании находится под постоянным взаимным контролем и контролем посетителей, наблюдающих все то, что происходит в публичных пространствах.

Бентам, как следует из сказанного относительно организации пространства государственных учреждений, не отрицает, что в некоторых случаях следует избегать публичности:

…секретность, или, скажем, приватность (privacy), [должна быть соблюдена] в тех случаях, когда секретность в наибольшей степени содействует достижению тех же желаемых целей[44].

Хотя, замечает здесь же Бентам, секретность по сравнению с публичностью в весьма незначительной степени позволяет достичь такого рода «всеобщим образом желаемых целей»[45]. Мотив для предпочтения приватного характера общения в данном случае определяется не какими-то государственно-политическими соображениями, а потенциальным вредом, который публичность может нанести индивиду:

Потребность в секретном пространстве возникает в силу потребностей приватной сферы буржуазного индивида, а не чиновничьей сферы политика[46].

Однако здесь в теории публичности Бентама возникает определенное несоответствие и даже внутреннее противоречие. Кант, как мы видели, придавал «трансцендентальным правилам публичности» универсальный смысл там, где речь идет о совместимости со сферой права и политики как таковой. Принцип максимизации общего счастья в утилитаризме, однако, является более фундаментальным, чем любые требования публичности. Бентам подчеркивает:

Нельзя делать закон публичности абсолютным, потому что невозможно предвидеть все обстоятельства, в которых может оказаться [законодательное] собрание. Правила созданы для спокойного и безопасного состояния: они не могут быть установлены для ситуации, когда наступает беда и возникает опасность[47].

Таким образом, чрезвычайное положение дел может быть основанием для прекращения действия режима публичности. Эта особенность утилитаризма прослеживается и у позднейших его последователей. Уже упоминалось, что в современных дискуссиях «тест Канта на гипотетическую публичность» продолжает обсуждаться в качестве одной из центральных проблем, связанных с публичностью[48]. Характерно, что в качестве основного оппонента Канта здесь привлекается философ-утилитарист Генри Сиджвик, аргументирующий в пользу того, что в некоторых случаях необходимо избегать публичности. Причем этот случай распространяется им на само учение утилитаризма, которое, поскольку оно может быть неверно понято, в некоторых случаях следует сообщать лишь «немногим просвещенным»[49]. Парадокс как теории публичности Канта, так и теории публичности Сиджвика состоит в том, что в тень секретности попадают сами эти теории (у Канта это исключение имеет форму иронично обыгрываемой «тайной» статьи о всеобщем мире, предписывающей правителям прислушиваться к философам).

Принцип архитектурной транспарентности, основанной на идеях паноптикума, распространяется Бентамом на всю институциональную систему правления. В основе этой системы лежит представление о неизбежном своекорыстии любого чиновника:

Для выработки любого хорошо обоснованного и рационального курса, преодоления препятствий на пути к хорошему правлению, а также учитывая то, что в душе правительственных чиновников господствует универсальное стремление к собственной выгоде (self-preference)… первым шагом является истинное наблюдение (true observation) за [их] существованием и ограничение этого всеобщим образом распространенного частного и злодейского интереса. <..> Таким образом, любое направляющее и ведущее правило может быть сведено к этим двум словам – минимизация конфиденциальности[50].

Это правило дополняется Бентамом требованием «абсолютной зависимости» чиновников от народа, которая простирается от верховного учредительного собрания (Supreme Constitutive) и доходит до самого мелкого служащего. Режим публичности и транспарентности, таким образом, призван практически решить задачу, названную Кантом самой трудной из всех: человек – это «кривая тесина», поэтому, считал Кант,

…каждый облеченный властью всегда будет злоупотреблять своей свободой[51].

Бентам считает так же, но полагает, что режим транспарентности сможет справиться с задачей, которую Кант считает невыполнимой. Это решение, однако, дается дорогой ценой. Указанный режим «абсолютной зависимости» чиновников от народа предполагает также ликвидацию системы разделения властей:

Бентам прямо выступает против теории Монтескьё о разделении властей, которую он отвергает как «явную чушь»: целью его теории институтов является иерархически структурированная система власти, в которой существует четкая и однозначно назначаемая ответственность каждой должности, так что народ легко может идентифицировать ответственное лицо, которое в случае проступка может быть наказано[52].

Таким образом, мы имеем дело в лице Канта и Бентама с двумя противоположными идеями государства. Кант является реалистом, он не только скептически относится к способности человека, находящегося у власти, отказаться от корыстного поведения, но также считает, что совершенный способ правления не может быть реализован. Поэтому требует в рамках своей республиканской модели создания системы сдержек и противовесов в форме разделения властей, которая позволяет минимизировать негативные крайности, возможные в случае сосредоточения всей полноты власти в одних руках. Бентам, напротив, уверен, что при установлении режима полной транспарентности и торжестве «трибунала общественного мнения» правление может быть реализовано как максимально рациональная и безошибочная система контроля исполнения и принятия решений, для наиболее эффективного функционирования которой требуется единая и прозрачная иерархия абсолютной зависимости власти от народа. Тем самым демократия Бентама и в этом отношении трансформируется в наиболее совершенную форму «деспотизма», относительно которой Кант замечает, что здесь