Воспоминания о Николае Шмелеве

Воспоминания о Николае Шмелёве / Федеральное гос. бюджетное учреждение науки Ин-т Европы Российской акад. наук; сост. Ал. А. Громыко. – М.: Ин-т Европы РАН; СПб: Нестор-История, 2015. – 184 с.

ISBN 978-5-9816-3050-7

ISBN 978-5-4469-0611-6

© ИЕ РАН, 2015

© Коллектив авторов, 2015

© Н. П. Шмелёв, наследники, 2015

© Издательство «Нестор-История», 2015

Шестого января 2014 г. Институт Европы и тысячи людей за его стенами понесли горькую утрату, неожиданную и беспощадную – ушел из жизни Николай Петрович Шмелёв, выдающийся ученый, общественный и государственный деятель, писатель от Бога, летописец человеческих душ. Но главное – уникальный Человек.

Николай Шмелёв всю жизнь, как одержимый знамением свыше углекоп в недрах Земли, неустанно и самозабвенно перелопачивал бесчисленные тонны духовной руды в поисках ответов на вопросы: зачем живет человек и как ему быть счастливым?

В центре его деятельного миросозерцания стоял именно человек, со всеми своими радостями и горестями, добродетелями и пороками. Николай Петрович был внимательным наблюдателем, который многие десятилетия пристально всматривался в человека и задавался по существу одним и тем же вопросом: чего в нем, в человеке, больше – добра или зла?

За свою долгую и удивительно насыщенную жизнь Николай Шмелёв столько раз был свидетелем трагедий и горестей в истории своей страны и мира, всяких безобразий и несправедливостей, что своим сердцем, как писатель, считал правдою писать о жизни с некоторой надломленностью. Это когда прочитаешь его рассказ – и внутри защемит. И в этом отношении произведение «Ночные голоса» стало вершиной его писательского мастерства. Оно из разряда тех, читая которые знаешь, что в минуты озарения рукой писателя водило что-то большее, чем вдохновение.

Но своим умом, как ученый, и не только академический, но исследователь человеческих душ, Николай Шмелёв был глубинным оптимистом. Слишком хорошо он знал русскую историю, слишком хорошо знал русского человека, чтобы потерять веру в их величие и светлую сторону. У него как у Игоря Северянина: «Моя безбожная Россия, священная моя страна; моя ползучая Россия, крылатая моя страна!»

51 часть в пользу добра, 49 частей в пользу зла: таков был по Шмелёву гамбургский счет в раскладе жизни. Дадим слово самому Николаю Шмелёву: «В деле духовно-нравственного возрождения страны нет и не может быть какого-то одного-единственного чудодейственного средства, или стратегического решения, или спасительного мероприятия. И желаемого результата, несомненно, нельзя добиться без веры в человека, без стойкого оптимизма в отношении будущего человечества. Зло всегда было в мире, и зло всегда будет в мире, причем более или менее в одном и том же соотношении независимо от исторического времени. С этим люди всегда жили, и с этим им придется жить и дальше. Весь вопрос в том, удастся ли обществу и впредь держать это зло более или менее под контролем…»

В своих художественных работах, от романов и повестей до автобиографических зарисовок, своего рода камушков мудрости, как он их называл – фитюлек, Николай Шмелёв был и есть яркий представитель русской писательской интеллигенции в лучших чеховских и лихачёвских традициях. Ими было пронизано все его жизненное кредо. А состояло оно в следующем: «Довольно завиральных идей. Пора, наконец, строить свой дом, сажать цветы, растить детей, мостить дороги, строить школы и больницы. И пора, наконец, начать всерьез осваивать те огромные богатства, те бескрайние просторы, коими нас наделил Господь Бог».

Он мог простить тех, кто когда-то его предавал, и мог нелицеприятно критиковать своих старых друзей. Он мог о необычайно трудном говорить просто и, на первый взгляд, в простом видеть всю сложность жизни. И трудно сказать, за что мы уважали его больше. Он не боялся тех, у кого сила и власть, но боялся людской черствости и безразличия. Главным светским антихристом в его глазах был матрос Железняк как собирательный образ, как символ невежественного насилия и произвола.

Во что же он верил? Слово академику Шмелёву: «Наши мозги, интеллектуальный и духовный потенциал страны (наука, культура, образование, здравоохранение) – это единственный наш бесспорный национальный капитал, который мы накопили за предшествующие века, в том числе и за годы советской власти».

А еще, несмотря ни на что, он верил в русскую интеллигенцию:

«Лично я не могу согласиться… что “интеллигенция уходит”, что российский интеллигент исчезает из нашей жизни. Этого не может быть никогда, потому что этого не может быть никогда. Никуда ум, образованность, совестливость, сопереживание, духовные, нравственные начала, чувство личной ответственности за страну, изначально присущие российскому интеллигенту, не могут исчезнуть из жизни, пока российский человек вообще жив».

Всю свою жизнь Николай Петрович Шмелёв посвятил поиску здравого смысла, формулировал его для себя и убеждал других в том, что обыкновенный здравый смысл, помноженный на немного сочувствия к людям, и есть наше спасение.

Николай Петрович ушел от нас в канун светлого праздника Рождества, праздника надежды, веры и возрождения. И это не случайно, ведь он был светлым человеком, все существование которого есть доказательство того, что всегда есть выбор, что всегда, несмотря на обстоятельства, можно встать на сторону добра, порядочности, сопереживания, одним словом – должного.

Николай Шмелёв оставил после себя богатое наследие. Это его бесчисленные научные труды, включая знаменитые «Авансы и долги», всколыхнувшие в свое время всю думающую Россию, его бесподобная по искренности и честности проза с полюбившимся миллионам «Пашковым домом», Институт Европы, которому он посвятил свою жизнь с 1992 г. И главное – наши воспоминания об этом выдающемся Человеке, которые мы, знавшие его, пронесем с собой до конца жизни.

Я хочу, чтобы мой короткий рассказ о Николае Петровиче Шмелёве закончил он сам своими словами из начала двухтысячных: «Суждено России вновь, не в первый уже раз, подняться с колен, преодолеть и нынешнюю “Великую смуту” – благотворные духовно-нравственные поиски российского человека будут продолжаться и дальше, ибо они по природе своей бесконечны. Но надрыв, растерянность, озлобленность, вражда к миру и к себе подобным вновь отойдут тогда на задний план, уступив первенство тем созидательным, нравственно здоровым стремлениям, которые от века присущи человеку именно потому, что он не зверь, а Человек».

Светлая память Николаю Петровичу Шмелёву.

Ал. А. Громыко

Директор Института Европы РАН,

президент Ассоциации европейских

исследований России (АЕВИС),

ученик Н. П. Шмелёва

Памяти Н. П. Шмелёва

Мое знакомство с Николаем Петровичем Шмелёвым, переросшее затем в дружбу, продолжалось более сорока лет. Началось оно с совместного участия в академических мероприятиях, затем были десять лет работы в Институте США и Канады, и последнее двадцатилетие – общая деятельность в Институте Европы, где он в 1999 г. стал директором.

Первые впечатления о нем – неординарность выдающегося экономиста, ученого со своим и масштабным видением процесса развития российского общества, его проблем и перспектив. И всегда с оригинальными и глубоко обоснованными идеями о его совершенствовании, преодолении трудностей, выходе на новые горизонты. Знаменитая статья «Авансы и долги» была ярким, но далеко не единственным примером осмысления нашей истории, действительности и будущего. Уверен, что многие из его идей еще будут востребованы нашим обществом.

Николай Шмелёв надолго запомнится всем нам и как выдающийся российский писатель ХХ – начала ХХI века. Его образный язык, глубокое проникновение в суть человеческих характеров, острота и масштабность взгляда на современную и прошлые эпохи проложили путь к созданию серии замечательных романов и повестей, любимых читателем, и не только российским. Он останется одним из ярких представителей российской литературы и культуры.

Для нас, людей Института Европы, Николай Петрович Шмелёв был и остается человеком, внесшим огромный вклад в процесс исследования современной Европы, ее места в мире, российско-европейских отношений. Практически весь научный коллектив института участвовал на протяжении десятка с лишним лет в созданной им серии монографий «Старый свет – новые времена», посвященной фундаментальному анализу европейских процессов XXI века. Основанный им журнал «Современная Европа» был и останется одним из ведущих гуманитарных академических изданий.

Николай Петрович всегда ярко и убедительно представлял Институт Европы на многочисленных международных форумах как у нас в стране, так и за рубежом. Были открыты новые перспективные направления исследований, успешно шел процесс выдвижения и вовлечения в научную жизнь института молодых ученых, одним словом, Институт Европы полнокровно развивался, и это служит хорошей основой для его дальнейшего роста и укрепления как важнейшего центра российской европеистики.

В памяти Николай Петрович Шмелёв останется и как яркий представитель российской интеллигенции, ее видный деятель и выразитель ее чаяний. Его работы, выступления на научных конгрессах, различных круглых столах, в средствах массовой информации всегда были пронизаны мыслями о России, ее обществе, ее состоянии и проблемах и особенно ее будущем. Эта традиция надолго останется и в умах, и в делах Института Европы, нашего Отделения глобальных проблем и международных отношений, российского сообщества науки и культуры.

В. В. Журкин

Академик РАН,

Почетный директор Института Европы РАН

О Н. П. Шмелёве

(В защиту здравого смысла)

Фридрих Энгельс в «Анти-Дюринге» довольно пренебрежительно отзывался о здравом смысле, отводя ему подобающее место лишь в домашнем обиходе, между четырьмя стенами.

Напротив, Николай Шмелёв призывал в своих работах ориентироваться именно на здравый смысл. «Чем же нам надлежит руководствоваться в дальнейшем?» – спрашивал он. И сам же давал ответ: «Уверен, ничем другим, кроме четырех правил арифметики и обыкновенного крестьянского здравого смысла. И если нам сегодня чего-то и не хватает, так это не теорий, не вдохновенных стратегических планов с замахом на десятилетия, а то и на века, а простого понимания обыденного житейского правила: надо поступать не по теории, а по обстоятельствам…»

Налицо два разных подхода к обустройству общества, и нужно отдать должное Николаю Шмелёву, что он выступил против тезиса знаменитого классика.

Николай Шмелёв был выдающимся ученым нашего времени, и, что особенно хотелось бы подчеркнуть, он был мыслителем в полном значении этого понятия. Потому он и достиг вершин в разных сферах. Эти сферы были для него формами, которые заполнялись его раздумьями, – экономическая наука («Авансы и долги»), художественная литература («Пашков дом»), российская история («Сильвестр»), германистика («Спектакль в честь господина первого министра»), политика (народный депутат СССР; на выборах народных депутатов СССР от Академии наук Николай Петрович набрал больше всех голосов, около 90 %, опередив Андрея Дмитриевича Сахарова).

Названия его трудов исчисляются сотнями. В дискуссиях он быстро просчитывал мысленно один вариант за другим при решении проблемы или ответах, выбирая оптимальный, мгновенно продуманный, и его уже не могли смутить никакие оппоненты. А они были. И в немалом количестве. Причем кое-кто из них странным образом возлагал ответственность за экономические неудачи на Николая Шмелёва, хотя не кто иной, как он страстно обвинял власти в том, что они проводят ошибочные реформы – бросовая приватизация, залоговые аукционы, инфляция, монетизация льгот и др. Мы оба были членами Президентского совета (Ельцин) и могли с близкого расстояния наблюдать, оспаривая, волюнтаристские методы новой администрации страны.

Плановая система хозяйствования при всей ее неэффективности была довольно сложной, и вот вместо того, чтобы понять ее, что называется, дотянуться до планки и с большой осторожностью переводить на рыночные рельсы, сохраняя все полезное, младореформаторы выбрали путь разрушения, то есть постарались низвести до своего уровня, и в этом они преуспели. Приведу эпизод из того времени. Один только что назначенный министр длительное время не появлялся на службе, а когда появился, то заявил своему предшественнику, желавшему передать дела: а куда спешить, чем больше все развалится, тем лучше, будем строить заново. Впоследствии, поездив по объектам, он признался в беседе со мной, что впечатлен увиденным – мощные предприятия, почти километровые цеховые прогоны, экспортная продукция двойного назначения… Неумехами называл Николай Петрович таких горе-реформаторов.

«Николай Петрович, почему нет мяса?» – спросил однажды Шмелёва один академик (по-моему, физик) на исходе советской власти. Не было не только мяса, существовал тотальный дефицит. Как от него избавиться, как сделать жизнь человечнее – этим и занимался Н. П. Шмелёв в своих работах.

Постигнув все хитросплетения экономической теории, явные, скрытые, разорванные взаимосвязи в ней, Николай Шмелёв вместе с тем был в курсе текущей конкретики, и, если прибегнуть к высокому стилю, он знал и разделял чаяния народа. Цены на необходимые товары, размер зарплаты, налоги, экспорт-импорт и прочая статистика – все это было для него не какой-то терра инкогнита, а основой продвижения в политику того самого здравого смысла. Он не был научным затворником. Николай Шмелёв и Михаил Горбачёв (после отставки) часто встречались, и однажды бывший генсек в беседе воскликнул в сердцах: «Ах, если бы я тебя тогда послушал, сейчас было бы все иначе».

Когда в далеком 1977 г. я получил диплом доктора экономических наук, Николай Шмелёв сказал мне: «До сих пор ты сидел на одном месте, а теперь диплом начнет таскать тебя за собой». Эти слова оказались пророческими. Вскоре начались большие перемещения в моей биографии (ФРГ, Сахалин, Якутия), пока я не осел в Институте Европы РАН.

В течение 14 лет я был заместителем Шмелёва как директора этого института, у нас сложились доверительные дружеские отношения, которые стимулировали исследовательскую работу. Вместе с тем при обсуждении текстов не было никакого панибратства, они оценивались по «гамбургскому счету». Результатом нашего научного сотрудничества стал ряд совместных публикаций. Некоторые из них указаны ниже[1]. По содержащимся там положениям неоднократно возникали дискуссии, например, о целесообразности переноса столицы России из Москвы за Урал, о приоритетном развитии потребительского комплекса, без чего невозможно оздоровление народного хозяйства, о необходимости прогнозирования не только по валу, но и по опасностям, о будущем Европы. Что ее ждет – неминуемое крушение в перспективе вследствие миграционного фактора (автор этих строк) или спасительное преображение (Н. П. Шмелёв)?

Хочу отметить еще одну уникальную сторону личности Николая Шмелёва: он был совестью нации, моральным стержнем общества. Без таких колоссов оно рухнуло бы в средневековье. Его слово много значило, с ним люди сверяли или корректировали свои представления о том, что происходит вокруг. В годы перестройки Николай Петрович повлиял на мировоззрение миллионов и миллионов людей. Он был властителем дум. Членами научной школы Шмелёва можно назвать не только тех сотрудников, кто непосредственно работал под его началом, но гораздо более широкую аудиторию. А сам он остро переживал несправедливости, чего бы они ни касались, и в борьбе с этим злом проявлял свою сильную волю. Он не смирился с той разрушительной кампанией, которая была развернута против Российской академии наук. Человек науки, он буквально страдал, видя, как погибает многое из того, что было создано за почти трехсотлетнюю деятельность академии. Возможно, это ускорило его уход из жизни.

Многие годы Николай Шмелёв был невыездным, поскольку слыл в определенных кругах неблагонадежным. В одном случае был банальный донос на него из ближайшего окружения, и впоследствии, узнав суть дела, Николай простил «друга», а вот другой случай имел заграничное происхождение. Однажды Николай Шмелёв был в научной командировке в Венгрии по приглашению тамошнего университета. Стоя в очереди в университетской столовой в обеденный перерыв, он разговорился с соседом по очереди, и они обменялись визитными карточками. Позже этот сосед стал диссидентом и был «изъят из обращения». При обыске его квартиры местные органы обнаружили визитку Николая Шмелёва и не поленились переслать ее из Будапешта в Москву (мол, вот с кем общался ваш доктор наук). После этого выезд для Николая Петровича был закрыт на десять лет.

К невыезду Николая в длительную загранкомандировку приложил руку также не кто иной, как Н. С. Хрущёв, его зятем Николай был в течение нескольких лет до развода, который состоялся еще во время правления Хрущёва. Причина запрета: «возможны провокации». Свои доводы генсек изложил зятю с некоторым смущением, сознавая, что он стоит помехой на пути профессиональной работы молодого специалиста. Можно упомянуть со слов Николая и о других эпизодах из его тогдашней жизни, таких как неодобрительные короткие высказывания в семейном кругу Хрущёва о Сталине (о публичных выступлениях Хрущёва против Сталина мы знаем), различия в рассаживании гостей в неофициальных встречах с «чаепитием»: если высшие партийные чины торопились занять места поближе к хозяину, то научные деятели садились за стол не без достоинства и по своему усмотрению.

«Слаб человек» – это его частое высказывание относилось к небольшим человеческим порокам и звучало философски, не как призыв к наказанию, а скорее как прощение несовершенства хомо сапиенс. Почитал Библию и в разговоре мог цитировать ее.

В текущей жизни Николай Шмелёв был приятным собеседником, никогда не прерывал говорящего, выслушивал до конца, иногда это было утомительно. Не любил, чтобы люди подолгу ждали в приемной. Когда говорил сам, то блистал, совсем не нарочно, так уж получалось, знаниями и остроумием. На работе мы встречались, как правило, через день, в общении у нас не было нарочитой серьезности. Удивительно, но на профессиональные темы мы говорили мало, видимо, потому, что понимали друг друга с полуслова, а в беседах лишь «сверяли часы». Больше общались на письменном языке, когда писали общие работы. Когда хотелось освободиться от текущих проблем и забот (после дождя протекает крыша или кровля, а то и обе, лопнула водяная батарея, холодно в помещении, аренда), то уходили «вглубь истории», вспоминали разные эпизоды, рассказывали анекдоты. Однажды я в шутку предложил Николаю взять такой псевдоним – Шмелёв Тот Самый, на что он весело отреагировал. Между прочим, мое предложение было взято из жизни. Когда меня спрашивали, где работаю, то я отвечал: в Институте Европы.

– А кто у вас директор? – следовал вопрос.

– Шмелёв.

– Это какой Шмелёв?

– Тот самый.

– Ой, передайте ему привет.

Людская отзывчивость и благодарность ободряли Николая Петровича, укрепляли в нем веру в созидательные силы народа. Как он считал, баланс между пессимистическим и оптимистическим прогнозами развития России складывается примерно 49:51 в пользу последнего, и решительно не соглашался с советами поменять эти цифры местами.

Николай Шмелёв любил изящную поэзию, романсы, обожал «Утро туманное, утро седое…».

Иногда Николай мог быть вспыльчивым. И здесь проявлялась одна его особенность. Когда он был сильно разгневан, чем-то возмущен донельзя, то резко выговаривал собеседнику свои претензии, подкрепляя их энергичными жестами, с сигаретой в руке, в абсолютно правильной речи с безукоризненными формулировками (подлежащее, сказуемое), что меня всегда забавляло (часто люди в таком состоянии только и способны, что извергать междометия и говорить бессвязные слова). Правда, он быстро отходил и сожалел, что «сорвался». Он никогда не «закручивал гайки», поощрял вольнодумство и, будучи шеф-редактором созданного им журнала «Современная Европа», не навязывал свою точку зрения авторам. После интервью со Шмелёвым журналисты делились своими впечатлениями: не хотелось уходить, так было интересно.

У нас в Институте заведено писать дружеские эпиграммы. Приведу некоторые из посвященных Николаю Шмелёву.

Николай Шмелёв прожил плодотворную жизнь не только для себя, но и для своего Отечества. Без этого Ученого и Гражданина оно было бы отчасти другим, скуднее.

В. П. Фёдоров

Член-корр. РАН

Заместитель директора Института Европы РАН

Памяти друга

Почти десять лет, с 2004 по 2013 г., мне выпало счастье работать с Николаем Петровичем, почти ежедневно встречаясь, деля с ним общие и личные радости и горести. Он пригласил меня в Институт, сделав своим заместителем, что было для меня и честью, и удовольствием. Нам не пришлось притираться друг к другу, поскольку мы были знакомы и дружны еще со времени, когда Институт мировой экономики и Институт социалистической системы размещались в одном здании на Ярославке. Позже мы вместе работали в Институте США и Канады, вместе участвовали в различных академических мероприятиях, часто вместе выезжали за границу.

За долгие годы академической жизни мне пришлось близко, а проще говоря, на собственной шкуре познакомиться с разными стилями управления институтами. Я хорошо помню, как один из тогдашних заместителей директора ИМЭМО несколько дней лично выходил к столу вахтера и проверял роспись сотрудников в журнале прихода и ухода. Однако он быстро понял тщетность подобного контроля для академической среды и вскоре отказался от жесткости. Тем не менее, подобные журналы еще долго существовали в отделах института, что нам, которым было по 25–30 лет, не мешало совмещать работу с личной жизнью, тем более что Сокольники с его тенистыми аллеями, пивными и теннисными кортами находился, как теперь принято говорить, «в шаговой доступности». Мы достаточно цинично писали в журнале: «16 часов, ушел в лес», но слово «лес» писали «Л. Е. С.», что выглядело, с нашей точки зрения, вполне официально и немного загадочно.

Став директором института, Николай Петрович всегда говорил о дилемме администрирования как о выборе между управленческими способностями батьки Махно и Иосифа Виссарионовича. Он всегда считал, что академическая свобода есть залог творческой работы коллектива. Он гордился, что в среде московской интеллигенции бытует мнение, что в Институте Европы «хорошо работать». Другими достоинством его руководства была объективность и толерантность восприятия всего спектра политических баталий, идущих в стране и перенесенных на наши семинары и конференции. Он всегда руководствовался собственным хорошо развитым здравым смыслом и столь же блестящим чувством юмора. Его предшественник Виталий Владимирович Журкин собрал блестящий коллектив, сочетающий в себе аналитику и практический опыт, а Николаю Петровичу удалось его сохранить и приумножить. Неслучайно идеологическая палитра института допускала полярные точки зрения на события в мире, и это не мешало ярким и плодотворным дискуссиям как на официальных платформах Ученых советов и семинаров, так и в коридорах Института. Сам Николай Петрович был центристом, готовым выслушать любого, если он понимал, что человеком движет искренняя озабоченность судьбой страны. Единственное, что было неприемлемо для его человеческих и политических оценок, – это непорядочность и такие ее производные, как расизм, шовинизм или фашизм.

При этом мы всегда понимали, что Институт действует в достаточно стесненных условиях, как с чисто материальной точки зрения, так и в контексте проблем невостребованности нашей науки со стороны российского государства. Тем не менее Институту удалось выжить, сохранить основу коллектива и остаться на лидирующих научных позициях в сфере изучения проблем Европы и наших отношений с ней.

Николай Петрович был одним из тех, кого принято называть «шестидесятниками». Окончил университет на излете хрущёвской оттепели, волею судеб оказался вблизи ее автора и могильщика. Он хорошо понимал и разделял взгляды тех, кто ощущал необходимость перемен, что ясно и ярко отразилось в его литературе и научных работах. Противоречия действительности и ожидание перемен далеко не сразу смогли найти своего читателя в силу идеологических и цензурных ограничений. Счастьем Николая был его писательский дар, хотя и здесь ему пришлось многое писать «в стол».