Макропсихология современного российского общества
- -
- 100%
- +
ВВЕДЕНИЕ
«Все новое – это хорошо забытое старое» – одна из самых непоколебимых истин, прошедших проверку временем и своеобразием культур, открывших ее независимо друг от друга. В современном мире практически невозможно придумать что-либо принципиально новое, не имеющее каких-либо аналогов в прошлом. И вполне оправданно, хотя и не лишено некоторой парадоксальности, обычно предъявляемое к новым идеям требование быть вписанными в традиции, по сути означающее необходимость демонстрации того, что новые идеи на самом деле далеко не новы.
Предлагаемый в этой книге макропсихологический подход – это если не хорошо забытое, то, по крайней мере, несколько подзабытое старое. Авторы определяют его как психологическое изучение социальных процессов, соразмерных обществу в целом, а не более традиционным для психологии уровням отдельных психических процессов, личности, малой и большой группы, хотя разделять эти уровни можно лишь в абстракции, а противопоставлять друг другу не следует даже в абстракции, поскольку относящееся к обществу всегда неизбежно касается входящих в его состав личностей и групп. Труды основателей как социальной психологии, так и психологической науки в целом – «Психология народов и масс» Г. Лебона, «Проблемы психологии народов» В. Вундта и др. – были посвящены именно таким, макропсихологическим, сюжетам. Однако впоследствии предмет этой науки заметно «измельчал», что было обусловлено внутренней логикой ее развития, в частности ее многолетней ориентацией на естественнонаучное исследование, которому проще подвергать отдельные психические процессы, нежели общество. В результате в современной психологии можно выделить 4 основных уровня изучения ее предмета: 1) уровень отдельных психических процессов (память, внимание, мышление и др.), 2) уровень целостной личности, 3) уровень малой группы, 4) уровень большой группы. Несколько огрубляя реальную картину, можно констатировать, что психологическая наука в основном «заканчивается» на уровне большой группы, а более глобальные уровни социального, изучаемые такими науками, как экономика, социология, политология, хотя и не являются для психологии совсем уж запредельными «территориями», но пока не получили пропорционального отображения в ее предмете.
В то же время, как хорошо известно из истории науки, общая траектория развития любой научной дисциплины предопределена не только внутренней логикой ее развития и общими закономерностями эволюции науки, но и рядом внешних по отношению к ней обстоятельств, среди которых одну из главных ролей играет социальный заказ. Современная психологическая наука по ряду причин недостаточно чувствительна к социальному заказу, предъявляемому ей обществом, и находит его преимущественно в так называемых «малых делах» (термин весьма условен, ибо многие из них по своей значимости сопоставимы с «большими делами»). Численность психологов-практиков в нашей стране стремительно нарастает, хотя их количество, производное как от общей психологической культуры населения, так и от ее важнейшей составляющей – культуры взаимодействия общества с психологами, пока еще отстает от развитых стран. Основными «экологическими нишами» психологов в нашем обществе являются система образования, отбор (рекрутинг), оценка (ассесс мент) и обучение персонала для различных организаций, политические кампании, решение психологических проблем населения и др. Во всех этих качествах психологи достаточно активны и заметны, а отмечаемый многими аналитиками «практический крен» психологии, ее превращение, говоря словами Г. Башляра, из «салонной науки в массовую практику», отчетливо выражен и в нашей стране.
Однако, как будет показано в этой книге, практическая активность и результативность психологии не эквивалентны ее социальной релевантности, к которой призывал С. Московичи. Социальная релевантность психологии предполагает ее активное участие не только в «малых», но и в «больших делах», таких как оценка общего состояния нашего общества и путей, которыми оно движется, выработка программ его развития и т. п. На этом макросоциальном поле отечественные психологи куда менее активны и заметны, чем в весьма важных, но далеко не исчерпывающих их возможностей «малых делах». В результате наше общество страдает «экономическим детерминизмом» – сведением социума к его экономике, важной, но далеко не единственной составляющей, а наши нескончаемые реформы, как правило, выглядят безграмотными в психологическом отношении и имеют стандартный результат, выражаемый формулой «опять забыли про человека». Эта ситуация расширяет социальный заказ психологии, побуждая ее обратиться в качестве объекта изучения и к нашему обществу в целом, к его макропсихологическим проблемам, а также к другой составляющей объекта макропсихологии – к таким важнейшим проблемам современного российского общества, как его криминализация, терроризм, разрушение морали и т. п., которые, не являясь чисто психологическими, имеют и ярко выраженные психологические аспекты.
Внутренняя логика развития психологической науки тоже порождает настоятельную необходимость расширения ее объекта до уровня макропсихологии. Этот уровень, в частности, открывает перспективы реализации ее давней мечты – превращения в точную науку, которое традиционно ассоциируется для психологии с копированием методологии естественных наук. Это многолетние копирование породило квазиестественнонаучную парадигму в психологии, лишь имитирующую – путем соблюдения позитивистских ритуалов использования количественных данных и т. п. – исследовательские стандарты естествознания, но в действительности имеющую с ним мало общего. Движение по пути провозглашения недостижимых стандартов породило у психологической науки ощущение перманентного кризиса (как может быть иначе, если провозглашаемые цели заведомом недостижимы?), а также ее «вечный раскол» на естественнаучную и гуманитарную парадигмы.
Однако ориентация на естественнонаучные дисциплины – не единственный для психологии способ превращения в точную науку. Куда более реалистичные перспективы в этом плане открывает для нее ориентация на более близкую психологии научную дисциплину – экономику, не являющуюся естественнонаучной дисциплиной, но при этом превратившуюся в точную науку. Вопреки расхожей формуле, наука становится точной не тогда, когда она начинает пользоваться математикой, т. е. обнаруживает способность «что-нибудь подсчитать» (считать люди умели задолго до появления точной и вообще какой-либо науки), а лишь тогда, когда она начинает выявлять количественные закономерности. Экономика давно достигла этого уровня развития, а характерный для нее способ установления количественных закономерностей куда ближе и доступнее для психологии, чем методология естественных наук. Соответствующие перспективы, открывающие для психологии путь в точные науки, наиболее явственно проступают для психологии на том же – макросоциальном – уровне анализа и могут быть реализованы в первую очередь именно макропсихологией. В результате развитие этого направления исследований приобретает для психологии актуальность и в плане решения ее «вечных» методологических проблем.
Наконец, существует обстоятельство не внутреннего или внешнего, а одновременно и внутреннего, и внешнего по отношению к психологической науке характера, содействующее развитию макропсихологии и повышающее актуальность макропсихологических исследований. Это обстоятельство связано с нынешним состоянием нашего общества, продолжающего переживать тяжелый психологический кризис. Вообще следует отметить, что, несмотря на расхожие и явно упрощенные стереотипы, например на представление о том, что всем без исключения наукам «хорошо» при демократии и «плохо» при тоталитаризме, внешних социальных условий, оптимальных для всех наук, не существует: для разных научных дисциплин оптимальны различные условия. В частности, науковедами давно подмечено, что если науки о человеке лучше всего себя чувствуют во времена социального «застоя», когда в обществе ничего существенного не происходит, внешний социальный контекст развития науки как бы «заморожен», и человек обращается к познанию самого себя, то науки об обществе приобретают наиболее сильный стимул к развитию во времена крутых социальных разломов, порождающих острую потребность в их научном осмыслении. Радикальные реформы нашего общества стимулировали развитие таких наук, как экономика, политология и социология, что выразилось в стремительном разрастании их количественных параметров, таких как численность исследователей, исследовательских центров, аспирантов, докторантов, защищаемых диссертационных работ и др. Макропсихология, как наиболее «социальное» крыло психологической науки, тоже ощущает на себе это состояние нашего общества. Его общее психологическое состояние, а также целый ряд его предельно обострившихся социальных проблем, таких как запредельное имущественное расслоение, острейшая социальная несправедливость, криминализация, деградация морали, этнические конфликты, настоятельно требуют психологического изучения. Все это создает повышенный спрос на макропсихологические исследования, стимулирующий развитие данного направления психологической науки.
Настоящая книга является лишь первым шагом на данном пути, точнее, как было сказано выше, возобновлением движения по пути, намеченному на заре развития психологии, но затем преданному незаслуженному забвению. Естественно, она не претендует на охват всех потенциальных макропсихологических сюжетов, область которых практически неисчерпаема, как практически неисчерпаемо в любом современном обществе множество его психологических проблем. Основными макропсихологическими сюжетами, рассматриваемыми в этой книге, являются общее место психологической науки и практики в современном российском обществе; психология этнических групп; динамика ценностных ориентаций наших сограждан; изменение их социальных представлений в условиях социокультурной травмы, вызванной реформами; макропсихологическое состояние современного российского общества; психологические факторы революций. Именно этим проблемам посвящены основные разделы книги, являющейся по своему жанру коллективной монографией. Все ее главы подготовлены сотрудниками Института психологии РАН: главы 1, 6 и 7 – А. В. Юревичем, глава 2 – Е. Н. Резниковым, глава 3 – Т. П. Емельяновой, глава 4 – М. И. Воловиковой, глава 5 – Н. А. Журавлевой. Хочется надеяться, что этот коллективный труд не останется незамеченным в нашем психологическом сообществе и разбудит интерес к макропсихологическим исследованиям.
Глава 1
СОЦИАЛЬНАЯ РЕЛЕВАНТНОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ НИША ПСИХОЛОГИИ
ПЕРСПЕКТИВНАЯ ДИСЦИПЛИНА
Наступившее столетие на Западе, как правило, воспринимается как «век биологии», для чего имеются веские основания: перспективы, открываемые генной инженерией; огромный социальный резонанс клонирования; лидерство биологии и медицины по такому параметру общественного интереса к различным наукам, как время, уделяемое им западными СМИ (Филатов, 1993), и другие подобные обстоятельства.
Трудно предсказать, каким будет наступивший век для нашей страны, где, как известно, «даже прошлое непредсказуемо». Еще труднее прогнозировать, веком какой науки он будет для нее и сохранится ли у нас вообще наука. Но начался он в России, вопреки мировым тенденциям, не как век биологии, а как век социогуманитарной науки, о чем свидетельствуют разнообразные, но тесно связанные между собой показатели.
Именно в сфере социогуманитарных наук наблюдаются наиболее высокие темпы роста количества исследовательских центров и общей численности специалистов. За последние годы возникло более 100 новых социологических центров (см.: Юревич, Цапенко, 2001) и более 300 политологических, причем с денежным оборотом порядка 3–4 млн долл. в год (Цепляев, Пивоварова, 2002). Общее количество аспирантов и докторантов в политологии возросло в 3 раза, в экономике – в 2,5 раза (Шиянова, 2001). Категория «новых русских ученых», имеющих доходы свыше 1000 дол. в месяц, тоже формируется в основном за счет представителей социогуманитарных дисциплин (Юревич, 2003).
Подобные тенденции проявляются и в сфере высшего образования. Стоимость платного обучения наиболее высока на политологических и экономических факультетах социогуманитарных вузов (МГИМО, ВШЭ и др.). 75 % новых учебных курсов относится к менеджменту, экономике и юриспруденции. 97 % негосударственных вузов, ориентирующихся в своей деятельности на рыночные принципы, заняты предоставлением услуг в сфере социогуманитарного образования (Дежина, 1999). Наши технические вузы, на заре реформ переименовавшиеся в университеты, выживают тоже в основном за счет открытия гуманитарных факультетов. Да и по таким специфическим российским критериям, как стоимость услуг репетиторов и размер взяток при поступлении вузы, социогуманитарные вузы и факультеты находятся вне конкуренции (Юревич, 2004).
Аналогичные тенденции наблюдаются и в массовом сознании. Звучат утверждения о том, что именно «гуманитарное образование становится производительной силой общества» (Степин, 1996, с. 88), а наши СМИ политологов и экономистов явно предпочитают представителям естественных и технических наук. Как пишет В. П. Филатов, «сейчас на общественной трибуне тон задают экономисты и политологи» (Филатов, 1993, с. 95), которые не сходят с экранов телевизоров, в то время как, скажем, физика на нашем телевидении можно увидеть очень редко, да и то лишь в том случае, если он получит Нобелевскую премию.
Все это позволяет констатировать изменение общей траектории развития отечественной науки, ее переключение с прежней – «космической» на новую – «политическую» траекторию. Если основными признаками «космической» служили, во-первых, явный приоритет естественных наук над социогуманитарными, во-вторых, главенство физики в «семействе» естественнонаучных дисциплин, в-третьих, преобладание оборонно ориентированных космических исследований (на долю которых приходилось до 80 % общих расходов СССР на науку) среди всех прочих проблем, изучаемых физикой, то главными атрибутами «политической» являются, во-первых, приоритет социогуманитарных наук над естественными и техническими, во-вторых, доминирование политически релевантных дисциплин в системе социогуманитарного знания, в-третьих, их ориентация на разработку прикладных технологий, а не на собственно научную проблематику (Юревич, 1999).
На фоне описанных тенденций психологическая наука оказалась в неоднозначном положении. С одной стороны, в нашей стране существует большой спрос на психологическое знание и его практическое применение, психологи уверенно обосновались в банках, кадровых агенствах и в других видах коммерческих структур, консультируют бизнесменов и политиков, участвуют в подготовке и проведении избирательных кампаний, с другой – они куда менее заметны в нашей общественной жизни, чем экономисты, политологи и правоведы, а в рядах «видимых ученых» (Филатов, 1993) намного менее «видны», нежели представители этих дисциплин. Симптоматичны и данные опроса, который продемонстрировал, что наши студенты делят социогуманитарные науки на три категории, относя к числу «дисциплин-лидеров» экономику и право(ведение), к «перспективным дисциплинам» – «специальностям будущего» – социологию, психологию, политологию и международные отношения, к «дисциплинам-аутсайдерам» – историю, филологию, философию, культурологию и педагогику (Белов, Плотникова, 2001). Т. е. психология находится среди «перспективных» дисциплин, но не среди «лидеров»1, что характеризует ее нынешнее место в иерархии социогуманитарных наук, сложившейся в нашем обществе, и вообще ее положение в этом обществе.
СОЦИАЛЬНАЯ РЕЛЕВАНТНОСТЬ ПСИХОЛОГИИ
Социальная ниша психологии в нашем обществе определяется тем, что психологи активно участвуют в «малых делах», занимаясь отбором и обучением персонала, психотренингом, психоаналитической работой с клиентами, консультированием бизнесменов и политиков, «большие» же дела, такие как выработка программ нашего экономического и социально-политического развития, вершат в основном экономисты, правоведы и политологи.
Наиболее комфортное для психологов объяснение данной ситуации могло бы состоять в том, что, хотя они способны на многое, в том числе и на участие в «больших делах», к решению глобальных социальных проблем их не привлекают – в силу того, что власти предержащие плохо представляют себе возможности психологии и часто вообще не знают о существовании такой науки. Кроме того, в современном обществе, где сложился «культ экспертов» (Макарычев, 1997) и соответствующих видов деятельности, существует и такой феномен, как «клики экспертов» (там же), которые конкурируют за влияние на власть и за соответствующие финансовые потоки. Эти «клики» организованы по дисциплинарному принципу, а экономисты, правоведы и политологи, оказывающие влияние на власть и выступающие в роли экспертов, очень неохотно пускают в свои ряды «чужаков», в том числе и психологов, а если и пускают, то стремятся строго ограничить круг их компетентности. Но все же в данной ситуации, как и во всех прочих, не только спрос рождает предложение, но и предложение влияет на спрос, и многое определяется тем, что психологи способны предложить нашему обществу. А предлагаемые ими услуги в основном ограничены частными и локальными задачами.
Оценивая социальную нишу психологии в нашем обществе, можно прибегнуть и к системе рассуждений в рамках известной логики, согласно которой экономика – это базис общества, политика – «концентрированное выражение» этого базиса, а психология – один из элементов надстройки над ним, и, соответственно, психологическая наука относится к числу не «базисных», а «надстроечных» дисциплин, менее значима для общества, чем экономика или политология, и может претендовать лишь на весьма скромную роль. Вместе с тем из уст отечественных обществоведов нередко можно услышать утверждение о том, что основные проблемы современного российского общества – именно психологические, связанные с особенностями российского менталитета, в силу которых даже наиболее прогрессивные политические и экономические формы наполняются у нас специфическим содержанием, принося, мягко говоря, неожиданные результаты. В силу этого, а также ряда других обстоятельств, психологической науке иногда отводится и куда более заметная роль, в том числе и «ядра» всей системы социогуманитартного познания, и звучат прогнозы о том, что XXI в. станет «веком психологии» (Андреева, 2005б).
Сама психологическая наука тоже вряд ли согласится на статус «надстроечной» дисциплины. И дело даже не столько в ее амбициях и несколько уничижительном статусе «надстроечной» науки, сколько в гносеологических основаниях психологического знания. Общеизвестно, что все психологические теории, да и более локальные системы психологического знания, имеют явную или имплицитную предпосылочную основу, сформированную общими представлениями о природе человека и общества. Как отмечает Дж. Израэль, существуют три типа общих положений, цементирующих основания любой социальной науки: 1) понимание природы человека2, 2) понимание природы общества, 3) понимание природы взаимоотношений между человеком и обществом (Israel, 1972). Соответствующие представления включают, в той или иной форме, и ответ на вопрос о ключевом векторе детерминации в системе человек–общество. Ряд психологических теорий, например концепция интериоризации высших психических функций, исходит из примата общества над человеком. Но большая их часть, например психоанализ, имлицитно постулируют обратное направление детерминации, трактуют социальные институты как «выражение» человеческой психологии или механизмы контроля над ним3, а социальный порядок «выводится» ими из природы человека (Кули, 2005; и др.). В психологических программах «улучшения» общества и человека на первом месте тоже, как правило, стоит человек. «Улучшите природу человека, и вы улучшите все», – писал А. Маслоу (цит. по: Хьелл, Зиглер, 1997, с. 521). Аналогичные идеи высказывались З. Фрейдом, Э. Фроммом и другими классиками психологии.
Не задаваясь вопросом о том, какое из представлений об основном векторе детерминации в системе человек – общество более «правильное», а тем более «единственно правильное», напоминающим вопрос о первичности яйца или курицы и особенно нелепым в современной постнеклассической (Степин, 2000) науке, все же следует отметить, что каждая социогуманитарная дисциплина выстраивает в этой системе иерархическую вертикаль, а вертикаль, характерная для психологии, оборачивает традиционные представления о базисе и надстройке. Согласно иерархии реалий, доминирующей в психологической науке, базисом является психология человека, а надстройкой – происходящее в обществе, что эквивалентно отнесению психологии к «базисным», а не «надстроечным» социогуманитарным дисциплинам.
В общем, у психологии есть весомые основания посетовать на то, что социальная ниша, занимаемая ею в нашем обществе, хотя и удобна во многих отношениях, но не отвечает ее истинным возможностям, и эта наука может дать обществу куда больше, нежели дает.
С. Московичи, с именем которого принято связывать тезис о том, что психология должна быть социально релевантной наукой, понимал под ее социальной релевантностью гораздо большее, нежели ее практическая релевантность, и даже большее, чем, скажем, превращение психоанализа в своего рода «практическую религию» западного общества (Беккер, Босков, 1961). Социальную релевантность психологии он отождествлял с ее активным участием в решении важнейших социальных проблем, таких как социальное неравенство, политическое насилие, войны, расовые конфликты, а также выполнение ею мировоззренческой функции – выработку и трансляцию в массовое сознание общего образа общества и происходящего в нем (Moscovici, 1972), т. е. участие психологии в «больших делах».
Соотношение практической и социальной релевантности психологии требует уточнения. По словам Г. Башляра, «психология давно перестала быть салонной наукой и превратилась в практику, которой занимаются все» (цит. по: Визгин, 1990, с. 42), в том числе и в нашей стране, где в газетах можно встретить объявления типа «Требуется психолог до 35 лет. Психологическое образование необязательно». В нашей системе образования сейчас задействовано 64 тыс. психологов, в стране действует 700 психолого-медико-социальных центров, при этом численность психологов быстро растет вследствие того, что только в Москве их готовят более 70 вузов. Психологи активно занимаются практикой: рекламой, имиджмейкерством, организацией маркетинговых и избирательных кампаний, консультированием политиков и бизнес-структур и т. п. На многочисленную армию психологов-практиков приходится лишь два психологических НИИ, что вполне адекватно выражает численное соотношение исследовательского и практического компонентов отечественной психологии. Наблюдается и активная «миграция» в практику психологов-исследователей, которые превращаются, по выражению Д. Полкинхорна, в «близких к практике исследователей» (Polkinhorne, 1994), и сейчас трудно встретить «чистого» академического психолога, который одновременно не занимался бы психологической практикой. Заслуживает внимания и то, что на отечественном рынке психологических услуг традиционный для него товар – психологические ноу-хау и технологии – дополнился нетрадиционным – различными психологическими «изделиями», такими как детекторы лжи, оборудование для психологической разгрузки и др., продажа которых дает куда большую прибыль (в соответствии с общей закономерностью, которая состоит в том, что размер прибыли возрастает в направлении от ноу-хау к промышленным изделиям). Высказана и идея о том, что «нет ничего теоретичнее хорошей практики» (Василюк, 2003). А эта практика разрослась настолько, что раздаются призывы к ее теоретическому осмыслению и упорядочиванию.
В подобных условиях призывать психологию к обретению практической релевантности означало бы ломиться в открытую дверь, ибо такой релевантностью она уже обладает. Однако социальная релевантность психологии не эквивалентна ее практической релевантности. Социальная релевантность любой науки включает ее практическую релевантность4, но не сводится к ней, далеко выходя за ее пределы. Для обретения наукой практической релевантности достаточно ее активного участия в «малых делах», что характерно для современной отечественной психологии, в то время как социальная релевантность требует вовлеченности в «большие дела».
Б. Адам и Ю. Ван Лун выделяют три основные функции социальных теорий: 1) социальная инженерия (участие в социальном конструировании порядка и контроля), 2) осмысление (прояснение и объяснение) происходящего в обществе, 3) политическая мобилизация (создание основы для политических действий масс) (Adam, Loon Van, 2000). Подобное представление о роли социальных теорий существенно отличается от ее типового восприятия психологами, особенно отечественными, как предназначенных для выполнения преимущественно когнитивных, а не социальных функций: объяснения и обобщения эмпирических данных, создания концептуальной основы для эмпирических исследований и т. д.5