Слон меча и магии

Рыбки и революция

Борис Крамар

Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путём, а именно путём сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю.

За окном Цистерны лежит бескрайнее звёздное небо. Мириады огоньков.

Лисситы мне рассказывали, что звёзды – это глаза наблюдающих за нами богов. Люди все самые страшные и стыдные дела стараются делать в темноте, но от наших создателей и покровителей нам не спрятаться. Падающие звёзды – боги, которым в происходящее хочется вмешаться. Звёзды затухающие – боги, которым представление надоедает.

С Цистерной всё наоборот. Глаза привыкают, иллюзия рассеивается, и ты понимаешь, что на самом деле внутри не просто мерцающие огоньки. Это рыбки. Сотни тысяч аллерских радужных аретт. У каждой на плавнике – по блестящей латунной кнопке. Кажется, эти насильно приколотые украшения их совсем не беспокоят. Ирма считает, что боль в плавниках они не чувствуют.

Это мы – их боги. По словам Ирмы, они не способны осознать наше присутствие.

Ирма Рётэс, создательница Левиафана, сейчас стоит позади меня. На стене перед ней – резная доска. Доску изготовила я; я назвала её Скрижалью, но вместо букв на ней сложные узоры. Сейчас пальцы Ирмы резво бегают по этим узорам, вбивают в них композицию.

Композиции ей пишет мой брат, Годдри. Он стоит рядом со мной. Мы пялимся в окошко. Рыбки неспешно плавают туда-сюда. Косяк кажется мне раздробленным на множество разрозненных стаек. В Цистерне они чувствуют себя в безопасности. Там никто и никогда не рыбачит. Там нет хищников.

Кроме тех, что создаёт Рётэс.

Я бросаю взгляд на Годдри. Он не отрывает глаз от рыб; они его пленили, он ими зачарован. Мне приходится осторожно потрепать его за плечо. В тусклом свете масляных ламп я вижу на его впалых щеках блестящие дорожки слёз. Сердце сжимается. Он плачет часто, по поводу и без, такой уж он, хрупкий, и с годами мне на его слёзы смотреть легче не становится.

– Ты готов?

Он кивает в ответ, потом делает шаг назад, ещё один, разворачивается и быстро взбегает вверх по лестнице. Проводив его взглядом, я подхожу к Рётэс. У неё на лбу блестят капельки пота. Она одной рукой водит по медным линиям, второй – достаёт шарик рилума и закидывает его в рот. Её зрачки расширяются. Я облизываюсь: тоже хочется.

На столе перед ней лежат шесть листов бумаги; они исписаны убористым почерком лорда Адафи, начальника дворцовой стражи. Описаниям сопутствуют схемы: обведённые кругами имена, сплетённые волнистыми стрелками в сложную сеть. Рядом с некоторыми стоят восклицательные знаки. Поверх доклада Адафи Рётэс развернула свиток, на котором Годдри начертал композицию. Вертикальные линии, простенькие символы, акценты, апострофы. Рётэс и Годдри выдумали целый язык. Мне он не понятен, но он предназначен не для меня.

Медь под пальцами Рётэс начинает светиться. Теперь мир в окошке Цистерны вновь походит на звёздное небо, потому что кнопки в плавниках аретт тоже светятся и с лёгкостью затмевают блеск рыбьей чешуи. Дух захватывает. Но движение бесчисленных огней пока остаётся случайным. Рётэс ещё не закончила.

Я оставляю её одну и поднимаюсь вслед за Годдри на второй этаж. Он, перегнувшись через перила, смотрит в Цистерну. Отсюда вид открывается на другое окно – оно сделано в верхней части резервуара, и оно гораздо больше иллюминатора внизу. Сквозь это окно Годдри видна львиная доля косяка.

Мне на ум приходят другие сравнения. Рой светляков, вспугнутый проезжающим через поле ночью всадником. Золотая пыль в просеиваемом старателем песке. Блёстки в туши, которой лисситские женщины красят себе щёки.

А кнопки в плавниках светятся всё ярче. Годдри отходит вдруг от перил, встаёт рядом со своей огромной деревянной доской и берёт в руки кусок угля. Затаив дыхание, я продолжаю наблюдать. Мы так долго к этому шли…

Никогда раньше не видела зал для аудиенций настолько полным. За столом нет ни одного свободного кресла, придворные расположились двумя длинными рядами. Во главе стола, прямо напротив нас, сидит Принц. Стол на том конце сужается, а пол там слегка приподнят, из-за чего кажется, что наш правитель как бы дальше и выше нас.

Присутствует в зале и ещё один важный человек: он расположился в углу, в тени, и одет он в простенький серый халат. Посол из Лисса. В последнее время все самые важные решения принимаются в его присутствии.

На благородном лбу Принца залегла глубокая морщина. Он хмур: меня это радует, потому что он хмурится только тогда, когда размышляет о чём-то всерьёз.

– Госпожа Рётэс, – говорит он. – Простите меня; мои учителя не слишком много времени уделяли натуралистике и алхимии. Мне сложно поверить, что рыбы способны вам что-то рассказать.

Рётэс подобна натянутой тетиве. Она отвечает так бойко, словно пытается Принца словами расстрелять.

– Ваше Высочество, вы правы. Рыбы глупы. Дело не в самих рыбах. Речь идёт о сложнейшем поведении, которое они способны демонстрировать. Поведение отражает отточенные веками базовые способы коллективно реагировать на опасность. Я думаю, что с тем же успехом я могла бы использовать пчёл или муравьёв.

– И почему же вы используете не их?

– Муравьи слишком малы и деликатны. И я очень чувствительна к пчелиным укусам.

Он смеётся.

– Повторите, пожалуйста, что именно делают рыбы?

– Залог безопасности аллерской аретты – быть среди себе подобных. Большие группы аретт демонстрируют очень сложное и слаженное поведение. Стаи аретт реагируют на опасность, как единый организм. Поодиночке они глупы, слабы, ничтожны; вместе они превращаются в нечто большее. Суть моего открытия, Ваше Высочество, в том, что это «большее» способно гораздо быстрее человека просчитывать различные варианты поведения с целью выбрать наилучший механизм для выживания.

– И тем не менее эти рыбы погибают от хищников и попадаются в сети. Не так ли?

– Конечно. Потому что условия, в которых они находятся, не идеальны. Рыбы не обладают всей необходимой информацией, и у них крайне ограниченный арсенал реакций.

– То есть, госпожа Рётэс, вам понятны мои сомнения.

Рётэс кусает губу. У неё щёки горят. Перенервничала. Боится, что теперь что-то не так скажет, боится, что он уже отказал, забыла, как хотела всё это объяснить.

– Ваше Высочество, – слышу я собственный голос. – Разрешите.

– Разрешаю, госпожа Янтарная.

– Ваше Высочество, вы, конечно же, правы.

(Он любит такое слышать, особенно – от женщин.)

– Постарайтесь, однако, забыть о рыбах. Рыбы – инструмент. Поведение, которое они демонстрируют, может быть использовано в целях, которые самих рыб не касаются. Рыбы выступают фишками, нанизанными на струны самых больших в мире счётов. Всё, что им нужно, – вопрос и информация, на основе которой они должны дать ответ.

Рётэс врезается обратно в разговор.

– Мы можем дать им эту информацию, – говорит она. – Мы можем перевести на понятный им язык интересующие нас задачи…

– Я видел приложенный вами список.

– Нас не интересует мнение отдельных аретт. Нас интересует холодная, отточенная веками воля к жизни, которая связывает их вместе и диктует им поведение в случае опасности. Между рыбами в стае словно возникает невидимая связь. Вот что нам нужно.

Её голос опять окреп.

– Мы нашли способ подчинить эту волю себе. Мы нашли…

– Ян-нааа, – перебивает её плаксивым тоном Годдри. Я протягиваю руку, сжимаю ободряюще его плечо. Он закусывает губу: глубоко, до крови. На нас все смотрят. Рётэс еле заметно кивает.

– Я прошу вас простить моего брата, достопочтимые, – говорю я. – Он гениален, но болен.

– Идея Левиафана принадлежит мне, – продолжает Рётэс. – Но это брат госпожи Янтарной вдохнул в неё жизнь. Без него у меня годы ушли бы на расшифровку ответов…

– Не переживайте, дамы, – кивает Принц. – Позвольте мне немного подумать.

Он быстро оглядывается на лиссита в углу. В зале на миг воцаряется тишина; её нарушает только сопение некоторых из советников Его Высочества. В будущем я буду возвращаться к этому моменту в мыслях: между Принцем и послом в тот момент проскользнуло невербальное согласие.

– Вы нашли способ научить стаи аллерских аретт решать задачи, которые людям не под силу. Так?

– Так, – кивает Рётэс.

– Почему не под силу?

– Левиафан беспристрастен: он даже не знает, о чём идёт речь в задачах, которые мы ему даём. Мы моделируем проблему, переводим её на понятный ему язык, он даёт нам ответ. Предсказывает итоги, вычленяет несоответствия. Более того, он огромен и может на любую проблему взглянуть целиком. Ваше Высочество, о таком инструменте веками мечтали алхимики и натуралисты…

– И шефы государственной разведки, – вставляю я.

– Мы всегда стремимся понять мир, систематизировать его. Левиафан проверяет системы на прочность.

– И этот язык, на котором вы с ним говорите, – это язык страха.

– Да. То, на что аретты привыкли коллективно реагировать. Опасность.

– Вы верите, что можете смоделировать любую проблему. Что он, соответственно, любую проблему может решить.

– Да, – яро кивнула Рётэс. – Любую.

– Приложенные вами записи – единственное доказательство?

– Мы готовы провести любые тесты, что вы потребуете.

– Таким образом, ключевой вопрос сегодня… в том, что вы хотите сделать его больше.

– Да. Тогда он станет быстрее. Эффективнее. Сможет решать проблемы государственного масштаба.

– Например?

Она глубоко вздыхает.

– Два года назад госпожа Янтарная, – она кивает мне, – подавила самый яростный и страшный мятеж в истории Аллеры. С того самого дня лорд Адафи, – отвешивает она поклон лорду, – старательно выявляет целую сеть предателей, шпионов и прочих врагов в наших рядах. Если собрать всю информацию лорда Адафи, выложить её в виде схемы, передать её Левиафану – он скажет, к кому следует приглядеться и куда ещё ведут ниточки.

– Госпожа Янтарная, вы с ней согласны?

Мне вдруг сильно захотелось рилума.

Действительно. Уже два года прошло со смерти Марва. Когда-то я пообещала, что каждый, кто тогда вышел на улицы с жёлтыми знамёнами «свободной Аллеры», будет висеть. Странно, что в итоге выполнение моего обещания берёт на себя Ирма Рётэс со своей чешуйчатой ордой.

– Да. – Киваю.

– Как любопытно, – хмыкает Принц. – Очень любопытно. А что по поводу рилумного вопроса?

Вот оно. Я ждала этого. Уже почти час тут болтаем, и всё шло к этому моменту. Есть только одна проблема, которую Принц без нашего Левиафана действительно не в состоянии решить. Только одна проблема, которая для нашего славного города реально имеет значение. Только одна проблема, в которой заинтересован устроившийся в тени лисситский посол. Я гадаю, о чём он сейчас думает.

– Рилумного вопроса, – повторяет Рётэс. Я пинаю её в лодыжку под столом.

– Я так понимаю, вы сами начали употреблять рилум в ходе вашей работы. Я даже помню, как лично подписал на это разрешение.

– Да. Он нужен мне для передачи модели Левиафану.

– Тогда, несомненно, вы понимаете, что мы желаем нарастить его добычу.

Лиссит в углу скрещивает руки на груди с еле слышным шорохом. На миг взгляды всех присутствующих фокусируются на нём. Он молчит. Я думаю о рилуме; рот наполняется слюной. Думаю о мощи, курсирующей по моим венам. Думаю о чёрном, дымном небе Аллеры, о кашляющих детях, о воде, которая жжёт кожу.

Как странно, что в округе вообще остались ещё водоёмы, в которых можно найти аллерских аретт.

– Но мне говорят, что воздух становится всё хуже и что, якобы, мы рискуем что-то там обрушить, – говорит Принц. – И что новые шахты открывать нельзя. Более того, надо закрыть старые. Ирма Рётэс, может ли ваш Левиафан решить такую проблему?

– Да, – говорит она. – Да. Только он и может.

– Как?

– Он скажет, где рыть, чтобы ничего не обрушить, – с ходу выдаёт она. Рётэс ничего не знает о разработке рилума, но её вера в её детище непоколебима. – Он скажет, как соблюсти баланс… в воздухе… чтобы не сделать воздух хуже. Он проверит предсказания ваших советников. Отринет ложные. Поддержит верные.

Принц медленно кивает.

– Мы с Годдри рады будем заняться такой проблемой.

– Прекрасно, – говорит принц. – Хорошо.

Вдоль стола пробегает коллективный выдох.

– Вы даёте…

– Рабочих, деньги, ресурсы, стражу. Всё, что пожелаете. Хорошая работа, госпожа Рётэс. Надеюсь, вы откроете в истории Аллеры новую страницу.

– Конечно, – зачарованно говорит она. – Благодарю вас, Ваше Высочество.

Она победила. На выходе из зала мы трое тесно и долго обнимаемся. Годдри радостно мычит. Он обкусал себе ногти до мяса; я нежно оборачиваю его руку платком.

Рилумную проблему Принц всё-таки оставил на потом, решив нас сначала проверить на вещах попроще. Сегодня мы ищем для Адафи прорехи в его паутине теней.

Кнопки в плавниках уже не просто сверкают, они сияют, словно раскалённые добела, и вдруг это спокойное звёздное небо приходит в движение; сотни тысяч рыб в едином порыве сливаются в горящий поток. Невозможно себе представить, что ещё секунду назад там вообще были отдельные аретты. Есть только стая. Косяк. Левиафан Рётэс. Она бы меня скромно поправила, мол, без Годдри всё это невозможно, но идея и воплощение её в жизнь – её заслуги. Мой брат – переводчик.

И сейчас его костлявая рука приходит в движение; на светлой доске появляются первые угольные росчерки. Он делает заметки на каком-то своём, сокращённом варианте аллерима, в котором схем и иероглифов больше, чем слов. Горящий поток продолжает метаться в Цистерне из стороны в сторону.

Ирма встаёт рядом со мной. Подошвы её тканых тапочек почти не производят шума. К вспотевшему лицу прилипло несколько выбившихся из-под полосатого платка прядей волос. Мы созерцаем танец косяка. Я думаю о волшебстве. О том, что, пусть я и могущественнее её в сотни раз, мне такой красоты не создать никогда. Я вообще не из тех волшебниц, кто что-то создаёт.

У неё слегка трясутся руки.

– Очередной рубеж, – шепчет она.

Я киваю. Они впервые смогли перевести на язык Левиафана что-то настолько сложное. Всё начинается с информации; в данном случае им её предоставил лорд Адафи, заведующий дворцовой стражей. Они превращают информацию в лишённую лишних деталей модель: имена заменяются на номера, передвижения и действия – на типовые уравнения. Так люди – и всё, что люди Адафи на этих людей собирают, – превращаются в точки, двигающиеся по схематичной карте Аллеры с чёткими временными интервалами. Это – модель.

Модель Годдри переводит на язык угроз. Превращает её в систематичный, сложный ужас, который ареттам понятен и на который аретты должны отреагировать. Опасность нереальна, но они все в неё верят: Рётэс передаёт её через кнопки в плавниках. И тогда Левиафан отвечает. Левиафан соображает, как защититься от зубастых барракуд, аллигаторов, птиц.

Защищаясь, он решает проблему. Всё, что остаётся, – интерпретировать танец. На это пока способен только Годдри.

Мы с Рётэс ещё несколько минут наблюдаем за мечущимся косяком. Пара десятков огоньков из него выпадает; они тонут, гаснут, словно падающие звёзды. А потом, в один судьбоносный миг, Левиафан успокаивается и меркнет; косяк разлетается вновь на крошечные группы. Мы поворачиваемся к Годдри. Доска вся исписана; он стоит там с заметно уменьшившимся куском угля и пялится мимо нас на Цистерну.

– Получилось, Годдри? – спрашивает Ирма.

Он кивает.

На следующий день нам приходит весточка от лорда Адафи. Рётэс и Годдри с помощью Левиафана выявили среди подозреваемых сразу дюжину шпионов. Ему стоило только слегка надавить – и все признались.

Весточка написана сухим языком, но восхищение читается между строк. Левиафан нашёл последовательности, несовпадения, противоречия, о которых никто из его людей никогда бы не подумал. Адафи сожалеет, что не замолвил за нас Принцу словечко. «Я рад, что вы справились своими силами, и приложу все усилия для того, чтобы Ирма Рётэс, Годдри и их детище и впредь получали все необходимые им для успешной работы ресурсы…»

Такие обещания от людей вроде Адафи многого стоят. Рётэс, правда, недовольно пробурчала, что она, мол, не для этого Левиафана создавала. Она словно забыла, как выпрашивала у Принца деньги и людей. Обещаниями Рётэс ради своих целей сыпать горазда. А теперь плюётся: всё-то у неё было ради большой и чистой науки, а не политических игр.

Но я ей на это не указываю. Рассвирепеет. Бурчать она горазда, но от задачек Адафи и Принца она отказаться не посмеет. Судьба её детища – в их руках. Та многотысячная стая украшенных металлическими кнопками рыб, что населяет Цистерну, – результат почти десяти лет экспериментов.

Я волей-неволей к Левиафану тоже тесно привязана. Через брата. В сливках аллерского общества Годдри никогда не было места; его терпели только из-за меня. В работе с Левиафаном он обрёл смысл жизни. Мне теперь больно даже вспоминать о его жизни до того, как в неё ворвалась Ирма Рётэс со своими рыбами. Там – четыре стены, которые я повелела смягчить толстыми атласными коврами. Там – неразборчивые крики, беспричинный плач, боязнь света, музыки, людей. Мама с папой никогда не хотели признавать, что Годдри вообще существует. Это я нашла ему место. Можно сказать, вырезала это место, пробила для него путь.

Записку Адафи я читаю, стоя на балконе. Убрав смятый листок в карман, я осторожно отцепляю маску и немедленно морщусь: воздух сегодня кажется особенно едким. Мне хочется рилума, но свою норму на сегодня я уже проглотила. Решаю покурить, чтобы заглушить желание. Трубочки с драколистом мне доставляют из Лисса; они, скорее всего, приходят в тех же сундуках, в которых Принц получает золото. Я зажигаю трубочку щелчком пальцев, отчего тоска по рилуму только усиливается. От раструба поднимается тоненькая струйка дыма. В моём поле зрения она вьётся по соседству с гораздо более плотной и густой близняшкой. Я смотрю на север, и там, окружённая трущобами, стоит Шестнадцатая Рилумная Шахта; это из её плавилен поднимается жирный чёрный дым. Он не вьётся завитками, не клубится, нет, он настолько плотен, что словно бы льётся снизу вверх масляным потоком, течёт, пока не достигает небес, где впадает в непроглядный потолок туч.

Я смотрю на Шестнадцатую Рилумную, на окружающие её стены, на горы отработанной руды. Курево кажется мне пресным, и я роняю трубочку в бездну за перилами. Я думаю о людях, которые корпят там, у печей и плавилен. Думаю об их семьях, которые никогда не видят солнца. Думаю об «аллерском кашле». Все эти мысли мне очень хочется отогнать куда-то вглубь, куда-то за цветастый занавес витиеватых речей Принца. Но я не могу. Годы, когда я могла просто закрывать на всё глаза, остались в далёком прошлом. Теперь я просто глотаю рилум, практикую своё искусство и наблюдаю.

У меня с Шестнадцатой особая связь. Она открылась два года назад. Тогда люди вышли на улицы – с камнями, с топорами, молотками, кольями, скалками, всем, что попалось им под руки. Они покрасили свои тряпичные маски (на настоящие, вроде моей, Принц денег для народа не выделяет) в жёлтый цвет и выступили против открытия шахты. Марв, мой муж, командовал городской стражей. Он посчитал своей обязанностью лично встать между стражей Аллеры и бунтовщиками, чтобы попытаться предотвратить кровопролитие и заставить людей разойтись по домам. Но он просчитался.

В чём бы его план ни заключался (а на этот счёт мне рассказывали разное), нужных слов он не нашёл. Ему разбили голову пущенным из пращи камнем.

До конца дня много чего ещё произошло. Стража не справлялась. Принц приказал придворным чародеям подавить мятеж. Только один из нас воспротивился; его лишили статуса, рилума и изгнали из Аллеры. Остальные послушались. Одна пошла гораздо дальше других.

Госпожа Янтарная обожралась рилума, вышла в город и ударила по населению магией, которую училась применять против внешних угроз. Госпожа Янтарная – вот та плеть, которой Его Высочество осадил восставших. В тот день я была бурей; я хлестала их градинами размером с голубиное яйцо, заливала потоками кипящей воды, сбивала с ног порывами обжигающего ветра. Я играла с воздухом и звуком; била их по ушам, пока те не начинали кровоточить. Я раз за разом сминала их ряды. Сносила баррикады. Взрывала камни, которыми они пытались в меня бросаться, и осколки резали им пальцы и выбивали глаза.

Я победила. Город стоит, порядок непоколебим, Шестнадцатая, а за ней и Семнадцатая с Восемнадцатой начали вносить свою лепту в обогащение нашей казны и очернение нашего неба. Что изменилось? Принц стал чаще читать с трибун свои речи.

«Рилум – кровь нашего города, основа нашего процветания, залог нашей мощи; блеск нашего золота и дым наших печей одинаково хорошо виден и с запада, и с востока, и с севера, и с юга… Вы славите меня, как героя Аллеры, но истинные герои – в шахтах, это люди из железа, люди, которые проливают пот и кровь ради нашего с вами будущего…»

Я знаю, что в это не стоит вслушиваться. Но мне всё равно очень хочется каждому его слову кивать. Рилум – не просто залог мощи Аллеры; он – залог моей мощи, моей власти, моего богатства. Я выбрала сторону задолго до того, как раздавила революцию; я выбрала её в тот день, когда впервые положила в рот тёмно-зелёный шарик волшебной соли.

Я непроста вспоминаю мятеж. В письме Адафи моё внимание привлекают следующие строки:

«Госпожа Янтарная, результаты, полученные Ирмой Рётэс, выявили также пару источников, утверждающих, что в трущобах под нашими ногами опять распространяются вредные идеи. Кажется, урока, который вы преподали врагам Аллеры два года назад, было недостаточно. Мы ожидаем, что подстрекатели опять надоумят мирное население Аллеры вступить в конфронтацию с силами Его Высочества. Я уже запросил разрешение на стратегический запас рилума, который в случае необходимости будет Вам предоставлен».

Меня тошнит от слов, которыми он пользуется. Или, может, от самой себя.

«Я просто мстила за Марва».

Но с тех пор я столько раз уже успела подумать о том, что он возненавидел бы меня, увидев, что я в тот день учинила.

Шестнадцатая Рилумная всё дымит. Окружающие её белые стены возвышаются неприступными монолитами над косыми домишками черни. Она стоит на самой богатой из разрабатываемых нами жил. Но рилума в округе Аллеры как грязи. Дайте Принцу волю – и он бы приказал увеличить число шахт в десять раз. Но шахтёры качают головами: говорят, нельзя, начнутся осадки, оползни, Аллера провалится. Другие смотрят в небеса и морщатся; сейчас уже сложно отрицать, что рилумный дым никуда не уходит, он собирается в густые тучи и остаётся над нами висеть непроницаемой пеленой, пока его не разгоняет удачно подувший ветер. Третьи жалуются, что колодцы портятся один за другим. Неужто мы не можем нарастить производство? Неужто предел достигнут?

А если есть какой-то путь, при котором и люди будут здоровы и счастливы, и рилума мы сможем производить в три раза больше? Мне так хочется верить, что Левиафан этот путь и впрямь найдёт.

И путь этот станет моим искуплением.

Каждый день Левиафану скармливают новые проблемы. От Принца пока не поступает ничего. Вероятно, выжидает, проверяет, насколько детище Рётэс на самом деле достойно доверия. Придворные аристократы, советники Принца, министры – от этих нет отбоя. Многие благородные лорды и леди желают знать, с кем им изменяют их супруги, и приносят списки из всех возможных кандидатов; некоторым Левиафан указывает сразу на несколько имён, некоторых – успокаивает. Людей беспокоит, кто из их слуг и подчинённых может за ними следить в пользу других придворных; по сравнению с задачей лорда Адафи их подозрения – детские игры, и Годдри их на язык рыбьего ужаса переводит в считаные минуты. Особенно смешными историями Рётэс делится со мной. Мы обе живём во дворце; я переехала сюда по приглашению Принца после смерти мужа, она – безопасности ради после начала работы над Левиафаном. Мы регулярно уединяемся по вечерам в чайной и приказываем принести нам бутылочку вентисского красного.

– У мужика отвратительная кожа, – говорит она, – просто всё лицо в чирьях. Он вбил себе в голову, что это какой-то знак от богов, и пытался нас уговорить это проверить. Право, мне хочется попросить Принца дать нам право накладывать вето на определённые просьбы. Я не понимаю, почему мой проект должен служить мелким капризам придворных, которые для Аллеры сделали в сотни раз меньше, чем я.