Уголки памяти

Айлин

УГОЛКИ ПАМЯТИ

роман

2026

Оглавление

ПРОЛОГ. УГОЛКИ

ВЕРА

АННА ПЕТРОВНА

ЧАС ОКНА. I

ПЕРВАЯ ОШИБКА

ДУХ СПРАВЕДЛИВОСТИ

ДЕЛО

ЧАС ОКНА. II

ЛОЖНЫЕ ПОКАЗАНИЯ

НАСЛЕДСТВО

ВНУК

СМОТРИНЫ

ЧАС ОКНА. III

ТИШИНА НОЧНОЙ СМЕНЫ

УКРАДЕННЫЙ ВЫБОР

ВОЗВРАЩЕНИЕ МЕЧТЫ

ЛЕРА

ПЕРЕМЕНЫ

ЧАС ОКНА. IV

ЗАСЕДАНИЕ

ТРИ ОКНА

КРИК

СОЛОМИНКА

ОКНО НА ПЯТОМ ЭТАЖЕ

ЧЕЛОВЕК НА ЛАВОЧКЕ

СЕРДЦЕ ДОМА

ЧАС ОКНА. V

ВЫБОР

ЧАС ОКНА. VI

ЭПИЛОГ. ПОСЛЕДНИЙ УГОЛОК

ТА, ЧТО ОСТАЛАСЬ

ПРОЛОГ. УГОЛКИ

Болеть по-настоящему она научилась только теперь, в восемьдесят с лишним. Раньше болезни были как нерадивые ответчики: пошумят, потянут время, а ты их — к порядку, и они отступают. Эта была другая. Эта пришла насовсем и вела себя как хозяйка: расхаживала по телу не спеша, гасила свет в одной комнате за другой и нигде не извинялась.

Анна Петровна не боялась. Бояться она разучилась давно, ещё в те годы, когда сидела в зале и решала, кому жить дальше своей жизнью, а кому — чужой, назначенной приговором. Страх — он для тех, у кого ещё есть запас времени, чтобы что-то поправить. У неё запаса не осталось. Осталось окно, кресло, плед, который кто-то — она уже не всегда помнила, кто именно, — заботливо подтыкал ей под локоть. И память.

С памятью теперь было странно. Сегодняшнее уплывало, как пар над чашкой: только что говорили — и нет, забыла. А давнее, наоборот, проступало резко, выпукло, будто кто-то протёр запылённое стекло. Лица. Их было много. Целая жизнь лиц.

Она долго не понимала, почему они приходят именно так — не подряд, не по порядку дел и лет, а вспышками, уголками. Мелькнёт край платка, дрогнувшая рука над рецептом, испуганные глаза на вокзале — и тянет за собой всё остальное. Потом догадалась: память — она ведь не книга, которую читают от корки до корки. Память — это дом. Большой, старый, с тёмными комнатами и забытыми чуланами. И ходишь по нему не как читатель, а как хозяйка, которая ищет, где же оставила нужную вещь. Заглядываешь в один угол — пусто. В другой — и вдруг оттуда на тебя смотрит человек.

Она называла их про себя — уголки. В каждом сидел кто-то.

Судья всю жизнь занимается одним: смотрит на человека и решает, что́ в нём правда, а что́ — наносное, чужое, налипшее от страха или корысти. Сорок лет она этим жила. И только теперь, у окна, поняла, что это умение никуда не делось. Что она по-прежнему сидит и судит — но уже не дела. А судьбы. Свою в том числе.

Самое удивительное было вот в чём. Многих из тех, кто к ней приходил по ночам, она встречала всего раз. Минуту, две. Женщину в очереди аптеки, которую так и не разглядела толком. Молодую мать, что плакала в машине во дворе напротив — Анна Петровна видела её из своего окна много вечеров подряд, но ни разу не заговорила. Девушку, мелькнувшую когда-то на одном из её процессов свидетельницей и пропавшую из её жизни навсегда. Она их не знала. Но видела. А кого ты однажды по-настоящему увидел, того ты уже носишь в себе — хочешь ты этого или нет.

И теперь, лёжа на пороге, с которого не возвращаются, она достраивала их.

Не выдумывала — она этого слова не любила, в нём было что-то нечестное, как в подделанной подписи. Она именно достраивала: по лицу, по рукам, по тому, как человек держит спину, когда думает, что на него не смотрят. Так когда-то по одной мелочи, по подменённой пробирке, она восстановила целую невиновность. Правда редко лежит на виду. Чаще она сидит тихо в углу и ждёт, заметят ли её.

Вот она и замечала. Теперь у неё на это было время. Только это, по сути, и было.

— Ну что, — сказала она тихо, не открывая глаз, не то лицам, не то самой себе.

— Заходите. Раз уж пришли. Посмотрим, кого я за свою жизнь успела разглядеть.

И первой, как всегда, пришла девочка.

Не та, с вокзала. Совсем маленькая, лет шести, с непослушными волосами и недетским, пронзительным взглядом. Анна Петровна улыбнулась в темноту: значит, начинать надо с самого начала. С вопроса, который однажды задала своей матери одна девочка и который, если вдуматься, она потом всю жизнь задавала каждому, кто садился перед ней.

«А страшно это — иметь семью?»

ВЕРА

— А страшно это иметь семью?

— спросила маленькая Вера, смотря маме в глаза своим пронзительным, совершенно не детским взглядом.

— Ну что ты малышка! Семья — это лучшее, что может быть в жизни человека. Вот ты, твой братик Леша, папа, бабушки и дедушки, все мы семья. Ведь здорово, что мы есть друг у друга?

— ответила мама, гладя по непослушным волосам своей любознательной дочке.

— Ну, не знаю, Леша меня все время обижает, это не очень мне нравиться. А вот бабушка любит, пирожки вкусные печет и папа любит. Может и хорошо иметь семью, а то кто же станет мне вкусняшки печь и подарки покупать, — решила маленькая Вера и, задав еще парочку вопросов, крепко уснула.

Мама Веры сидела у постели дочки и пыталась понять, а правду она сказала дочке или нет. Всегда ли хорошо иметь семью? Порой такие истории можно услышать, что лучше уж человек бы жил один, чем с такой семьей.

Мама Веры когда-то сама бежала вот из такой семьи, где жила губительная атмосфера недоверия и алчности. Если бы ей сейчас предложили вернуться в ту, свою прошлую, жизнь, она бы ни за какие деньги мира бы не согласилась.

Светлана до сих пор помнит свое растерянное состояние, когда она оказалась одна на вокзале в большом незнакомом городе. Ей так важно было уехать подальше от дома, что она просто купила билет на ближайший поезд до конечной станции. А что делать дальше совершенно не знала, так и стояла, испуганно озираясь на толпы людей, безучастно проходящих мимо нее. Тогда, своим странным поведением, она привлекла внимание полиции.

— Добрый день! Гражданочка, а что вы тут стоите так долго, встречаете кого или потерялись?

— спросил у нее вежливо товарищ полицейский, после того, как представился.

— Здравствуйте, я не знаю, куда мне идти, — честно ответила Светлана.

— Так, пройдемте с нами, расскажите о себе, что там у вас приключилось, вместе решим что с вами дальше делать будем, — предложил ей сотрудник полиции.

— Ну что же вы, Светлана, молчите. Мы вам не сможем помочь, если вы, хотя бы немного, нам о себе и своих проблемах не расскажете. Вы помните, как на вокзале оказались? Сами приехали или вас кто-то привез?

— сыпал вопросами старший по смене полицейский.

Светлана потухшим взглядом рассматривала обстановку, в которой оказалась: сырой, пропахший куревом кабинет, на стенах облупившаяся местами голубая краска, мебель явно советского периода, изрядно попорченная и поскрипывающая при малейшем движении, грязная лампа над головой, в которой роились толпы мух.

«Как же я до такого дожила», — подумала Светлана.

Она будто бы не замечала полицейских, которые с явным любопытством рассматривали незнакомку. Проверив ее документы, они еще больше удивились. Приехала она в их глушь из Санкт-Петербурга, выглядела она очень достойно: дорогая одежда, макияж, прическа, — все выдавало в ней девушку из обеспеченной семьи. А вот, что же она забыл в их провинциальном маленьком городишке, было совершенно не понятно.

— Светлана, если вы нам так ничего и не скажете, то мы вынуждены будем сообщить по месту вашей регистрации, чтобы вас могли забрать родные. Вероятно, вам требуется помощь, — сказал старший по смене полицейский.

— Нет, только не надо родным ничего говорить, я от них как раз и уехала. Пожалуйста, только не им!

— взмолилась Светлана, словно очнувшись от своих дум.

— Так, Светлана, что же вы такое натворили, что так испугались встречи с родными?

— поинтересовался полицейский.

— Я сбежала со своей свадьбы, — выдавила Светлана и начала рыдать.

Мужчины были растеряны таким поведением барышни и не знали, как правильно себя вести. Они молча переглядывались друг с другом, не решаясь обратиться вновь к Светлане.

Светлана не могла остановиться, все напряжение, страх и боль, которые в ней копились последние месяцы, словно цунами прорвались наружу и теперь их просто невозможно было остановить, пока они не сметут все на своем пути и растеряв силы не успокоятся.

Когда всхлипывания барышни стали не такими громкими, один из полицейским рискнул задать вопрос:

— Почему вы выбрали этот город? У вас есть тут знакомые?

— Это был первый попавшийся поезд, я просто купила билет до конечной, я никого здесь не знаю, — ответила девушка и замолчала.

Светлана вдруг отчетливо поняла, насколько отчаянно было ее положение сейчас. Она одна, далеко от дома, среди незнакомых ей людей, которые вероятно, считают ее взбалмошной и истеричной особой, которая сама не знает чего хочет, раз сбежала со свадьбы на первом попавшемся поезде. А главное денег у нее с собой хватит от силы на месяц жизни…

— Так, барышня, я не стану лезть в ваши амурные дела и выяснять, что вы там с женихом не поделили, меня это, собственно говоря, не касается. Документы мы ваши проверили, все в порядке, поэтому можете быть свободны, — сказал старший по смене полицейский и вернул Светлане паспорт.

Светлана машинально взяла из рук полицейского паспорт, встала с места, но не решалась уйти. Так и стояла посреди комнаты, глядя поочередно на мужчин. Она впервые в жизни оказалась в ситуации, когда рядом нет человека, который бы принял за нее решение и не сказал, что делать дальше. Ей было девятнадцать, а она до сих пор в своей семье не имела права голоса и права выбора. Все решения принимались за нее, ей оставалось лишь исполнять. В случае несогласия или неповиновения, ее могла ждать лишь гневная реакция старших членов семьи. Ее ругали, запугивали, оставляли без еды, заставляли без отдыха заучивать стихи наизусть и т. д.

А сейчас она одна и должна принять решение. Как же это сделать… Когда она бежала без оглядки из здания загса, она не думала о последствиях, страх стать женой столь ненавистного ей человека придал ей сил. Но состояние аффекта прошло и пришло смятение и сомнения.

В голове шумело, мысли путались, будто кто-то вытряхнул из неё всё привычное и оставил лишь пустоту и глухой страх.

Куда идти? Что делать? Кем быть?

Раньше эти вопросы за неё решали другие. Отец. Мать. Будущий муж. Даже расписание её жизни было кем-то утверждено заранее. А теперь — тишина. Оглушающая, липкая тишина, в которой не за что зацепиться.

Ей казалось, что если она сделает шаг за порог этого кабинета, то просто исчезнет. Растворится в этом незнакомом городе, как пыль в воздухе. Никто не будет ждать. Никто не спросит, поела ли она, где ночует, жива ли вообще.

Сердце колотилось так, что становилось больно дышать. Светлана вдруг остро поняла: она не боится одиночества. Она боится свободы. Боится самой необходимости выбирать — потому что никогда раньше этого не делала.

Один из полицейских — тот самый, что всё это время молчал и лишь изредка поглядывал на девушку — вдруг почувствовал, как что-то внутри неприятно сжалось. Он видел перед собой не взбалмошную беглянку и не «богатенькую дурочку», как мелькнула сначала мысль, а перепуганного ребёнка, которого внезапно выпустили в мир без инструкции и защиты.

Он вспомнил свою бабушку. Старый дом на окраине города. Запах лекарств, тёплого молока и печёных яблок. Её медленные шаги и бесконечные разговоры о том, что «одной, конечно, можно, но трудно».

— Подождите, — сказал он неожиданно для себя, когда Светлана уже почти дотянулась до дверной ручки.

Она обернулась. В глазах — немой вопрос и отчаянная надежда, от которой у него внутри защемило ещё сильнее.

— У меня…

— он замялся, подбирая слова, — у меня бабушка живёт одна. Ей помощь нужна: по дому, в магазин сходить, лекарства напомнить. Женщина она добрая. Комнату сдавать как раз думала, денег ей не хватает на уход…

Он порылся в ящике стола, достал листок и быстро, почти неловко, написал адрес.

— Это недалеко. Город маленький. Если хотите… можете к ней обратиться. Скажете, что от меня.

Светлана взяла бумажку дрожащими пальцами. Это был не просто адрес — это была тонкая, хрупкая ниточка, за которую можно было ухватиться, чтобы не упасть.

— Спасибо…

— прошептала она, и это «спасибо» было больше похоже на признание в спасении, чем на вежливость.

Она вышла из кабинета, прижимая листок к груди, будто боялась, что его могут отнять или он исчезнет сам.

А полицейский ещё долго сидел, глядя в облупившуюся стену, и думал о том, как иногда одна маленькая человеческая слабость важнее любых инструкций.

Полицейского звали Сергей. Молодой ещё, недавно из училища, с той неистёртой совестью, которую служба обычно стачивает за первые год-два. Он смотрел на эту странную женщину — взрослую, ухоженную, в дорогом пальто, и с глазами потерявшегося ребёнка — и понимал, что по инструкции должен передать её дежурному, оформить, выяснить, не в розыске ли, позвонить родственникам. А родственники — он уже чувствовал это нутром — были как раз тем, от чего она бежала.

— Слушайте, — сказал он наконец, понизив голос.

— Идти вам некуда, это я уже понял. В гостиницу с такими глазами нельзя — там паспорт, там засветитесь. А вы ведь не хотите, чтобы вас нашли.

Светлана молча кивнула. Впервые за этот день кто-то понял её без объяснений.

— Есть у меня одна знакомая, — продолжил он, что-то решая про себя.

— Бабушка. Чудна́я, строгая, но… человек. Бывшая судья. Она иногда берёт к себе таких вот. Заблудившихся. Я ей позвоню. Если согласится — поживёте у неё, осмотритесь, в себя придёте. А там видно будет.

Он не сказал ей, что Анна Петровна когда-то вытащила его самого — мальчишку из неблагополучной семьи, которого вели по наклонной, — и что половину того, что в нём осталось человеческого, вложила в него именно она. Не сказал, что звонит ей не из служебного долга, а потому что знает: она единственная, кто не пройдёт мимо. Просто снял трубку.

Разговор был коротким. Светлана слышала только его часть — «да… да, на вокзале… нет, не пьяная, в беде… я чувствую, что нормальная… хорошо… спасибо вам».

Он положил трубку и улыбнулся — устало, но по-настоящему.

— Записывайте адрес. Ждёт.

Так у Светланы появилось направление. Не цель ещё — какие там цели у человека, который сутки назад не знал, доживёт ли до утра, — а просто точка на карте чужого города, куда можно было идти. И она пошла. Потому что больше идти было некуда, а оставаться на месте — страшнее всего.

Город провожал её равнодушно. Светлана шла по незнакомым улицам, сжимая бумажку с адресом, и впервые за много лет чувствовала странное, пугающее, кружащее голову — она шла туда, куда решила сама. Пусть решение подсказал чужой человек. Но шаг делала она. И этот шаг отзывался в ней так непривычно, что хотелось то ли плакать, то ли смеяться.

К дому она вышла уже в сумерках.

АННА ПЕТРОВНА

Дом оказался именно таким, каким его рисовало воображение человека, нуждающегося в укрытии. Старый, деревянный, слегка перекошенный, с облупившейся краской на ставнях и крыльцом, которое тихо скрипнуло под ногой Светланы, будто предупреждая: я живой, будь осторожна.

Она долго стояла у калитки. Адрес на бумажке уже был выучен наизусть, но рука всё равно дрожала, когда она ещё раз развернула листок и сверилась.

А если она не откроет? А если прогонит? А если спросит слишком много?

Светлана вдруг поймала себя на том, что снова ждёт чьего-то разрешения — мысленного кивка, знака, команды: можно. И только когда в груди стало невыносимо тесно, она решилась.

Калитка открылась легко. Двор был ухоженный, но простой: аккуратные грядки, старые яблони, лавочка у стены дома. Всё здесь говорило о времени — не спешащем, нетребовательном, спокойном.

Дверь ей открыли не сразу. Послышались медленные шаги, шарканье, затем щёлкнул замок.

— Кто там?

— голос был негромкий, хрипловатый, но живой.

— Здравствуйте…

— Светлана сглотнула.

— Я… меня к вам направили. От… от внука. Он сказал, вы помощь ищете.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилось лицо пожилой женщины. Морщины были глубокими, но глаза — удивительно ясными и цепкими.

— От Сашки, значит, — сказала она не спрашивая.

— Проходи. На улице стоять — простыть недолго.

Так просто. Без допроса. Без подозрений.

Светлана вошла, и дверь за её спиной закрылась с глухим, почти окончательным звуком. Но вместо паники пришло странное облегчение — будто её впустили не только в дом, но и в паузу между прошлым и будущим.

Внутри пахло травами, старой мебелью и чем-то тёплым, домашним. В комнате стояла кровать с аккуратно сложенным покрывалом, старый комод, фотографии на стенах — чужие лица, но не пугающие. Жизнь, прожитая до неё, и продолжающаяся независимо от неё.

— Я Анна Петровна, — сказала женщина, присаживаясь.

— А ты?

— Светлана.

— Молоденькая…

— Анна Петровна внимательно посмотрела на неё.

— И глаза у тебя не городские, знаешь. Такие бывают у тех, кто долго терпел.

Светлана вздрогнула. Словно её тихо, но точно назвали по имени, которое она сама себе боялась дать.

— Не бойся, — добавила старушка, будто уловив её реакцию.

— Я не лезу в душу. Захочешь — расскажешь. Не захочешь — и не надо. Мне помощь нужна, а не исповедь.

Она помолчала и вдруг добавила:

— Жить можешь тут. Комната маленькая, но тёплая. Деньгами — сколько сможешь. Не сможешь — тоже переживём. Главное — чтобы по-человечески.

Светлана почувствовала, как внутри что-то тихо ломается. Не больно — наоборот, будто отпускает.

— Я… я буду стараться, — прошептала она.

— Вот и хорошо, — кивнула Анна Петровна.

— А теперь раздевайся. Чай пить будем. С дороги человек сначала чай пьёт, а потом уже решает, кем он дальше станет.

Светлана впервые за долгие месяцы позволила себе просто сесть. Не быть удобной. Не быть правильной. Просто быть.

И пока за окном медленно темнело, а в старом чайнике закипала вода, она ещё не знала, что именно в этом доме — тихом, скрипучем, несовершенном — начнётся её настоящая взрослая жизнь.

Жизнь в доме Анны Петровны оказалась удивительно простой. Настолько простой, что в первые дни Светлане казалось — она делает что-то не так, что за этой тишиной обязательно последует окрик, недовольство, проверка. Но ничего не происходило.

Утро начиналось с тихого звона будильника и скрипа половиц. Анна Петровна вставала рано, медленно, с паузами — будто прислушиваясь к телу, договариваясь с ним. Светлана поначалу вскакивала от каждого шороха, боясь проспать, не успеть, разочаровать. Но старушка лишь усмехалась:

— Ты не на службу пришла, девочка. Дом — он терпеливый.

Светлана мыла полы, варила кашу, ходила в аптеку, аккуратно раскладывала таблетки по дням недели. Ничего сложного. Никаких подвигов. Но с каждым таким днём внутри появлялось странное, почти забытое чувство — её ждали. Не как функцию, не как обязанность, а просто потому, что она есть.

Анна Петровна часто сидела у окна, завернувшись в старый шерстяной плед, и наблюдала за двором. Иногда она просила

Светлану почитать вслух — газету, старую книгу, письма, которые приходили всё реже.

— Голос у тебя спокойный, — как-то сказала она.

— С таким не страшно жить.

Эта фраза долго потом звучала в Светлане эхом.

Однажды вечером, когда дождь монотонно стучал по крыше, а чай уже второй раз остыл на столе, Анна Петровна вдруг заговорила сама — без повода, будто пришло время.

— Я ведь судьёй была, — сказала она буднично, словно речь шла о работе в магазине.

Светлана удивлённо подняла голову.

— Судьёй?

— переспросила она.

— Ага. Почти тридцать лет. Районный суд, потом областной. Людей разных повидала…

— Анна Петровна усмехнулась.

— И хороших, и таких, от которых мороз по коже.

Она замолчала, словно перебирая в памяти лица.

— Думаешь, судья — это про закон?

— продолжила она.

— Нет, девочка. Это про выбор. Каждый день. Иногда между плохим и ещё худшим. Иногда — между буквой и человеком.

Светлана слушала, затаив дыхание. Впервые рядом с ней был взрослый, который не поучал, не давил авторитетом, а просто делился прожитым.

— Я женщин много видела, — сказала Анна Петровна.

— Сломанных. Запуганных. Таких, что слова боялись сказать без разрешения. Некоторые возвращались к тем, от кого сбегали. Потому что свобода — она страшнее клетки, если не знаешь, что с ней делать.

Светлана почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— А вы… вы не жалели?

— тихо спросила она.

— О решениях?

Анна Петровна долго молчала, глядя в окно.

— Жалела, — честно ответила она.

— Но знаешь, что я поняла? Ошибки — это тоже жизнь. А вот когда за тебя живут — это уже не жизнь вовсе.

Она повернулась к Светлане и внимательно посмотрела ей в глаза.

— Ты сейчас учишься простому, но самому трудному — быть собой. Без оправданий. Без разрешений.

В ту ночь Светлана долго не могла уснуть. Она лежала в своей маленькой комнате и вдруг ясно осознала: впервые в жизни её существование не нужно было заслуживать. Она была полезной не потому, что должна, а потому что могла.

И в этом доме, где пахло лекарствами, чаем и старым деревом, она начала осторожно верить — жизнь может быть не наказанием, а процессом. Медленным. Человечным. Настоящим.

В тот день Анна Петровна с утра была необычно молчалива. Она почти не притронулась к завтраку, несколько раз забывала, о чём говорила, и всё чаще прижимала ладонь к груди, словно проверяя — на месте ли сердце.

— Давление, — отмахнулась она, когда Светлана осторожно предложила вызвать врача.

— Погода скачет, вот и оно скачет.

Но к обеду лицо у неё побледнело, дыхание стало поверхностным, а движения — резкими и неуверенными. Тоном, которого сама от себя не ожидала, Светлана сказала:

— Я вызываю скорую.

Анна Петровна не спорила.

Фельдшер и врач приехали быстро. Женщина-врач, сосредоточенная и спокойная, ловко надела манжету тонометра, задала несколько вопросов, мельком взглянула на документы.

И вдруг замерла.

— Анна Петровна…

— медленно произнесла она.

— Вы… та самая?

Старушка прищурилась, вглядываясь в лицо женщины.

— Бывает, — сухо ответила она.

— Смотря кто спрашивает.

Врач сглотнула.

— Вы судили дело моего сына. Много лет назад. Виталий…

— голос её дрогнул.

— Вы тогда… вы его спасли.

В комнате стало тихо. Светлана отступила к стене, стараясь быть незаметной.

— Я тогда была молодая, глупая, — продолжила врач.

— Все говорили: «Посадят». Уже считали его виновным. А вы… вы единственная увидели в нём человека.

Она быстро вытерла глаза тыльной стороной перчатки и взяла себя в руки.

— Если бы не вы… он бы не вышел. А сейчас он живёт. Работает. Семья у него.

Анна Петровна ничего не ответила. Только слегка кивнула.

После укола давление начало снижаться. Скорая уехала так же быстро, как и появилась, оставив после себя запах лекарств и ощущение чего-то важного, но ещё не до конца понятого.

Светлана молчала до тех пор, пока Анна Петровна не попросила налить чаю.

— Ты хочешь знать, да?

— спросила она, не глядя.

— Если можно…

— тихо ответила Светлана.

Анна Петровна долго держала чашку в руках, словно собираясь с мыслями.

— Виталик был обычный парень. Рабочая семья, отец — слесарь, мать — санитарка. Ничего особенного. В тот вечер он напился с друзьями. Глупо, по-молодости.

Она сделала паузу.

— А потом случилось преступление. Девушку изнасиловали. Группой. А виновным сделали его.

Светлана почувствовала, как сжались пальцы.

— Он ничего не помнил, — продолжила Анна Петровна.

— Был настолько пьян, что даже времени не понимал. А настоящие виновники… дети очень влиятельных людей.

Она усмехнулась — без радости.

— Девушку запугали. Деньги дали. И она ткнула пальцем в самого удобного. В того, за кого некому было заступиться.

— Но… доказательства?

— прошептала Светлана.

— Были, — кивнула Анна Петровна.

— Именно поэтому я и не закрыла дело быстро, как от меня ждали. Я настояла на повторных экспертизах. На проверке лаборатории. На полиграфе для сотрудников.

Она посмотрела прямо на Светлану.

— Биоматериал подменили. В тот же день. Аккуратно. Почти идеально. Но не учли мелочи. А мелочи — это всё, что у правды есть.

Светлана слушала, затаив дыхание.