Готические истории

Чарльз Огастес Кинкейд

Мунджиа

В Насике стоял душный сентябрьский день. За последние дни с неба не упало ни капли, да и до этого дождей было куда меньше обычного. Сказать по правде, засухи здесь боялись так сильно, что как-то раз жрецы храма Рамачандры целые сутки не давали покоя своему главному идолу, непрестанно поливая его холодной водой. Этот способ предложил английский судья, который пользовался у всех необычайным уважением как большой знаток священных текстов на санскрите. Он подкрепил свое предложение таким количеством цитат из Вед и Пуран (индуистских писаний и посланий), что жрецы, хотя и с некоторым смущением, последовали совету англичанина. Ценность совета быстро подтвердилась: не прошло и суток, как разразилась сильнейшая гроза. Целую неделю лило не переставая, и земля, впитав шесть дюймов драгоценной влаги, утратила свою железную корку и, хотя все еще хотела пить, стала достаточно мягкой для раннего посева.

После этого непосредственной угрозы голода уже не было, но зато начались вспышки чумы, и одним из тех, кто имел несчастье заразиться, стал подававший большие надежды юный брамин по имени Махадев Джоши. Он происходил из благородных браминов Дешастха и добился выдающихся успехов в учебе. Школу в Насике он закончил, собрав все награды, какие только было возможно. Потом он поступил в Деканский колледж под Пуной и блестяще его закончил, получив степень по математике с особым отличием. К тому же он был незаменимым игроком в спортивной команде Деканского колледжа, и доктор Селби, ректор колледжа, любивший Махадева как родного сына, предложил ему должность младшего профессора математики. Но юного брамина привлекла адвокатура, в которой он мог как нельзя лучше применить свой проницательный ум и совершенное знание английского языка. Сложный экзамен на адвоката Высокого Суда Махадев выдержал с исключительным блеском.

Бледный от непрерывных занятий и горящий желанием вновь увидеть родителей и друзей, он вернулся в Насик, прекрасный город у истоков реки Годавари. Там после трех недель ничем не омраченного упоительного безделья он заболел чумой. Что же в этом удивительного, если старый особняк его родителей – вада — был построен еще во времена пешв[3] и кишмя кишел крысами? Крысы переносили зараженных блох, блохи прыгали по босым ногам домочадцев, и таким образом инфекция стала распространяться: сначала заразился слуга, затем живущий в доме дальний родственник. Чума их не убила, но через них передалась дальше; так что, когда измотанный тяжелой учебой и недосыпанием Махадев вернулся в родительский дом, он стал ее легкой добычей.

Отец Махадева Балвантрао и его мать Сарасватибай, вне себя от тревоги, самоотверженно ухаживали за больным сыном. Отца обуревал вполне естественный страх, да и кто не испугается за жизнь столь удачного сына? Для беспокойства матери была еще одна причина, более зловещая. В возрасте двенадцати лет Махадев получил священный шнур – и так был посвящен в касту браминов. По индуистскому обычаю – а в Насике свято чтили традиции – Махадев должен был жениться в пятнадцать лет. Сарасватибай страстно желала его брака, и родители уже обо всем позаботились: Махадев был обручен с Нармадабай, хорошенькой дочерью ведущего адвоката по уголовным делам из соседнего с Насиком Ахмаднагара, но старый Балвантрао Джоши, преисполненный честолюбивых замыслов о будущности сына, под разными предлогами откладывал свадьбу. Он хотел, чтобы мальчик не отвлекался до окончания выпускных экзаменов. Теперь экзамены были успешно сданы, и Балвантрао уже подготовил текст свадебных приглашений: его предполагалось печатать в типографии в Бомбее большими золотыми буквами на красивых открытках.

Однако они не успели начать брачные церемонии, потому что Махадев заболел, и Сарасватибай мучилась мыслью, что ее сын так и умрет мунджиа — юношей-брамином, получившим свой священный шнур, но еще неженатым. Ей не давало покоя народное поверье, согласно которому душа Махадева в этом случае превратится в отвратительного злого духа. Лишенный следующего рождения из-за греха родителей, задержавших его брак, Махадев, всеми проклинаемый, будет обитать в дереве пипал[4], наводя ужас на всю округу. Лишь время от времени он сможет ненадолго покидать свое пристанище, чтобы сыграть какую-нибудь безобразную шутку с несчастным прохожим. Спастись он мог лишь одним способом: завладеть чужим телом, но мать знала, как это трудно. Поэтому она непрестанно молилась Вишну и Ганпати, Шиве и Парвати, и всем богам, каких только знала, даже жестокосердному Сатурну, чтобы сыну стало лучше и он, по крайней мере, успел жениться на Нармадабай.

За больным мальчиком ухаживали не хуже, чем за каким-нибудь англичанином. Главный врач Насика был вызван на консультацию, и под его наблюдением местный лекарь выписал все, что требовалось. К несчастью, от чумы нет никаких особенных лекарств. Все что тут нужно – это крепкий организм и хороший уход. Мать и сестры Махадева находились у его постели днем и ночью, так что в хорошем уходе он недостатка не испытывал. Благодаря их неусыпной заботе бубоны у него под мышками становились все меньше и меньше, больной юноша улыбался и даже смеялся, и тогда его веселость передавалась всем обитателям дома. Однажды, когда ему принесли утренний чай, он сел, поддерживаемый матерью, в кровати, потянулся к чашке и вдруг упал вперед, выбив чашку с блюдцем из ее рук. Она отвернулась, чтобы взять полотенце и вытереть ему руки и грудь; в этот момент тело Махадева повалилось набок, съехало и застыло, наполовину свесившись с постели. В отчаянии Сарасвати стала звать мужа:

– Скорей, скорей, – кричала она, – Махадев упал, ему очень плохо!

Старый Балвантрао в это время увлеченно читал газету «Кесари» – в статье решительно осуждалось одно из последних постановлений правительства Индии. Тем не менее, услышав крик, он бросил газету и побежал наверх по деревянной лестнице, ведущей в спальные комнаты. Там он увидел неподвижного Махадева, свисающего с постели, и распростертую на его теле Сарасвати. Он забормотал на маратхи[5]:

– Кей зале? Кей зале? (Что случилось? Что случилось?)

Подойдя, он поднял сына, снова уложил его в кровать и проверил запястье. Затем он положил руку на сердце Махадева. Пульса не было и сердце не билось. С невозмутимым спокойствием деканского брамина Балвантрао сказал ровным голосом:

– Как мне кажется, Махадев мертв.

Сарасвати, обезумев от горя, закричала на мужа:

– Да, он мертв! И из-за твоих нечестивых идей он умер неженатым, мунджиа, и будет жить как злой дух еще долго после того, как мы умрем и возродимся!

– Какая ерунда! Зачем верить в эти детские сказки? Мунджиа не становятся злыми духами – это просто миф и суеверие. В любом случае, – добавил он примирительно, – если Махадев действительно станет злым духом, мы всегда сможем задобрить его, принося рис и зерно, или даже другой раз птицу.

Но как Балвантрао ни старался утешить ее, никакие слова не могли уменьшить горя бедной матери. Если бы ее сын умер женатым, она, возможно, справилась бы со своей тоской и смогла пережить его смерть, но ужасная мысль о том, что ее дорогой сын из любимца школы, колледжа, да и всего Насика превратится в ненавистного горожанам призрака, причиняла Сарасвати непереносимое страдание. Когда Балвантрао и мужчины-родственники вернулись с церемонии, во время которой тело Махадева было предано погребальному костру, они обнаружили его мать на полу у подножья лестницы, ведущей на второй этаж. Кровоизлияние в мозг настигло ее, когда она поднималась наверх, чтобы в последний раз взглянуть на комнату сына. Она повалилась назад и при падении сломала шею. Через день ее тело перенесли на то же место, где до этого горел костер, поглотивший Махадева.

Бедный старик Балвантрао обрил голову и усы и выдержал положенный двенадцатидневный траур. Он искал утешения в преданной заботе дочерей, в изучении священных санскритских книг и совсем не интересовался вопросом, который другие горожане в тревоге задавали друг другу: «Где же поселится мунджиа?»

В течение многих дней после смерти Махадева жители Насика раскладывали выкрашенные в красный цвет камни у корней деревьев пипал в окрестностях города. Несколько деревьев неподалеку от старого Насика, как говорили, были заняты другими мунджиа, и духи уже получали должное почитание и небольшие ежедневные подношения риса. Никому из горожан не приходило в голову, что новый мунджиа уйдет дальше, за пределы центра Насика. Они упустили из виду, что Махадев, который часто общался с англичанами и испытывал к ним симпатию, вполне мог обосноваться недалеко от их квартала.

Однажды вечером, около десяти часов, респектабельные брамины Насика с женами и детьми на нескольких двуколках тонга отправились в путь, чтобы сесть на полуночный экспресс от станции Насик Роуд. Поезд прибывал в Бомбей на следующее утро, ночная поездка позволяла пассажирам спокойно уснуть, избавляя от жары, неизбежной для дневного путешествия по Гатам и через равнину Конкан. Днем в вагонах третьего класса стоит страшная духота, и индийские дети сильно от нее страдают.

Дорога до станции шла к западу от гольф-клуба Насика, где часто бывали и приезжие из Бомбея, и местные жители. Между полем для гольфа и дорогой рос гигантский пипал. Светила полная луна, пассажиры болтали и смеялись, прижимая к себе бесчисленные узлы постельного белья и подпрыгивая на жестяных чемоданах и медных горшках. Вдруг, едва приблизившись к пипалу, пони в упряжке испугались и понесли, и проскакали еще милю по бездорожью, пока не опрокинули двуколки с пассажирами в овраг. По крайней мере трое, молодая женщина и двое детей, погибли на месте. У одного мужчины оказался открытый перелом ноги, другой сломал руку, и все, включая извозчиков, поранились и жутко перепугались. Дрожащим от страха пони помогли подняться, но они, если не считать нескольких царапин, были целы. Послали за полицией, мертвых отвезли в морг при Государственной больнице, а пострадавших отправили к дежурному врачу. На следующий день инспектор полиции провел дознание. Однако фактов для отчета набралось немного. Старейший брамин убеждал инспектора, что слышал леденящий душу крик и видел, как в лунном свете из пипала возникла ужасная, дьявольского вида фигура и нарочно напугала пони. Он утверждал, что этот призрак – душа Махадева, мунджиа, который нашел себе пристанище в пипале у поля для гольфа.

Но, хотя слова брамина подтвердили несколько женщин и один старик, инспектор все же не стал упоминать мунджиа в своем отчете. Он на себе испытал высокомерный скептицизм английских чиновников и знал, что любой намек на подобное явление его начальник расценит как «чертово местное суеверие», а сам он получит взбучку, если испортит отчет такой чепухой.

Жители Насика прекрасно понимали, почему инспектор отказался записывать слова старого брамина, и не обиделись на него. В конце концов, что сможет сделать суперинтендант, даже узнай он, что в пипале живет мунджиа? Допустим, прикажет срубить дерево, но живущего в нем демона это лишь разозлит. Душа Махадева спрячется в новом месте и оттуда наделает еще больших бед. Нет, горожанам было ясно, что нужно делать дальше. Теперь, когда они точно знали, где обитает мунджиа, следовало всячески задабривать его, поклоняясь ему как богу: оставлять под его деревом камни, выкрашенные в приличествующий божеству благородный красный цвет; каждый день подносить ему немного риса, а по ночам зажигать в его честь маленькие масляные лампадки.

Этих знаков внимания вполне хватило бы, чтобы умилостивить вспыльчивый нрав обыкновенного мунджиа, но Махадев, чей острый ум пережил его тело, прекрасно понимал, что такие подаяния пусть и приятны, но совершенно для него бесполезны. Чтобы как можно скорее переродиться и продвинуться к концу своего пути из восьмидесяти миллионов земных жизней, у него было только одно средство – завладеть чужим телом и добиться его гибели. Существовало несколько способов это сделать, но легким был только один – войти в тело через рот, когда его владелец зевнет. Махадев, успокоенный подношениями у подножья пипала, больше не жаждал вредить всем подряд, а кружил по окрестностям, надеясь застать врасплох какого-нибудь зазевавшегося индийского путника. Но, к его несчастью, всякий индиец знает, чем это грозит, и во время зевка всегда щелкает пальцами у рта, чтобы отпугнуть злых духов.

Целый месяц дух Махадева вился возле проходящих мимо, но никто не дал ему ни единого шанса. Зевали прохожие редко, а если и зевали, то никогда не забывали пощелкать пальцами и отпугивали мунджиа. Но однажды он увидел вдалеке англичанина – тот стоял совсем один и зевал во весь рот. Махадеву пришло в голову, что, раз уж с индийцами ничего не выходит, сгодится и тело англичанина. Сперва эта мысль была ему противна. Хотя Махадев часто имел дело с англичанами и многие из них ему нравились, в вопросах питания он всегда оставался предан традициям, и ему было отвратительно оказаться в теле чужеземца-«коровоеда». И все же он решил, что лучше войти в тело англичанина и выгнать оттуда его душу, чем навеки оставаться «anima sine corpore» – душой без тела – и влачить жалкое существование в своем дереве.

Но сидя в засаде и ожидая, когда какой-нибудь англичанин решит поиграть в гольф, он обнаружил новое препятствие. Зевая, англичане, особенно если они были не одни, прикрывали рот рукой, что не хуже щелканья пальцами преграждало ему путь. И все же Махадев надеялся, что, раз один англичанин уже зевнул, не прикрывая рот, то это произойдет снова. Так и случилось. Промаявшись несколько дней, Махадев увидел, как к пипалу приближается помощник судьи Колин Трэверс. Тот задержался в суде допоздна и, не найдя в клубе партнера для гольфа, решил играть в одиночку. Он очень устал, и его одолела зевота. Как раз возле пипала он зевнул в десятый, наверное, раз. В одной руке он держал клюшку маши, в другой – сумку, так что прикрыть рот ему было нечем. Он широко зевнул, обеспечив Махадеву просторный проход. Мунджиа нырнул между двумя рядами крепких белых зубов прямо в горло Колину Трэверсу, и, пока тот ставил на землю сумку с клюшками и размышлял, какая из них – маши или айрон — подойдет для следующего удара, злой дух, когда-то бывший Махадевом, выгнал душу Трэверса и занял освободившееся тело.

Это было такое потрясение для Трэверса, что он беспомощно опустился к подножию пипала, хватая ртом воздух. Однако вскоре силы к нему вернулись, и он без колебаний подчинился духу Махадева, став его послушным орудием. И действительно, с какой бы стати ему противиться? Ведь он потерял собственную душу, и тело осталось без ее руководства. Теперь им полностью овладела душа Махадева, которая желала его гибели, чтобы освободиться для перерождения. Добиться этого можно было двумя способами: покончить с собой или совершить убийство, за которое его бы повесили. Но в индуизме самоубийство (атмагхат) считается великим грехом, а Махадев и так достаточно согрешил, войдя в тело англичанина. В следующей жизни его точно ждала расплата за это преступление – родиться не брамином. Соверши он еще и самоубийство, одному небу известно, какая ужасная судьба выпала бы на его долю. Он мог родиться махаром[6] или даже мангом[7]. Так что ему оставалось лишь одно – совершить убийство и быть приговоренным к смерти. Приняв окончательное решение, он подобрал клюшки и направился в бунгало Трэверса. Слуги увидели, как им казалось, своего хозяина, низко ему поклонились и расступились. С миссис Трэверс мунджиа знаком не был, но надеялся найти ее дома. Она сидела в столовой со своей подругой из медицинской миссии по другую сторону Годавари. Услышав шаги мужа, она спросила:

– Это ты, Колин? Я думала, ты собирался в клуб. Здесь мисс Смит из медицинской миссии. Подойди, поздоровайся с ней. Она будет рада тебя увидеть.

– О, я буду очень рада, – отозвалась мисс Смит.

На стене сразу за дверью мунджиа заметил короткий кинжал. У Трэверса он остался после суда над какими-то бандитами.

Мунджиа снял его со стены, проверил острие и вошел в гостиную. Он наклонился к миссис Трэверс, будто собирался ее поцеловать, но она, взглянув в его глаза, в ужасе отпрянула.

– Боже мой, Колин, что это случилось с тобой? Ты сам не свой! Тебя как подменили!

Вместо ответа лже-Колин решительно вонзил кинжал ей в сердце. Несчастная миссионерка вскочила, чтобы убежать, но мунджиа догнал ее и убил ударом в спину. Он бросил кинжал, прямиком направился к суперинтенданту полиции Альфреду Докинзу и спокойно сказал:

– Я пришел признаться в двойном убийстве. Пожалуйста, арестуйте меня.

Суперинтендант уже несколько часов пытался написать отчет о «преступных племенах»[8] в своем округе. Многолетний опыт сделал его ходячей энциклопедией их порядков и обычаев, и он с первого взгляда мог определить, к какому племени принадлежит любой нищий бродяга. Но писательского опыта у него было куда меньше, чем полицейского. В попытках заполнить две страницы отчета материалом, которого умелому писателю хватило бы на толстую книгу, несчастный суперинтендант догрызал деревянный конец пера. Он был слишком погружен в процесс, чтобы уловить смысл слов Трэверса, но обрадовался возможности хотя бы ненадолго отвлечься от мучительного сочинения казенных фраз и, поднявшись, сердечно произнес:

– Слава всевышнему, Трэверс, рад вас видеть, входите же, присаживайтесь и выпейте виски с содовой! Эй, бой, принеси нам по стаканчику. Я полагаю, вы пришли поговорить о деле фальшивомонетчиков? Или, дайте подумать, об убийстве маленькой Кришнабай?

– Нет, вовсе нет. Я пришел не по этим вопросам, суперинтендант-сахиб, – сказал Трэверс, машинально используя индийскую форму обращения, – я только что совершил двойное убийство и пришел сдаться.

– Двойное убийство? Какого черта, что за околесицу вы несете? Если вы пришли морочить мне голову, старина, у меня сейчас нет на это времени, как-нибудь в другой раз. Но, прежде чем вы уйдете, давайте все-таки выпьем. Кому же хочется пить в одиночку, а? Ха! Ха! – добродушно рассмеялся полицейский.

– Нет, суперинтендант-сахиб, я не шучу, – ответил Трэверс серьезно. – Я на самом деле совершил двойное убийство. Пожалуйста, пойдите и посмотрите сами.

Через четверть часа Докинз, одетый в белую униформу, в сопровождении четырех констеблей был готов следовать за Трэверсом.

– А теперь пойдемте посмотрим, что привиделось вашей сивой кобыле.

Трэверс не ответил, и все десять минут, пока они шли до дома помощника судьи, никто из них не сказал ни слова. На месте они увидели толпу встревоженных слуг, которые тут же заголосили: «Сахиб убил свою мэмсахиб и доктора-мэмсахиб! Сахиб убил свою мэмсахиб и доктора-мэмсахиб!»

Суперинтендант, наконец, начал понимать, что Трэверс его не разыгрывает, и, войдя в бунгало, в этом удостоверился.

Повернувшись к одному из констеблей, Докинз приказал ему вызвать заместителя суперинтенданта, хана сахиба Махмуда Хана, чтобы тот начал дознание. А он сам и Трэверс в сопровождении двух констеблей отправились к дому хана бахадура[9]. Последний, отставной заместитель магистрата округа, парс, чуть не свалился со стула, когда его попросили принять признание Трэверса.

– Дело в том, – заявил Трэверс, – что жена моя мне наскучила, и я ее ревновал. Я хотел от нее избавиться и заодно наказать ее за то, что она флиртовала с… с…, – мунджиа не знал по имени никого из офицеров, так что к концу фразы запнулся, – с некими военными джентльменами. Когда я пришел домой, она сидела в гостиной, и я решил ее убить. Я снял со стены кинжал, подошел к ней и нанес удар. Тогда эта глупая женщина, мисс Смит, начала верещать, вы же знаете, как болтливы эти медицинские миссионерки, так что я решил убить и ее.

Признание записали слово в слово. Трэверса на ночь заключили под стражу. Суперинтендант вызвал по телеграфу первого заместителя окружного магистрата, и следующим утром Трэверс предстал перед магистратским судом. Магистрат записал все представленные полицией доказательства так коротко, как только мог; и, когда Трэверс подтвердил свою вину в двух убийствах и согласился с тем, что его признание записано верно, было принято решение передать дело в Высокий суд Бомбея.

В день суда над Трэверсом весь Бомбей пришел в необычайное волнение. Зал заседаний был забит до отказа; сотни желающих не смогли попасть внутрь. Дело Трэверса рассматривали первым. Облаченный в красную мантию судья восседал под мечом правосудия. По обе стороны от него расположились шериф и главный магистрат президентства. Так как судили англичанина, то все девять присяжных тоже были англичанами. Трэверс отказался нанимать защитника, так что один из членов Коллегии адвокатов, англичанин, лично знавший обвиняемого, добровольно взял защиту на себя. Но и он мало чем мог помочь, потому что Трэверс настаивал на своей виновности, а медицинские свидетельства подтверждали его абсолютную вменяемость. Защитник попытался использовать предполагаемую ревность из признания Трэверса, чтобы оспорить степень тяжести преступления. Но генеральный прокурор президентства указал на то, что ревность Трэверса никак не оправдывает убийства мисс Смит. Судья коротко подвел итог прениям, и присяжные, не просовещавшись и десяти минут, вынесли вердикт – виновен в убийстве, – но в дополнение к своему решению настоятельно рекомендовали суду смягчить наказание. Вряд ли они сами смогли бы объяснить, почему так поступили. Но в одном они были уверены точно – ни один человек в здравом уме не стал бы вести себя как Трэверс. А если он все-таки в здравом уме, значит не все факты известны суду.

Судья был рад возможности не выносить смертный приговор человеку, которого знал лично и до недавнего времени уважал. К явному неудовольствию Трэверса судья приговорил его к пожизненному заключению. Обвиняемого увели, и судья приступил к следующему делу.

Трэверса отправили в тюрьму Йеравада, где он с самого начала удостоился пристального внимания ее суперинтенданта – капитана Джеймсона из Индийской медицинской службы. С Трэверсом он не был знаком, но чувствовал, что за его поступком скрывается какая-то ужасная тайна. Охранники, переняв манеру суперинтенданта, уважительно обращались с Трэверсом, и он отвечал им тем же. Его стали считать одним из самых образованных и благовоспитанных заключенных, которых когда-либо видели в этой тюрьме. Но это было затишье перед бурей. Мунджиа не имел ни малейшего намерения оставаться в теле Трэверса хоть на минуту дольше, чем необходимо. Раз двух убийств недостаточно для смертного приговора, значит он совершит третье. Здесь он действовал наверняка: согласно Уголовному кодексу Индии, если убийство совершал приговоренный к пожизненному заключению, то наказанием для него могла быть только смерть. Вскоре Трэверс попросил достать ему индийские булавы. Он объяснил, что привык заниматься с ними по полчаса каждое утро и что эти упражнения необходимы ему для здоровья. Джеймсон был рад помочь в такой пустяковой просьбе и в тот же вечер принес Трэверсу свою запасную пару.

Чтобы усыпить бдительность суперинтенданта, Трэверс рассыпался в благодарностях. Взяв булавы, он прокрутил их один раз в воздухе, затем той, что была в правой руке, со всей силы ударил Джеймсона по голове. Несчастный офицер упал с разбитым черепом на плиты тюремного двора, и второй удар разнес его голову вдребезги.