Рёв хищника

Лиам не ответил. Просто смотрел. Ждал.

— Он говорил о ней, — сказал Тим. — Давно.

Он замолчал. Посмотрел в сторону. На стену. На бетон. На что-то, чего Лиам не видел.

Лиам смотрел на него. Долго. Тяжело.

— Где она? — спросил он наконец. Голос — твёрдый. Ровный.

Тим кивнул в сторону. За стену. За камеру.

— Медицинский блок. Вниз по коридору. Три поворота. Налево. Там... лаборатория.

Лиам кивнул. Он уже хотел идти. Но остановился. Посмотрел на Тима. На его запястья. На следы от цепей. На матрас. На клетку.

— Ты можешь идти? — спросил он.

Тим горько усмехнулся. Криво. Без веселья.

— Я уже год не ходил дальше этой комнаты. Ноги... отвыкли.

Лиам шагнул к нему. Протянул руку. Руку, которая дрожала. Руку, которая была в крови. Обычную руку. Слабую. Человеческую.

Тим посмотрел на неё. Долго. Потом — медленно, через силу — поднялся. Опираясь на стену. На Лиама. На что угодно.

Он стоял. Шатался. Но стоял.

— Идём, — сказал Лиам. — У нас мало времени.

Тим кивнул. Он сделал шаг. Потом ещё один. Ноги дрожали. Но он шёл.

Они вышли в коридор. Медленно. Осторожно. Лиам — впереди. Тим — за ним. Держась за стену. За трубы. За что придётся.

— Ты сказал, что пустой, — произнёс Лиам, не оборачиваясь. — Он лишил тебя ядра?

Тим остановился. Посмотрел на него. Долго. Тяжело.

— Ядра нельзя лишить, — произнёс он тихо. — Только силы. Оно же остаётся. Просто... пустое. Как сосуд без воды.

Лиам замер. Сердце пропустило удар.

— То есть... — начал он.

— Твой зверь не умер, — сказал Тим. — Он... спит. Проснется ли... я не знаю. Никто не знает. Это... не изучено. Ты — первый, кто выжил после полного истощения.

Лиам смотрел на него. Молодой. Худой. Шрам на щеке. Сын убийцы. Сын монстра.

— Первый, — повторил Лиам. Голос — ровный. Но внутри — буря. Надежда. Ярость. Страх. — Значит, шанс есть.

Тим кивнул. Медленно. Осторожно.

— Может быть. Если найдёшь способ... вернуть силу. Или... если ядро восстановится само. Но это... долго. Может, месяцы. Может, годы.

Лиам сжал кулаки. Кровь запеклась. Больно. Плевать.

— У нас нет месяцев, — процедил он. — У нас нет лет.

Он посмотрел вглубь коридора. Туда, где — он знал — была она. Медицинский блок. Три поворота. Налево.

— Идём, — бросил он. — Сначала — она. Потом — выход.

Тим молча кивнул. Он не спорил. Не задавал вопросов. Просто шёл. Потому что у него не было выбора. Потому что он тоже хотел выбраться. Потому что он тоже хотел жить.

Они двинулись вглубь коридора. Медленно. Осторожно. Два слабых существа. Один — без зверя. Другой — без надежды. Но оба — живые.

Коридор тянулся в темноту. Трубы под потолком — ржавые, покрытые слоем многолетней грязи. Лампы — тусклые, далёкие, как звёзды в чёрном небе. Капель — где-то в глубине. Кап. Кап. Кап. Ровный, методичный ритм. Как метроном. Как отсчёт времени.

Лиам шёл. Ноги дрожали. Руки горели. Тело кричало. Но он шёл.

Потому что у него был план. Первый шаг — освободиться. Сделано. Второй — найти её. Третий — выбраться.

Он шёл. И где-то глубоко внутри, в самой глубине пустоты, что-то шевельнулось. Едва заметно. Едва слышно. Как далёкий раскат грома. Как первый удар сердца.

Зверь не умер. Зверь спал.

И он ждал.

Коридор тянулся бесконечно. Бетонные стены, покрытые слоем многолетней грязи, давили с обеих сторон. Трубы под потолком — ржавые, покрытые каплями конденсата — тихо гудели, пропуская через себя остатки тепла. Где-то в глубине, за поворотами, всё ещё капала вода. Кап. Кап. Кап. Ровный, методичный ритм, который в тишине подземелья казался громче ударов сердца.

Лиам шёл первым. Медленно, осторожно. Каждый шаг отдавался болью в избитых мышцах, но он заставлял себя не сбавлять темп. Тим держался позади, у стены, периодически касаясь плечом бетона — не для опоры, скорее, чтобы чувствовать границу пространства. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом, но он не жаловался. Просто шёл.

Они миновали первый поворот. Коридор сузился, потолок опустился так низко, что Лиаму пришлось слегка пригнуться. Тим, более низкий, проходил свободно, но всё равно инстинктивно втягивал голову в плечи.

— Давно ты здесь? — спросил Лиам, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, поглощённый бетоном.

Пауза. Тим словно взвешивал, стоит ли отвечать.

— Не знаю, — произнёс он наконец. — Я считал сначала. Потом перестал.

Лиам кивнул. Он понимал. Время в подземелье текло иначе. Как вода сквозь пальцы.

— Гилберт сказал, что он... — Лиам запнулся, подбирая слова. — Что он пытается кого-то... исправить.

Тим тихо хмыкнул. Звук был сухим, без веселья.

— Гилберт много чего говорит, — ответил он. — Он всегда говорит. Это его способ... не чувствовать.

Лиам нахмурился. Что-то в этих словах царапнуло слух. Слишком спокойно. Слишком понимающе. Как будто Тим говорил не о тюремщике, а о старом знакомом.

— Он держит тебя в клетке, — произнёс Лиам ровно. — Это не забота. Это плен.

— Знаю, — согласился Тим. И снова — без эмоций. Без обиды. Просто факт. — Но он не знает, что еще делать. Никто не знает.

Лиам остановился. Обернулся. Посмотрел на Тима. Молодой. Худой. Шрам на щеке. Серые глаза, которые смотрели прямо, без страха. Без надежды. Без ничего.

— Ты говоришь так, будто жалеешь его, — произнёс Лиам.

Тим моргнул. Один раз. Медленно.

— А разве нет? — тихо спросил он. — Он потерял друга. Потом — рассудок. Потом — себя. Он пытается спасти то, что осталось. Даже если это... уже не спасается.

Лиам смотрел на него долгую, тягучую секунду. Лев внутри него не шевельнулся. Слишком слаб. Слишком далеко. Но что-то в этих словах было не так. Что-то, что Лиам не мог ухватить. Слишком правильные слова. Слишком гладкие. Как отрепетированные.

— Идём, — бросил он, отворачиваясь. — У нас мало времени.

Они двинулись дальше. Второй поворот. Коридор снова расширился, выводя их в небольшое помещение — перекрёсток. Три прохода. Один — назад, к цеху. Второй — прямо, в темноту. Третий — налево, к медицинскому блоку.

Лиам остановился, прислушиваясь. Где-то в глубине левого прохода мерцал свет. Тусклый, но живой. И — запах. Антисептик. Металл. Она. Слабый след её запаха. Снег. Мороз. Лаванда.

— Там, — произнёс Тим, кивая на левый проход. — Медицинский блок. Она там.

Лиам посмотрел на него. Слишком быстро. Слишком уверенно.

— Откуда ты знаешь?

Тим пожал плечами. Движение вышло вялым, усталым.

— Я слышал, как её привели. Слышал, как говорила. С Гилбертом. — Он помолчал. — Она... спрашивала о тебе.

Что-то сжалось в груди Лиама.

— Что она говорила?

— Просила не трогать. Обещала помочь. Если тебя отпустят. — Тим снова пожал плечами. — Гилберт не ответил. Он никогда не отвечает. Просто смотрит. И записывает.

Лиам сжал челюсти. Зубы скрипнули. Адель. Его Адель. Торгуется с монстром. Ради него.

— Она всегда так, — тихо произнёс Лиам. Слова сорвались с губ сами собой. — Всё время. Берёт на себя. Даже то, что не должна.

Тим промолчал. Но Лиам заметил, как он чуть склонил голову набок. Как будто изучал. Как будто запоминал.

— Странно, — произнёс Тим после паузы. — Ты говоришь о ней так, будто она — твоя.

Лиам резко обернулся. Жёлтые глаза — тусклые, человеческие — вспыхнули. На секунду. На долю секунды. Но вспыхнули.

— Она и есть моя, — произнёс он. Голос — низкий. Рычащий. Даже без зверя.

Тим смотрел на него. Долго. Потом медленно, очень медленно, улыбнулся. Криво. Горько. Как человек, который понял что-то важное.

— Забавно, — сказал он тихо. — Гилберт говорил, что она — инструмент. Отражение. Что-то, что можно использовать. Но ты... — Он покачал головой. — Ты смотришь на неё иначе. Как будто она — всё еще живая.

— Она и есть живая, — отрезал Лиам.

— Знаю, — кивнул Тим. — Но Гилберт забыл об этом. Давно. Когда отец... когда всё началось. Он смотрит на всех как на детали. Как на функции. Она — детектор. Ты — образец. Я — ошибка. — Он помолчал. — Живых в его уравнении не осталось.

Лиам смотрел на него. Что-то в этих словах было... неправильным. Слишком отстранённым. Слишком аналитическим для человека, который сидел в клетке. Но времени думать не было.

— Идём, — бросил он, шагая в левый проход.

Тим двинулся следом. Медленнее. Ноги дрожали. Но он шёл. Держась за стену. За трубы. За что придётся.

Свет приближался. Антисептик становился гуще. Запах снега — сильнее. Лиам ускорил шаг, насколько позволяли избитые мышцы. С каждым шагом сердце билось чаще. Быстрее. Ярче.

За поворотом показалась дверь. Металлическая. С электронным замком — зелёный огонёк. Открыто.

Лиам толкнул дверь.

Медицинский блок оказался небольшим, но плотно оборудованным. Белые кафельные стены, стерильный свет, столы с инструментами. Мониторы, пищащие ровным ритмом. И — кушетка. В центре. Под яркой лампой.

Адель лежала на кушетке. Бледная. Неподвижная. Глаза закрыты. Руки вытянуты вдоль тела — не привязаны, просто лежат. Слишком неподвижно. Слишком тихо.

Лиам замер на пороге. Зверь внутри не дёрнулся. Ничего не откликнулось.

— Адель.

Он бросился к ней. Ноги подкосились на полпути, он упал на колени рядом с кушеткой, схватил её руку. Холодная. Слишком холодная. Но — пульс. Слабый, но живой. Бьётся под пальцами. Ровно. Медленно.

— Адель, — повторил он. Голос сорвался. — Очнись. Пожалуйста.

Она не двигалась. Ресницы дрогнули — едва заметно — но глаза остались закрытыми. Дыхание было ровным. Слишком ровным. Как у человека в глубоком сне. Или в коме.

Лиам обернулся к Тиму. Тот стоял у двери. Смотрел. Не подходил.

— Что с ней? — прорычал Лиам. Голос — низкий, опасный. Человеческий.

— Седация, — ответил Тим ровно.

Лиам сжал руку Адель. Пальцы побелели. Костяшки хрустнули.

— Сколько она уже так?

— С того момента, как вы пришли. — Тим помолчал. — Говорил, что ты... должен остыть. Подумать. Понять.

— Понять что?

Тим не ответил. Он смотрел на Адель. Долго. В его глазах — серых, пустых — мелькнуло что-то. Жалость? Зависть? Лиам не понял.

— Она красивая, — произнёс Тим тихо. — Когда я её увидел... в первый раз. Она была... другой. Не как все. Не как Гилберт. Не как отец.

Лиам медленно повернул голову. Посмотрел на Тима. Что-то в его голосе было... не так. Слишком тёплое. Слишком личное.

— Ты видел её? — спросил Лиам. — До этого?

Тим моргнул. Один раз. Медленно.

— Видел, — ответил он. — Гилберт показывал. Фотографии. Записи. Он собирал данные о ней годами. С того момента, как она начала работать с ним. Над блокиратором. — Пауза. — Он говорил, что она — особенная. Единственная. Что она может видеть то, что не видят другие.

Лиам смотрел на него. Лев внутри — спящий, далёкий — снова дёрнулся. Сильнее. Словно пытался пробиться сквозь толщу пустоты. Что-то было не так. Что-то в этих словах. В этом взгляде. В том, как Тим смотрел на Адель. Слишком долго. Слишком пристально.

— Она — моя пара, — произнёс Лиам. Ровно. Твёрдо. Собственнически. — И я её отсюда вытащу.

Тим перевёл на него взгляд. Долгий. Тяжёлый. Потом — медленно, очень медленно — кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда нам нужно спешить. Гилберт вернётся через... — он бросил взгляд на монитор, — ...через двадцать минут. Он всегда возвращается. Проверяет показатели. Записывает данные.

Лиам поднялся. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело горело. Но он стоял. Он смотрел на Адель. На её бледное лицо. На её руки. На её грудь — где под тонкой тканью больничной рубашки угадывался металлический контур блокиратора.

— Помоги мне её поднять, — бросил он Тиму. — Мы уходим.

Тим шагнул вперёд. Один шаг. Медленный. Но Лиам заметил, как он движется. Слишком плавно. Слишком уверенно. Для человека, который год не ходил дальше своей камеры.

— Ты сказал, что не ходил, — произнёс Лиам. — Год. Но ты двигаешься...

— Как раненый, — закончил Тим. — Я и есть раненый. Просто... привык. Привык преодолевать. Это единственное, что у меня осталось. Привычка.

Лиам смотрел на него секунду. Две. Потом кивнул. Не было времени на подозрения. Не было сил на анализ. Была только она. И выход. Которого они пока не нашли.

— Куда? — спросил он, поднимая Адель на руки. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто часть её уже исчезла.

Тим указал в сторону дальнего прохода. Туда, где темнота сгущалась в сплошной чёрный провал.

— Там. Технический тоннель. Ведёт к старой вентиляционной шахте. Если повезёт — выберемся к реке. С другой стороны города.

— Если повезёт, — повторил Лиам. — А если нет?

Тим посмотрел на него. Долго. Серые глаза. Пустые. Мёртвые. Но где-то в глубине — искра. Едва заметная. Как уголёк под пеплом.

— Тогда мы умрём, — сказал он ровно. — Но не здесь. Не в лаборатории. Не как образцы. А как те, кто выбрал.

Лиам смотрел на него. Молодой. Худой. Шрам на щеке. Брат по несчастью. Или — что-то другое. Что-то, чего Лиам пока не видел.

— Идём, — бросил он, шагая в темноту.

Тим двинулся следом. Медленно. Осторожно. Но — улыбаясь. Едва заметно. Уголком губ.

А где-то глубоко внутри Лиама, в самой глубине пустоты, что-то шевельнулось снова. Едва слышно. Как далёкий раскат грома. Как первый удар сердца.

Зверь не умер. Зверь спал.

Но он слышал. И ждал.

Технический тоннель оказался ещё уже, чем коридоры. Бетонные стены смыкались так плотно, что Лиаму приходилось идти боком. Адель на его руках — безвольная, тяжёлая, как мокрый песок. Тим шёл впереди. Медленно. Осторожно. Света не было — только тусклый аварийный фонарь, который он снял со стены в медицинском блоке. Луч дрожал, выхватывая из темноты трубы, кабели, лужи застоявшейся воды.

Лиам смотрел на затылок парня. На его худую шею. На то, как он движется. Слишком уверенно. Слишком плавно. Как будто знал каждый поворот. Каждый выступ. Каждую трещину в бетоне.

— Ты был здесь раньше, — произнёс Лиам. Не вопрос.

Тим не обернулся. Продолжал идти.

— Да. Гилберт водил меня. Показывал. Говорил, что если что-то случится — если придётся бежать — я должен знать путь.

— Зачем? — Лиам чуть сместил Адель на руках, устраивая удобнее. — Зачем ему помогать тебе бежать?

Тим остановился. Обернулся. В свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня. Серые глаза. Шрам. Пустота.

— Потому что он не хочет, чтобы я умер, — сказал он тихо. — Он хочет, чтобы я жил. Даже если я — ошибка. Он... привязался. Глупо, правда? Инженер, который влюбился в своё создание. Как в книжке.

Лиам смотрел на него. Что-то в этих словах было... знакомым. Что-то, что он уже слышал. От кого-то другого. Давно.

— Гилберт не похож на человека, который привязывается, — произнёс Лиам.

— Все похожи, — ответил Тим. — Просто не все показывают. Он... прячет. За холодом. За формулами. За схемами. Но внутри — то же самое. Страх. Боль. Одиночество. Просто он не умеет... иначе.

Он снова повернулся. Пошёл дальше. Медленно. Луч фонаря дрожал.

Лиам двинулся следом. Адель на его руках была тёплой. Живой. Он чувствовал её пульс — слабый, но ровный. Чувствовал её запах — снег, мороз, лаванда. И что-то ещё. Что-то новое. Лекарства. Седация. Гилберт накачал её. Чем-то, что держало её в темноте.

Тоннель вывел их в небольшой зал. Круглый. С высоким потолком. Трубы здесь шли вертикально — вверх, к поверхности. Где-то далеко наверху мерцал свет. Тусклый. Серый. Дневной?

— Вентиляционная шахта, — произнёс Тим, останавливаясь. — Ведёт на поверхность. Но... — он посмотрел наверх, — ...подъём долгий. И там могут быть... препятствия.

— Какие?

— Решётки. Ловушки. Гилберт говорил, что шахта — аварийный выход. Но он также говорил, что её нужно... охранять. На случай, если кто-то найдёт.

Лиам посмотрел наверх. Свет был далеко. Слишком далеко. Но — выход. Реальный. Он чувствовал это. Зверь внутри — спящий, далёкий — тоже чувствовал. Слабо. Едва заметно. Но чувствовал.

— Сколько времени? — спросил Лиам.

Тим посмотрел на него. Долго. Потом — на Адель. На её бледное лицо. На её грудь. На блокиратор.

— Час. Может, два. Если повезёт. — Пауза. — Но с ней... — он кивнул на Адель, — ...будет тяжело. Она не может идти сама. А подниматься с ней на руках... по вертикальной шахте...

— Я справлюсь, — отрезал Лиам.

Тим смотрел на него. Секунду. Две. Три.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я пойду первым. Проверю путь. Если что-то случится — крикну. А ты... — он снова посмотрел на Адель. — Ты береги её.

Лиам не ответил. Он просто смотрел на Тима. На его лицо. На его глаза. На что-то, что было там — в глубине. Что-то, чего он не мог назвать. Но что-то, что заставляло льва внутри — спящего, далёкого — снова дёрнуться. Снова попытаться проснуться.

— Иди, — бросил Лиам.

Тим кивнул. Повернулся. Начал подниматься по трубам — ловко, уверенно, как будто делал это сотни раз. Как будто знал каждую опору. Каждый выступ. Каждый рычаг.

Лиам смотрел ему вслед. И думал. О том, как Тим говорил. О том, как он двигался. О том, как смотрел на Адель. О том, что он знал. Что он видел. Что он помнил.

Слишком много. Слишком точно. Слишком... знакомо.

Но времени думать не было. Адель на его руках. Шахта впереди. Выход наверху.

Он посмотрел на неё. На её лицо. На её закрытые глаза. На её губы — бледные, сухие.

— Я вытащу тебя, — прошептал он. — Слышишь? Я вытащу. Даже без зверя. Даже без силы. Вытащу.

Он начал подниматься. Медленно. Осторожно. Адель на его руках. Тим где-то наверху. Свет где-то впереди.

Шахта оказалась не просто вертикальной трубой. Ржавые скобы, вбитые в бетон через неравные промежутки. Платформы, прогнившие настолько, что прогибались под весом даже одной ноги. Кабели, свисающие с потолка, как лианы мёртвого леса. И — темнота. Густая, липкая, которая давила на глаза, на лёгкие, на мозг.

Лиам поднимался медленно. Очень медленно.

Адель была на его руках. Безвольная. Тяжёлая. Как камень. Как всё, что угодно, кроме того, что он мог нести.

Руки дрожали. Мышцы горели. Кости трещали. Он останавливался каждые десять футов, прижимаясь спиной к холодной стене, и тяжело дышал, чувствуя, как лёгкие разрываются от недостатка воздуха. Потом — снова. Ещё десять футов. Ещё одна остановка. Ещё один вдох.

«Ты не сдохнешь здесь».

Он повторял это про себя. Снова и снова. Как мантру. Как молитву. Как приказ.

Адель не двигалась. Её голова лежала у него на плече. Волосы — растрёпанные, влажные — щекотали шею. Дыхание — ровное, глубокое — касалось кожи. Она была рядом. Она была жива. Этого было достаточно.

Но руки не слушались.

Лиам никогда не задумывался о том, насколько сильным он был. Сила была данностью. Как дыхание. Как сердцебиение. Он мог поднять машину. Мог свернуть шею медведю. Мог держать Адель на вытянутых руках часами, не чувствуя усталости.

Теперь — не мог.

Каждая скоба, за которую он хватался, впивалась в ладони. Каждый рывок отдавался болью в запястьях — тех самых, которые ещё кровоточили от цепей. Кожа на пальцах стёрлась до мяса. Он чувствовал каждый сустав. Каждую связку. Каждую трещину в костях, которых, возможно, даже не было.

«Ещё десять футов».

Он подтянулся на очередной скобе. Адель качнулась на его руках. Он сжал её крепче — насколько мог. Насколько хватало сил. Она тихо выдохнула — едва слышно — и прижалась к нему сильнее. Инстинктивно. Во сне.

Он замер. На секунду. На две. Потом — продолжил.

Тим был наверху. Его силуэт едва угадывался в сером свете, который сочился через решётку на поверхности. Он не помогал. Не спускался. Просто ждал. Смотрел.

Лиам не винил его. Тим был слаб. Тим год сидел в клетке. Тим не мог нести Адель. Никто не мог. Только он.

«Ещё десять футов».

Скоба под его рукой хрустнула. Металл, проржавевший насквозь, поддался. Лиам рухнул вниз на фут, прежде чем успел схватиться за следующую.

— Тихо, — выдохнул он. Голос сорвался. Хриплый. Слабый. — Тихо. Я держу.

И он держал. Одной рукой — за скобу. Другой — её. Всё тело дрожало. Мышцы свело. Пальцы онемели.

«Ещё десять футов».

Он подтянулся. Ещё раз. Ещё. Ещё.

Свет становился ближе. Ярче. Серый превращался в белый. Воздух — холодный, сырой, но живой — бил в лицо. Пахло рекой. Пахло городом. Пахло свободой.

Последний рывок.

Лиам вытолкнул Адель вперёд. Наверх. На платформу, которая служила выходом из шахты. Она перекатилась на бок, всё ещё не открывая глаз. Он подтянулся следом. Медленно. Стиснув зубы. Чувствуя, как каждый позвонок хрустит, как каждая мышца рвётся.

Он выполз на бетонный пол. Упал на спину. Тяжело дышал. Глядя в серое небо. Впервые за — сколько? — часов. Дней? Он видел небо. Настоящее. Живое.

Адель лежала рядом. Её рука касалась его руки. Случайно. Или нет. Он не знал. Он просто лежал. И дышал. И чувствовал, как что-то внутри — глубоко, в самой глубине пустоты — начинает трескаться. Медленно. Словно лёд под весной.

Тим стоял в нескольких шагах. Смотрел на них. Долго. Молча.

Лиам повернул голову. Посмотрел на него. И увидел — что-то. В серых глазах. Что-то, что заставило льва внутри снова дёрнуться. Снова попытаться проснуться.

Удовлетворение.

Не радость. Не облегчение. Не сочувствие. Удовлетворение. Глубокое. Спокойное. Как у человека, который сделал всё правильно. Как у человека, который дождался.

Лиам нахмурился. Слишком устал, чтобы понять. Слишком пуст, чтобы анализировать. Он списал это на облегчение. На то, что они выбрались. На то, что все живы. Целы. Свободны.

— Моё старое убежище недалеко, — произнёс Тим ровно. — Полчаса ходьбы. Если сможешь.

Лиам посмотрел на Адель. На её бледное лицо. На её закрытые глаза. На её руку, которая всё ещё касалась его.

— Смогу, — ответил он. Голос — хриплый. Сорванный. Но твёрдый.

Он сел. Медленно. Держась за стену. Потом встал. Ноги дрожали. Мир плыл. Но он стоял. Он всегда стоял.

Поднял Адель. Снова. На руки. Сжал крепче. Прижал к груди. Почувствовал, как её сердце бьётся — ровно, слабо, но бьётся.

— Идём, — бросил он Тиму.

Тим кивнул. Повернулся. Пошёл впереди. Медленно. Уверенно. Как человек, который знает дорогу. Как человек, который знает гораздо больше, чем говорит.

Лиам двинулся следом. Адель на его руках. Ветер в лицо. Город впереди. И где-то глубоко внутри — в самой глубине пустоты — что-то шевельнулось снова. Едва слышно. Едва заметно.