Огненный царь

Болезнь Александра

Было шестьсот тысяч, и шли они, и дрожала земля. И царь царей наслаждался этим. И верил он, что пройдут они так же через врагов его, и наступит так конец тех проклятых…

Ночью Дарий вскочил от приснившегося ему сна. И приснилось ему, что македонская фаланга вся объята огнем, и что Александр прислуживает ему, а на Александре та самая стола, которую он, Дарий, носил, еще будучи царским гонцом; потом Александр вошел в храм Бела и исчез. И царь царей поверил, что этот огонь уничтожит фалангу.

– Есть новости?

– Есть. Искандер заболел.

– И что же?

– Неизвестная была болезнь царя… переутомление… простуда после купанья в ледяной воде реки Кидна. Никто из врачей не решался лечить Александра, считая, что опасность слишком велика и что ее нельзя одолеть никаким лекарством; а в случае неудачи врачи боялись навлечь на себя обвинения и гнев македонян.

– Неужели умер!!! Хвала…

– Один только Филипп, акарнанец, видя тяжелое состояние больного, разделил опасность с Александром. Он приготовил лекарство и убедил царя выпить его, если он желает восстановить свои силы для продолжения войны. В это самое время находившийся в лагере македонян Парменион послал царю письмо, советуя ему остерегаться Филиппа, так как Дарий будто бы посулил врачу большие подарки и руку своей дочери и тем склонил его к убийству Александра. Царь прочитал письмо и, не показав его никому из друзей, положил себе под подушку. В установленный час Филипп в сопровождении друзей царя вошел к нему, неся чашу с лекарством. Александр передал ему письмо, а сам без колебаний взял у него из рук лекарство. Это было удивительное, достойное созерцания зрелище. В то время как Филипп читал письмо, Александр пил лекарство, затем оба одновременно взглянули друг на друга, но несходно было их поведение: на ясном, открытом лице Александра отражалось благоволение и доверие к Филиппу, между тем как врач, возмущенный клеветой, то воздымал руки к небу и призывал богов в свидетели, то, бросаясь к ложу царя, умолял его мужаться и доверять ему. Лекарство сначала очень сильно подействовало на Александра и как бы загнало вглубь его телесные силы: утратив дар речи, больной впал в беспамятство и едва подавал признаки жизни. Вскоре, однако, Александр был приведен Филиппом в чувство, быстро окреп и, наконец, появился перед македонянами, уныние которых не прекращалось, пока они не увидели царя.

– Нужно обратить внимание на это.

– На что?

– Холодная вода. Видимо, холод… Я еще подумаю…

Победитель

У Дария находился бежавший со своей родины македонянин по имени Аминт, хорошо знавший Александра.

Видя, что Дарий намеревается идти на Александра узкими горными проходами, Аминт посоветовал персидскому царю оставаться на месте, чтобы дать сражение на широких, открытых равнинах и использовать свое значительное численное превосходство.

Дарий ответил, что боится, как бы Александр от него не убежал.

«Этого, царь, – сказал Аминт, – ты можешь не опасаться. Александр обязательно пойдет против тебя и, наверно, уже идет». Однако Аминт не сумел убедить царя.

Ночью оба войска разминулись, и каждое тотчас повернуло назад. Александр спешил захватить персов в горных проходах, а Дарий стремился вывести свою армию из теснин и вернуться в прежний лагерь. Он уже осознал, что совершил ошибку, вступив в эту сильно пересеченную местность, зажатую между морем и горами, разделенную посередине рекой Пинаром и неудобную для конницы, но очень выгодную для действий малочисленных сил врага. Отличную позицию Александру предоставил противник, но победу ему обеспечило искусное командование, а не слепое счастье.

Несмотря на то, что его силы значительно уступали численностью силам варваров, Александр не дал себя окружить, напротив, обойдя своим правым крылом левое крыло вражеского войска, он ударил персам во фланг и обратил стоявших против него варваров в бегство. Сражаясь в первых рядах, Александр был ранен мечом в бедро самим Дарием, ибо дело дошло до рукопашной схватки между ними.

Он видел… видел его… мелькнули мечи… кинжалы…

Был ли это царь… или кто другой…

… был ранен в бедро кинжалом, но ранение не было опасным.

Александр одержал блестящую победу, уничтожил более ста десяти тысяч врагов, но не смог захватить Дария, который, спасаясь бегством, опередил его на четыре или пять стадиев. Во время погони Александру удалось захватить колесницу и лук царя.

После погони он обнаружил, что македоняне грабят лагерь варваров, вынося оттуда всякого рода ценности, которых было огромное множество, несмотря на то, что большую часть обоза персы оставили в Дамаске и пришли к месту битвы налегке. Воины предназначили для Александра наполненную драгоценностями палатку Дария со множеством прислуги и богатой утварью.

Александр тотчас снял доспехи и направившись в купальню, сказал: «Пойдем, смоем пот битвы в купальне Дария!» «Не Дария, а Александра! – воскликнул один из гетайров. – Ведь собственность побежденных должна не только принадлежать победителям, но и называться по их имени».

Когда Александр увидел всякого рода сосуды – кувшины, тазы, флаконы для притираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он услышал удивительный запах душистых трав и других благовоний, когда, наконец, он прошел в палатку, изумлявшую своими размерами, высотой, убранством лож и столов, – царь посмотрел на своих друзей и сказал: «Вот это, по-видимому, и значит царствовать!»

– Александр, взятые в плен мать, жена и две незамужние дочери Дария, увидев его колесницу и лук, зарыдали и стали бить себя в грудь, полагая, что царь погиб.

Долгое время Александр молчал: несчастья семьи Дария волновали его больше, чем собственная судьба. Наконец, он отправил Леонната:

– Сообщи женщинам, что Дарий жив, а им нечего бояться Александра – войну он ведет только с Дарием, им же будет предоставлено все то, чем они пользовались прежде, когда еще правил Дарий.

– Александр средства на содержание семьи Дария даже увеличил.

– Однако… этим женщинам, оказавшимся у него в плену, не пришлось ни слышать, ни опасаться, ни ждать ничего такого, что могло бы их опозорить. Никто не имеет доступа к ним, не видел их, и они ведут такую жизнь, словно находятся не во вражеском лагере, а в девичьем покое.

– Жена Дария, самая красивая из всех цариц, точно так же как и Дарий был самым красивым и рослым среди мужчин; дочери же их похожи на родителей.

– Александр не тронул пленниц; вообще до своей женитьбы он не знал, кроме Барсины, ни одной женщины.

Барсина… Барсина, старшая дочь самого Дария, взятая в плен в Дамаске и ставшая любовницей Александра. Говорят, Александр последовал совету Пармениона, предложившему ему сблизиться с этой красивой и благородной женщиной.

– Не тронул дочерей Дария… кроме Барсины…

Покорная… безразличная… а какая она должна быть… мерный ритм усыплял… укачивал… голова Барсины двигалась… вперед-назад… вперед-назад… он уснул на ней… она боялась пошелохнуться… проснувшись, он автоматически продолжил движение… каккая она безразличная… никакая…

Зачем ему эти победы, если он не знает, что потом делать с добычей-

Нет победы ему нужны ради самих побед…

Честно говоря, понять его невозможно…

Никто его не понимает: ни персы, ни гетайры, ни царица, ни Барсина… может, он и в самом деле сын Зевса… но сам-то Зевс никого не пропустил… никого… чей же он сын… А Олимпиас… эта колдунья… куда до нее Медее…

Глядя на других красивых и статных пленниц, Александр сказал: – Вид персиянок мучителен для глаз.

– Царь не обращает на них никакого внимания, как будто они не живые женщины, а безжизненные статуи.

– Филоксен, командовавший войском, стоявшим на берегу моря, написал Александру, что у него находится некий тарентинец Феодор, желающий продать двух мальчиков замечательной красоты, и осведомлялся у царя, не хочет ли он их купить. Александр был крайне возмущен письмом и не раз жаловался друзьям, спрашивая, неужели Филоксен так плохо думает о нем, что предлагает ему эту мерзость. Самого Филоксена он жестоко изругал в письме и велел ему прогнать прочь Феодора вместе с его товаром. Не менее резко выбранил он и Гагнона, который написал, что собирается купить и привезти ему знаменитого в Коринфе мальчика Кробила.

– Узнав, что два македонянина, служившие под началом Пармениона, – Дамон и Тимофей, обесчестили жен каких-то наемников, царь письменно приказал Пармениону в случае, если это будет доказано, убить их, как диких зверей. В том же письме царь пишет о себе дословно следующее: «Никто не сможет сказать, что я видел жену Дария, желал ее увидеть или хотя бы прислушивался к тем, кто рассказывал мне о ее красоте».

– Александр говорит, что сон и близость с женщиной более всего другого заставляют его ощущать себя смертным, так как утомление и сладострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой природы.

– Александр отличается также крайней воздержанностью в пище.

«Мой воспитатель, – сказал он, – имел обыкновение обшаривать мою постель и одежду, разыскивая, не спрятала ли мне туда мать какого-нибудь лакомства или чего-нибудь сверх положенного».

И к вину Александр привержен меньше, чем это обычно считают; думают же так потому, что он долго засиживался за пиршественным столом. Но в действительности Александр больше разговаривал, чем пил, и каждый кубок сопровождал длинной речью. Да и пировал он только тогда, когда у него было много свободного времени.

Если же доходило до дела, Александра не могли удержать, как это не раз бывало с другими полководцами, ни вино, ни сон, ни развлечения, ни женщины, ни занимательные зрелища.

– Встав, он прежде всего приносит жертвы богам, а сразу после этого завтракает сидя; день он проводит в охоте, разбирает судебные дела, отдает распоряжения по войску или читает. Во время похода, если не надо торопиться, Александр упражняется в стрельбе из лука или выскакивает на ходу из движущейся колесницы и снова вскакивает в нее.

Уже поздно и темно, когда Александр, возлегая на ложе, приступает к обеду. Во время трапезы царь проявлял удивительную заботливость о сотрапезниках и внимательно наблюдает, чтобы никто не был обижен или обделен. Из-за своей разговорчивости царь много времени проводит за вином.

– В остальное время Александр самый обходительный из всех царей и умеет всех расположить к себе, но за пиршественным столом его хвастливость становится тягостной. Он сам безудержно хвастается и жадно прислушивается к словам льстецов, ставя тем самым в затруднительное положение некоторых из присутствовавших гостей, которым не хотелось ни соревноваться с льстецами, ни отставать от них в восхвалении Александра: первое казалось позорным, а второе – чреватым опасностями.

– После пира Александр совершает омовение и спит нередко до полудня, а иногда проводит в постели весь последующий день.

Как же он опустошен… нечеловеческая усталость… весь в шрамах… а что же еще ему остается, как не говорить чистую правду… чем это он мог похвастать таким, чего бы он не совершил на самом деле…

– Александр равнодушен к лакомствам и изысканным блюдам: часто, когда ему привозили с побережья редчайшие фрукты или рыбу, он все раздаривает друзьям, ничего не оставляя себе.

Однако обеды, которые устраивает Александр, всегда великолепны, и расходы на них росли вместе с его успехами, пока не достигли десяти тысяч драхм. Больше этого царь сам никогда не расходовал и не разрешал тратить тем, кто принимал его у себя.

– После битвы при Иссе Александр послал войска в Дамаск и захватил деньги, пожитки, жен и детей персов. Большая часть добычи досталась фессалийским всадникам, особо отличившимся в битве: Александр намеренно послал в Дамаск именно их, желая дать им возможность обогатиться. Остальное войско Александра также имело все в изобилии. Македоняне тогда впервые научились ценить золото, серебро, женщин, вкусили прелесть варварского образа жизни и, точно псы, почуявшие след, торопились разыскать и захватить все богатства персов.

Сны

Вся Финикия покорилась – за исключением Тира. Александр осаждал Тир в течение семи месяцев: он насыпал валы, соорудил военные машины и запер город со стороны моря флотом в двести триер. Во время осады Александр увидел во сне, что Геракл протягивает ему со стены руку и зовет его к себе.

Тода же многим жителям Тира приснилось, будто Аполлон сказал, что он перейдет к Александру, так как ему не нравится то, что происходит в городе.

И, словно человека, пойманного с поличным при попытке перебежать к врагу, тирийцы опутали огромную статую бога веревками и пригвоздили ее к цоколю, обзывая Аполлона «александристом».

– А-лек-сандрист! – А-лек-сандрист! – А-лек-сандрист!

– Тир обречен. Они сошли с ума.

– Александру приснился еще один сон: он увидел сатира, который издалека заигрывал с ним, но увертывался и убегал, когда царь пытался его схватить, и дал себя поймать лишь после долгой погони и уговоров.

– Прорицатели убедительно истолковали этот сон, разделив слово «сатир» на две части: «Са» [твой] и «Тир».

Окончание осады Тира.

– После многочисленных сражений Александр основным своим силам предоставил отдых, но, чтобы не давать покоя врагу, посылал небольшие отряды к городским стенам. В эти дни прорицатель Аристандр заклал жертву и, рассмотрев внутренности, смело объявил присутствовавшим, что город непременно будет взят еще в этом месяце.

Слова предсказателя были встречены смехом – шел последний день месяца. Увидев, что прорицатель оказался в затруднительном положении, Александр, который всегда покровительствовал гаданиям, приказал считать этот день не тридцатым, а двадцать восьмым. Затем, приказав протрубить сигнал, он начал штурмовать стены Тира более решительно, чем первоначально намеревался. Атака была столь ожесточенной, что даже оставленные в лагере не усидели на месте и бросились на помощь. Тирийцы прекратили сопротивление, и город был взят в тот же самый день.

Значительную часть захваченной здесь добычи Александр отправил Олимпиас, Клеопатре и друзьям.

Пустыня осталась позади, и царь подошел к храму, жрец Аммона, обратившись к Александру, сказал ему, что бог Аммон приветствует его как своего сына. Царь спросил, не избег ли наказания кто-либо из убийц его отца. Но жрец запретил Александру кощунствовать и сказал, что отец его – не из числа смертных. Тогда царь изменил форму вопроса и осведомился, все ли убийцы Филиппа понесли наказание, а затем спросил о себе, будет ли ему дано стать властителем всех людей. Бог ответил, что это будет ему дано, и что Филипп отомщен полностью. Царь принес богу великолепные дары, а людям роздал деньги.

– Сам же Александр в письме к матери говорит, что он получил некие тайные предсказания, о которых по возвращении расскажет ей одной.

О чем он хочет сказать ей… что еще он узнал… как будто ему и так недостаточно знания… одноглазый накормил его так, что народы задрожали…

Она вздрогнула… что ей дано… когда-то по закону Эпира, несовершеннолетние дети не могли стать царями… Дядя… Арриба… Арибба, дядя Мирталы и Александра…

…делить царство с детьми умершего брата-царя… он решил сохранить для себя престол…

… она когда-то была царской дочерью…

– Жрец, желая дружески приветствовать Александра, обратился к нему: «О пайдион!» («О, дитя!»), но из-за своего варварского произношения выговорил «с» вместо «н», так что получилось «О пайдиос!» («О, сын Зевса!»).

– Александру пришлась по душе эта оговорка!

– Бог назвал его сыном Зевса.

– Ничего смешного. Не всем удавалось даже представить, что сделал Александр.

Недавно я слушал в Египте Псаммона; из всего им сказанного больше всего мне понравилась мысль о том, что всеми людьми управляет Бог. Ибо руководящее начало в каждом человеке – Божественного происхождения. Философ так считает… Сам же я думаю, что Бог – это общий отец всех людей, но что он особо приближает к себе лучших из них.

– Говорят, что Александр держит себя по отношению к варварам очень гордо – так, словно совершенно убежден, что он происходит от богов и сын бога; с эллинами же он ведет себя сдержаннее и менее настойчиво требует, чтобы его признавали богом.

– Говорят… говорите вы тоже…

– В письме к афинянам по поводу Самоса он пишет: «Я бы не отдал вам этот свободный и прославленный город, но уж владейте им, раз вы получили его от того, кто был тогда вашим властелином и назывался моим отцом». При этом он имел в виду Филиппа.

Несчастный человек… без родины… без отца… мать же… кто бы мог подумать…

– Александр очень возмущался тем, что Олимпиас в его отсутствие жестоко расправилась с Клеопатрой.

– Какой Клеопатрой? Которой?

– Последняя жена Филиппа. Племянница Аттала.

– А… Да-да. Конечно. Как могло быть иначе. После смерти Филиппа. Аттал должен был беречь царя, как зеницу ока. Тот, впрочем, не сберег и собственное око…

Не только себя, но и часть себя.

– Вы знаете, что сказал раненный Александр? А… Он… раненный стрелой и испытывая жестокие страдания, Александр сказал: «Это, друзья, течет кровь, а не Влага, какая струится у жителей неба счастливых!

– Смейтесь, сколько хотите… Однажды, когда раздался сильный удар грома, и все испугались, присутствовавший при этом софист Анаксарх обратился к Александру: «Ты ведь не можешь сделать ничего похожего, сын Зевса?» «И не хочу. Зачем мне внушать ужас своим друзьям, как ты это советуешь? – ответил Александр смеясь. – Тебе ведь не нравится мой обед потому, что ты видишь на столах рыб, а не головы сатрапов».

– В самом деле, говорят, что, увидев рыбешек, присланных царем Гефестиону, Анаксарх сказал нечто подобное, желая высмеять тех, кто, подвергая себя опасностям, ценой великих усилий добивается славы, но в наслаждениях и удовольствиях мало или почти совсем не отличается от обыкновенных людей.

– Из всего сказанного ясно, что Александр сам не верил в свое божественное происхождение и не чванился им, но лишь пользовался этим вымыслом для того, чтобы порабощать других.

– Но он очень странный… Ликон Скарфийский, со славою игравший на сцене, добавил к своей роли в какой-то комедии строку, в которой заключалась просьба о десяти талантах. Александр засмеялся и подарил их актеру.

Гибель империи

– Вот последние новости. Дарий прислал своих друзей с письмом к македонскому царю, предлагая Александру десять тысяч талантов выкупа за пленных, все земли по эту сторону Евфрата, одну из дочерей в жены, а также свою дружбу и союз. Когда Александр сообщил об этом предложении приближенным, Парменион сказал: «Будь я Александром, я принял бы эти условия». «Клянусь Зевсом, я сделал бы так же, – воскликнул Александр, – будь я Парменионом!» Дарию же Александр написал, что тот может рассчитывать на самый радушный прием, если явится к македонянам; в противном случае, он сам пойдет на персидского царя.

– Кто бы сомневался…

– Когда жена Дария умерла родами, Александр не скрывал своего огорчения и приказал похоронить царицу со всей пышностью, не жалея никаких расходов. Тирей, один из евнухов, которые были захвачены вместе с персидскими женщинами, бежал из македонского лагеря и, проделав долгий путь верхом, добрался до Дария, чтобы сообщить ему о смерти жены. Громко зарыдав, царь стал бить себя по голове и воскликнул: «О, злой рок персов! Жена и сестра царя живой попала в руки врага, а скончавшись, была лишена царского погребения!» «Но, царь, – перебил его евнух, – что касается похорон и подобающих царице почестей, у тебя нет оснований жаловаться на злую судьбу персов. Ни госпоже моей Статире, пока она была жива, ни твоей матери, ни дочерям не пришлось ни в чем нуждаться. Они пользовались всеми теми благами и преимуществами, что и прежде, за исключением только возможности видеть исходящий от тебя свет, который, по воле владыки Оромазда, вновь воссияет в былом блеске. Когда же Статира умерла, не было таких почестей, которых бы ей не воздали, и даже враги оплакивали ее. Ведь Александр столь же милостив к побежденным, сколь страшен в битве».

После того, как Дарий выслушал этот рассказ, волнение и скорбь вызвали у него чудовищное подозрение, и, отведя евнуха подальше в глубь палатки, он сказал: «Если ты сам, подобно военному счастью персов, не перешел на сторону македонян и по-прежнему считаешь меня, Дария, своим господином, заклинаю тебя великим светом Митры и правой рукой твоего царя, скажи мне, не оплакиваю ли я сейчас лишь меньшую из бед, постигших Статиру, и не поразили ли нас еще более жестокие беды, пока она была жива? Не лучше ли было бы для нашей чести, если б в злосчастьях наших столкнулись мы с врагом кровожадным и жестоким? Разве стал бы молодой человек воздавать такие почести жене врага, будь его отношение к ней чистым?» Не успел царь произнести эти слова, как Тирей упал к его ногам, умоляя не обвинять Александра понапрасну и не бесчестить покойную жену и сестру свою. Не следует, говорил он, попав в беду, лишать себя самого большого утешения – сознания, что ты побежден человеком, обладающим сверхчеловеческой природой. Тирей призывал Дария отдать дань восхищения тому, чья скромность в обращении с персидскими женщинами даже превосходит храбрость, проявленную им в столкновении с персидскими мужами. Истинность своих слов евнух подтвердил страшными клятвами.

… роковой час возмездия и великих перемен, когда падет персидская держава, пусть никто, кроме Александра, не воссядет на трон Куроша…

После того как Александр завоевал все земли до Евфрата, он пошел на Дария, двигавшегося ему навстречу с армией, численность которой достигала миллиона.

Вся равнина между Нифатом и горами была освещена огнями варварского войска, из лагеря персов доносился неясный гул, подобный шуму безбрежного моря. Старейшие из приближенных Александра, и в особенности Парменион, были поражены многочисленностью врага и говорили друг другу, что одолеть такое войско в открытом бою было бы слишком трудным делом. Подойдя к царю, только что закончившему жертвоприношения, они посоветовали Александру напасть на врагов ночью, чтобы темнотою было скрыто то, что в предстоящей битве может внушить наибольший страх македонянам.

– Я не краду победу.

Приближенные покинули царя, и Александр прилег отдохнуть в своей палатке; он крепко уснул и не проснулся на рассвете. Удивленные этим полководцы сами отдали первый приказ воинам – приступать к завтраку. Время не позволяло медлить долее, и Парменион, войдя в палатку и встав рядом с ложем Александра, два или три раза окликнул его. Когда Александр проснулся, Парменион спросил, почему он спит сном победителя, хотя впереди у него величайшее сражение. Александр, улыбнувшись, сказал: «А что? Разве ты не считаешь, что мы уже одержали победу, хотя бы потому, что не должны более бродить по этой огромной и пустынной стране, преследуя уклоняющегося от битвы Дария?».