ZигZаги Vойны 2024

10 глава

Жизнь подвальная

Пожары в эти дни часто вспыхивали то тут, то там, раскурочивая до самого днища построенные людскими руками жилища. Люди выходили на улицу и беспомощно наблюдали, где горит, где дымит, куда опять прилетело, вот только помочь ничем не могли. Больше двадцати домов остались без крыш и стен…

Дом, в котором жили Мария с матерью, стоял в центре посёлка. Двухэтажный, с шестнадцатью квартирами в трёх подъездах, он был виден издалека, так как находился на самой высокой точке посёлка. Заметен, а значит, и хорошая мишень для артиллерии. В доме был подвал, тянущийся через все подъезды, сверху надёжно прикрытый толстыми плитами. Сюда, в подвал дома, стали собираться те, кто остался без жилья, кто боялся находиться дома. Шли сами, с детьми, внуками. Кто в чём был, как застала их беда – одежду для них, постельное бельё, одеяла приходилось уже потом искать и приносить в подвал. Сорок с лишним человек собралось здесь, и прожили они в подвале три недели. Кто-то привёз плиту и газовый баллон, чтобы было на чём готовить еду, кто-то достал электрогенератор, что позволило провести свет. Сюда будут приходить люди со всего посёлка и даже из соседнего села погреться, поесть, переночевать, зарядить телефоны, узнать новости, что где происходит, о судьбе родственников расспросить, потому что многие с начала штурма бросились в бега, спасая детей. Председатель поселкового совета так быстро смотался, что бросил своих коров, и они ревели в сарае так, что солдаты пошли по соседям с просьбой их подоить:

– Кормить мы кормит, а доить никто не умеет.

Были и такие, кто приходил в подвал с просьбой налить сто граммов, отвести душу. Или подлечиться, аптека ведь закрыта, а в посёлке много людей с ковидом, диабетиков, гипертоников. Лекарствами делились, измеряли давление, а кому и перевязки делали, раненых хватало. И каждый был рад поделиться тем, что у него было.

В школьном бомбоубежище тоже приютились люди, больше ста человек. Помещение там просторнее, глубоко уходящее в землю, вместо потолка – плита толщиной в метр, и главное – три выхода на поверхность, завалит один – выберешься через соседние. Справа у стены установили лежаки с постелью, а слева – ряд стульев, старых деревянных кресел из актового зала, столы, за которыми можно было поесть. Две женщины варили в больших кастрюлях еду и привозили машиной, кормили приютившихся. Терпеливо люди становились в очередь с тарелками, в которые им наливали первое, съев всё, подходили за кашей или макаронами. Кто-то лежал, укрывшись по самые глаза одеялом, приходил в себя после пережитого, другие слушали музыку из радиоприёмника, выбирались на улицу глотнуть чистого морозного воздуха и вновь спускались обратно. В дальнем углу сидело трое взрослых и девочка лет десяти, беженцы из Волновахи. Выбраться из города живыми удавалось не всем, раздосадованные, в агонии укры стреляли и по пробирающимся людям, и по машинам. Этим беженцам помогли солдаты ДНР, прикрыли огнём, когда они перебежками, прячась за гаражи, выбирались на окраину города. Шёл мелкий дождь, а эти четверо, вздрагивая поминутно от взрывов, прячась за деревья посадки и пережидая, пока проедет техника, брели по дороге на север. Прошли они так 19 километров. Увидев их в подвале и узнав, что они выбрались из Волновахи, Мария бросилась, чтобы узнать, что там в городе. Дело в том, что в Волновахе жили две её двоюродные сестры, племянница и племянник. Вестей от них не было, связи ведь никакой. Рассказ этих людей был страшен. Город наполовину разрушен. У автовокзала шло танковое сражение, ни автовокзала, ни церкви, ни кафе – ничего не осталось, одни развалины. И от домов поблизости – только груды кирпичей и мусора. В это трудно было поверить. Женщины, рассказывая, держались, а мужчина плакал. Рядом с девочкой лежал, свернувшись клубочком, чёрный кот. Он был единственным из них, для кого все беды уже закончились.

Роль хозяйки в школьном бомбоубежище взяла на себя Наташа. Она тут распоряжалась всем: и обустройством вновь прибывших, и воспитанием молодёжи, которой всё происходящее казалось развлечением, и сбором одежды, постельного белья, одеял для тех, у кого уже не было пристанища. Сразу же она установила свои правила: помогать друг другу, еду под подушками не прятать, всё складывать в общий котёл, мыть посуду после себя, курить в коридоре, помогать пожилым, больным людям ходить в туалет и выносить вёдра после них. Не каждому это было по душе, но Наташу слушались. Полненькая, со светлыми кудрями, выбивающимися из-под шапки, она постоянно моталась между школой и домом. Дома у неё были больной муж и инвалид мама. Где только и брала она силы?

На пятый день, в последний день февраля, Мария пришла проведать Наташу, с которой много лет дружила. До этого она неотлучно сидела возле матери. Той не под силу было спуститься в подвал дома: крутые ступеньки, сырость внизу и сквозняки, а у неё ещё не прошли температура и надрывный кашель. Да и как сидеть там будешь, когда ей и лежать-то больно! В квартире отопление газовое, стоял индивидуальный котёл, а поскольку газа нет – лежать приходилось под двумя одеялами. Как назло, в доме ни одной свечи. Скрутила Мария из ваты фитилёк, налила в блюдце масла и подожгла. Бабушка когда-то делала такие каганцы, когда в посёлке гас свет. Хорошо горит, долго и не очень ярко. Яркость сейчас не нужна, лишь бы ходить по комнате можно было. Поел, поухаживал за матерью, покормил зверей – и под два одеяла, греться. Любопытные коты только вокруг каганца бродят, заглядывают на огонёк. Страшновато спать, хоть бы не полезли на огонь… На комнатном градуснике +2°, за окном –15°. Ещё вчерашняя грязь превратилась в комья чёрного льда, а огород соседский покрылся тонким снежным настом. Так тепло было ещё несколько дней назад, а тут на тебе: зима пришла! Мать просит хлеба, но хлеба нет. И в магазин не пойдёшь, потому что в первую же ночь наступления кто-то вскрыл массивную дверь и унёс всё, что ценное было. Потом солдаты выносили пятилитровые бутыли с водой, одеяла и покрывала (что под себя подстелить можно), в школе на голом полу не очень-то полежишь. Хозяев магазина в посёлке не было, они отдыхали в Крыму. Узнав, что магазин открыт, позвонили домой знакомым и разрешили людям брать все продукты, чтобы не пропали, морозильные камеры ведь не работали. Люди, словно обезумев, ринулись в магазин, тащили всё: еду, спиртное, одежду, бытовую химию, последней потащили сборную искусственную ёлку, стоявшую в кладовой. Зачем женщине понадобилась ёлка в марте месяце, оставалось загадкой.

Мария в магазин не пошла, стыдно было воровать. Да ещё у той, чья мать и сестра недавно погибли. Холод – ещё полбеды, от него можно как-то спастись, а вот без еды… В доме шаром покати: ни хлеба, ни консервов, мясо, правда, в морозилке расплылось и завонялось, пришлось порезать и котам отдать. Стояла в шкафу банка с огурцами, да ещё нашёлся в углу кухни мешок сухарей, покупала для собак на хлебокомбинате. Больше ничего. Сырую картошку и крупу грызть не будешь. Достала из беседки небольшой складной мангал, разжилась дровами, да только они оказались сырые, не горят, а дымят больше. Ещё купила у коллеги десяток яиц. И вот стоит она перед мангалом: яйца разбила в сковороду с ручкой, водит этой сковородой над огнём. Хочется ей мать горячим накормить, да только яйцо плохо жарится, а руки на морозе леденеют, оттирать приходится. И пока донесла сковороду в дом – из горячей глазунья превратилась в едва тёплую. Поела мама яичницу, но без хлеба – хлеба купить негде, согласилась на собачьи сухари. Достала дочка сухарик, замочила его в воде, дала матери, а та, беззубая, грызёт. Молча грызёт, не жалуется. А собаки с завистью, но также молча наблюдают.

Ближе к ночи Лидия Даниловна со слезами пожаловалась:

– Сала хочу. Хоть маленький кусочек.

Мария вздохнула. Тут хлеба не знаешь, где достать, а она сала захотела. На следующий день снова вспомнила, но уже не просила, а сказала, как бы между прочим:

– Эх, сала бы сейчас!

Пошла Мария к Наташе, пожаловалась, поплакалась, говорит:

– Где я ей сала возьму? Вдруг это её последнее желание? Слабая она очень после болезни…

Наташа кивнула «подожди» и спустилась в бомбоубежище, потом появилась с пакетом в руках, протянула ей, успокоила:

– Всё будет хорошо. Возьми. И привет передай Лидии Даниловне. Она моя любимая учительница. Таких, как она, нет больше.

Мать Марии 40 лет проработала в школе, строгая была, двойки ставила, но почему-то её любили даже двоечники.

Раскрыв дома пакет, Мария достала половину серого солдатского хлеба, банку паштета и небольшой кусок сала. Наверное, до последних своих дней она будет помнить эту картину: сидит на диване мама в серой, помятой от лежания куртке, в розовой мохеровой шапке на самые брови, слепая на один глаз, но с радостью на лице, и держит в дрожащих, с больными суставами руках ломоть хлеба и этот кусочек сала. Жуёт не спеша, то и дело на него поглядывая.

11 глава

Начало счастливого дня

Есть дни как про́пасть, что ни сделаешь, всё впустую. А если что-то и удастся, то непременно потом обернётся против тебя. А есть такие дни, когда всё хорошее и желанное – в одну корзинку, да так неожиданно, что только ахнешь.

Лекарства закончились, аптека закрыта. Магазин разграбили, хлеба нет и не предвидится. Коты голодные, собаки голодные. Кусок сала, что Наташа выпросила у кого-то из постояльцев подвала, давно съеден. И сухари кончаются. Доставая из мешка, Мария делит их на две кучки: одна – им с матерью, другая – котам и собакам, которые следом ходят и не понимают, почему их не хотят кормить. Раньше она еду часто давала, а теперь по режиму: два раза в день. Огурцы ещё остались маринованные, стоят в шкафу, но это уже на чёрный день. Пойти к соседям, попросить чего-нибудь стыдно, да и мама не разрешит. Лидии Даниловне хоть и под девяносто уже, но человек она принципиальный, в таких вопросах спорить с нею трудно. Решилась снова наведаться к коллеге, у которой яйца покупала, у них корова, может, молока продадут. Денег, правда, немного осталось, но на пару банок хватит. По пути встретила военную машину в тупике у амбулатории, под заснеженными туями, а двое солдат в сторонке соорудили из камней печурку, грели руки над огнём.

– Обломались? – сочувственно спросила она.

– Ага. Уже третий день тут стоим. Скажите, а нет ли у Вас хлеба или муки, хоть каких-то коржиков испечь?

Мария покачала головой:

– Мука есть, но ни газа, ни света, готовить не на чем. – и нерешительно предложила. – А сухарей не хотите? Сухари есть, хорошие, в печи прожаренные. Принести?

Солдаты переглянулись и дружно кивнули в ответ. Побежала Мария домой, набрала полный пакет сухарей, потом притормозила у шкафа, где банка с огурцами стояла, достала консервный нож, хлопнула крышкой и достала четыре крупных огурца. Принесла военным, протянула пакет, а те уже над костерком походный котелок водрузили, воду кипятят на чай. Сухарям обрадовались, а огурцам ещё больше. Объяснили, что от части своей отстали, ремонтировать машину некому, ждут, пока о них вспомнят. Солдату такая передышка – бальзам на душу, вроде, тяжело стоять без дела, и холодно, и голодно порой, зато и спешить на фронт не стоит, своё они ещё повоюют. Один из них оказался из Ясиноватой, а другой горловчанин.

– Не знаете, что там с Волновахой? Не взяли ещё?

Мария переживала за сестёр, от которых с начала войны не было весточки. Но они ничего не знали. Сказали только, что много полегло наших при взятии укрепрайона перед Бугасом. Вроде накроют артиллерией, отутюжат так, что никто живой не должен остаться, потом пойдёт техника, а их неизвестно откуда расстреливают почти в упор. И так уже не один раз. Если б не застряли здесь, то давно бы уже взяли Волноваху. И тут Мария чуть не подскочила на месте от догадки:

– Я знаю, откуда в них стреляют.

Она вспомнила о второй тракторной бригаде, которая стояла в советские времена как раз в этом направлении. По правому флангу от дороги на Бугас, там, где на повороте был ставок, глубоко в земле находился огромный бункер, бетонированный, очень широкий, туда колхозники загоняли несколько грузовых машин с овощами, зерном, там перебиралась продукция и хранилась. Наверное, всё осталось с тех пор без изменений, и электричество проведено, и доступ воздуха обеспечен. А укровояки, конечно же, должны были его использовать для своих целей. Там они, гады, и прячутся. Пересидят артиллерийский огонь, а потом во время атаки выбираются на поверхность и стреляют нашим в спину. И никакой дрон сверху их не засечёт. Узнав об этом, военные посоветовали Марии найти кого-нибудь из командиров и сообщить о догадке.

Прощаясь, солдаты в благодарность предложили Марии банку консервов, она отказывалась, но те даже обиделись:

– Берите, у нас ещё есть. И за огурцы спасибо, таких давно не ел, – хрустя огурцом, похвалил водитель.

Купив три литра молока, Мария сперва отправилась на площадь, сообщила какому-то командиру о подземном хранилище, тот сто раз поблагодарил её и побежал в штаб, а она вернулась домой. Первыми встретили её коты, почуяв молоко, успокоились только, когда наполнила их миску. В тарелке размочила молоком сухарь, открыла сардины, достала огурец и поставила всё перед матерью, сама села в сторонке, наблюдая, как та ест. Какой бы голодной не была Лидия Даниловна, всегда ела неторопливо, аккуратно, крошки сухарей собирала непослушными пальцами и ссыпала на листик бумаги, чтобы потом вбросить в кошачью еду.

Кто-то постучал в окно. Соседка по подъезду Татьяна.

– Там, – сообщила, – машина на площади. Солдаты хлеб привезли.

На ходу одеваясь, побежала Мария на площадь. Люди многие о вести такой не знали, набралось только десятка два человек. Видит: стоит длинная крытая машина и двое военных из неё людям хлеб подают. Кирпичик, да такой большой, что дня три есть можно, а если экономить, то и дольше.

– Откуда вы, хлопцы? – спрашивают женщины.

– Из Макеевки.

– Ну, дай вам боже здоровья!

Хлебом на площади пахнет так, словно хлебозавод рядом. Те, до кого ещё не дошла очередь, стоят и жадно потягивают носом, вдыхая родной запах.

– Эх, пахнет-то как! – не выдерживает один старик. – Бабоньки, пропустите вперёд, бо уже не можу…

Пропустили старика, посмеявшись над ним:

– Ты дывы, якый хлебный!

Солдаты быстро поворачивались и успокаивали волнующихся: хватит всем, но люди всё равно нетерпеливо протягивали руки, брали буханки и торопливо прятали в приготовленные сумки. Наголодались за последние дни…

– А сколько можно брать? – спросила, стесняясь, Мария.

– Сколько нужно, столько и дадим.

Растерялась, потому что в руках у неё только маленький рюкзак, больше двух буханок не поместится. Большие кирпичики! Но она попросила пять, два в рюкзак запихнула, а остальные в руки, к груди прижала, чтобы не выпали. Снег уже сошёл, оставив на асфальте комья чёрно-серой грязи. Военная техника гусеницами столько её нанесла, что идти было трудно, ноги разъезжались. Не дай бог в эту жижу хлеб уронить! Оттого и прижимала его крепко к себе, а он, ещё тёплый, ей руки грел и под куртку тёплым духом пробирался. Отойдя в сторону, не удержавшись, отломила кусок горбушки, вдохнула пьянящий голову запах и съела там же, у доски для объявлений.

Наевшись, осмотрелась. Это первый раз с 24 февраля она в люди вышла. Огляделась и ужаснулась: вся площадь была изрыта гусеницами, в центре, на перекрёстке, из асфальта торчал конец «градины», той самой, которая угодила в проезжающую машину с каким-то командиром, в стороне ещё лежало то, что осталось от сгоревшей машины. Но люди шли, шли на запах хлеба, словно ничего вокруг не замечая. С глазами, запорошенными голодом и мукой… В какой-то страшной, грязной и помятой одежде… В сапогах, ботинках, в которых и спали, потому что мало кто раздевался и разувался ночью, ведь в любой момент могло прилететь – и жизнь твоя зависела уже от того, как быстро ты вскочишь и метнёшься на улицу. Многие кашляли. Кто-то молча брал буханку и уходил, не глядя по сторонам, другие стояли кучками, перебрасывались новостями или спрашивали о чём-то:

– Не слышал, что с Иваном? Хата сгорела, а он, говорят, умом тронулся.

– Да жив твой Иван, в школьном подвале сидит. А что про Бугас слышно? Взяли Бугас?

– Чёрта с два! Засели там гады. У них не окопы, а бункеры. А под посадкой гаубицы.

– Мотря, а, Мотря – допытывался какой-то дедушка, – Свет скоро дадут?

– Нащо тоби той свет? Кина дывыться будэш?

– Какие там кина! Дочке позвонить хочу, сказать, шо живой.

– Дозвонышся ище! Бэры бильшэ хлиба.

Кто-то поинтересовался:

– А водку где купить можно?

Толпа дружно засмеялась. Толстощёкая женщина в синем платке похвалила:

– Оцэ людына, и я понимаю. Водкы захотив – то жыты будэ. То як, люды, будэмо жыты?

И все дружно согласились, что жить они будут и никакие обстрелы им не страшны.

Так счастливо начался этот день.

12 глава

Что ещё нужно для счастья?

После полудня голодный народ решил вскрыть второй магазин, супермаркет, где было чем поживиться: сдоба, колбаса, сыр, мясо, рыба, полуфабрикаты, а ещё электротовары, одежда, бытовая техника и много-много всего. Тем более, что хозяин магазина – упоротый укр из Волновахи, конечно, он уже давно сбежал из города вместе со всем местным начальством, магазина ему теперь и того, что в нём, не видать. Полдня терпел народ, пока решился помародёрствовать. Продавцы принесли ключи от подсобки, фактически пригласили людей брать всё, что могут унести. Оказалось, что унести могут всё, некоторые даже магазинные тележки домой волокли. Со всего посёлка сбежались люди, и те, кто действительно голодал, и те, у кого подвалы были забиты салом, домашней тушёнкой и прочим добром. Соседка Татьяна потащила мимо окон огромную мягкую игрушку. Остальные жильцы шмыгали туда – сюда с доверху набитыми пакетами. Лидия Даниловна, кое-как доковыляв с палочкой до окна, наблюдала за процессом и комментировала:

– Господи, да зачем им столько? Попёр упаковки туалетной бумаги! Это сколько же надо на унитазе просидеть, чтобы всю её использовать? Сдурел народ…

Мария не собиралась идти на разграбление, да и матери её послать туда дочку не могло прийти в голову. Но тут явилась тётя Валя из первого подъезда, настойчиво затарабанила в окно и, не дожидаясь, пока ей откроют, звонко закричала с улицы:

– Машка! Немедленно бери пакеты и иди в «Кошик». Знаю я тебя, дурочку! Это не воровство. Там ведь всё пропадает, а козлу этому уже ничего не вернётся. Иди сейчас же! Матери хоть что-то поесть принесёшь.

Мария выглянула в окно, а та продолжала:

– Хлеба скоро не будет, хлебозавод в Волновахе разбомбили. И магазинов больше нет. Так что иди, говорю!

Мария взглянула на мать, а та, ничего не говоря, только пожала плечами.

И она пошла, взяв с собой два пакета. Людей было море, жадно волнуясь, они то вскакивали в магазин, то выбегали из него. Первое, что ушло с прилавков, – это еда, которую можно было съесть сразу и которая могла ещё полежать. Несли мясо из отключённых морозильников, уже размытое теплом, но ещё съедобное. Несли копчёную рыбу целыми пластинами, сливочное масло, уже начинавшее превращаться в молочно-жёлтую жижицу. Исчезли консервы в стекле и металле, и прочее, прочее, прочее… Когда Мария, пряча от людей глаза, вошла в торговый зал, полки магазина, где обычно располагались продукты, были почти пусты. Хлеба, конечно же, не было, и колбасы, сыра не наблюдалось. Побродив в толпе, она отыскала не замеченную никем банку консервированной фасоли, стоявшую в неположенном месте, прихватила две бутылки подсолнечного масла, макароны, несколько пакетов пшеничной и рисовой крупы. Дотянулась до верхней витрины и сняла с неё две упаковки чая в пакетиках. Не забыла и о кошачьем корме. Жители посёлка не польстились на него, поэтому Мария забрала все вискасы и феликсы, какие там были. Подумав, прихватила и три чашки: жёлтую, оранжевую и зелёную. Коты шкодливые, квартиру без чашек оставили. Пакеты были полными, надо относить. Понесла домой.

А в это время на улице успевшие первыми вскочить в магазин запихивали в свои машины десятки бутылок коньяка, водки, копчёную рыбу, снятую с витрины, фарши, кости, целые упаковки кукурузы, зелёного горошка, полный стратегический запас. Всё это складывалось в багажник, на заднее сидение и даже впереди, рядом с водителем. А потом никак не могли закрыть упирающуюся дверь. И делали это люди отнюдь не бедные, не те, кто действительно нуждался…

– А я дэ сяду? – возмутилась одна из женщин, видя, что муж затарил её место.

– Слидком побижиш, – гаркнул «чоловик» и, обдав людей выхлопным газом, рванул быстрее с места домой, чтобы успеть разгрузиться и вернуться.

Глядя на до отказа забитые машины и свои два пакета, Мария только вздохнула. Не завистливо, а скорее осуждающе. Но имела ли она право осуждать кого-то, когда сама несла то, что фактически украла?

Лидия Даниловна, увидев принесённое, руками всплеснула:

– А где же еда?

– Еду успели расхватать до меня. А тебе вот фасоль, ты же любишь…

– Ещё пойдёшь? – спросила мать.

– Пойду.

В этот раз она принесла альбомы для рисования, акварельные краски, общие тетради, две бутылки шампуня, несколько тарелок, подушку. На дне пакета лежали бутылка вина «Кагор» и пакетик с конфетами, обычная карамель. При виде бутылки брови матери взлетели вверх:

– Это ещё зачем?

– Пригодится.

Радуясь добыче, Мария подумала:

– Какой же всё-таки сегодня счастливый день! Котов кормом она обеспечила на целый месяц, собакам крупы тоже хватит, можно разжечь на улице старую печку и варить им еду. Масло есть подсолнечное…

Но на этом чудеса дня не закончились. Наташа после обеда привезла полмешка рисовой каши с жареным луком и редко попадающимися кусочками консервированной говядины. Несмотря на сильный мороз, который к обеду сменил слякоть, каша ещё оставалась горячей.

– Вот, – с шумом бухнув на ступеньки крыльца мешок, сказала Наташа. – Не доели. Много наварили. Каша чистая, прямо из кастрюли. И не смотри, что в мешке, мешок новый. Так что, можете смело есть. Лидию Даниловну покорми. Как она, держится? Встаёт уже сама?

– Пару раз поднималась, до окна только дошла.

Мать ела рисовую кашу со свежим хлебом и хрустящим огурцом. Это ли не счастье? И в запасе у них теперь были не только сухари, но и хлеб, мешок с кашей, подсолнечное масло, фасоль и конфеты. Можно прилично жить. Спички только закончились, нечем каганец поджечь, а скоро начнёт смеркаться… И она пошла в подвал попросить спичек, хоть несколько штук, ведь пустой коробок с серным бочком у неё был. Спустилась, а там пир горой, притащенное из магазина заполнило полки шкафчика, столы, а дети, довольные, бегали, жуя конфеты и шоколадки. На табуретах перед столом ожидали своей очереди десятка два телефонов. Люди пришли сюда, чтобы их зарядить, благо работал электрогенератор. В ожидании столпились на улице перед подъездом, обсуждая последние новости.

Обстрелы все эти дни не прекращались, но центр посёлка как-то обходило стороной. И тут вдруг как ухнуло! Раздался такой треск разрываемого рядом снаряда, что стоявшие у подъезда просто скатились по ступенькам в укрытие подвала. Один из мужчин упал, обнажив ампутированную ногу, и тяжёлый протез, как кегля, с грохотом поскакал по ступенькам.

За первым взрывом раздалось ещё несколько, один за одним, как дробь. Было ясно, что бьют по их дому. Издалека виден он, отличная мишень. Здание сотрясалось, но не сдавалось, с потолка только сыпалась известь, перестенки дрожали, генератор замолчал и вырубило свет.

– Там мама! Только бы была жива! – в одно мгновение промелькнула отчаянная мысль и толкнула Марию к выходу.

– Куда? – шипели ей вслед и пытались схватить за куртку. – Убьёт же!

Но она вырвалась и, перепрыгнув через лежащего на ступеньках инвалида, понеслась из подъезда на улицу. Дело в том, что вход в её квартиру был с обратной стороны дома, они сами провели его с лоджии, жили ведь на первом этаже. У них там и маленький дворик с беседкой, и отдельная калитка, а ещё любимые мамины цветы, деревья. Огибая дом и слыша визжание осколков, она на ходу шептала слова молитвы «Отце наш, иже еси…» Не заметив даже, что окно её квартиры разбито, рама покорёжена, дверь висит на единственном уцелевшем креплении, а стёкла разбитых на втором этаже окон сыпятся сверху стеклянным дождём, она с грохотом распахнула сиплую калитку и вбежала во дворик. Неслась как раз под самой крышей, и неритмично падающие вокруг неё осколки звонко разбивались о тротуарную плитку дорожки. Это просто чудо, что не вспороли ей голову. Но она даже не увёртывалась – она их не замечала.