Кладбище надежд

В понедельник случилось ЧП местного масштаба. Или, как брызгая слюной, кричал «самый главный бухгалтер города» - хищение денег в особо крупных размерах. В двух словах, кто-то на выходных опустошил Фонд при Комитете. На счетах этого Фонда хранились деньги – процент от конфискованного имущества. Кто-то украл печати, подделал подписи и отправил львиную долю накоплений на счёт клиники в далёком Израиле. Небольшая часть осела на одном личном, уже отечественном, счете.

Начальник рвал и метал, бегал, суетился, допрашивал, но так ничего не добился. Выдохся, сел на стул. Лишь один человек мог провернуть аферу, но, именно, он был вне подозрений. Как жена Цезаря.

Отчетная конференция еще не началась, как в самый просторный кабинет, используемый для такого рода мероприятий, ввалился взъерошенный Мусин. Никто и поздороваться не успел, как Дина его громко поприветствовала:

- О, явился, уголовник, гроза местных банкоматов. И, как оно, возле параши?

Мусин в долгу не остался, огрызнулся как злой пес:

- Попадешь туда, тварь, узнаешь!

- Так я там была, и не раз, брат по несчастью. Хочу обменяться впечатлениями.

- Знаешь, что я тебе скажу, Кайсарова, ты своей смертью не умрешь. За твое ядовитое жало ты сдохнешь, как собака. Тебя пристрелят или сожгут.

- Мусин, держите себя в руках!

- Ну что вы, он говорит, прям, как моя бабушка. А она, как показала жизнь, никогда не ошибается. А ты, хамло, слушай и внимай, если тебе придется просить у меня прощения, то так и быть – я сегодня в прекрасном настроении - можешь просто написать «извини» на бумаге и съесть ее.

- Ты, вообще, что ли поехала?

- Прекратите базар, начинаем!

Отчеты, отчеты, отчеты… Голова кругом от балансов и процентов и прочей экономической цифири.

Начальник, мужчина с благородной сединой на висках вышел из кабинета, через минуты две вернулся. Подошел к столу, за которым сидела Дина, весь бледный, губы трясутся, указательный палец пляшет прямо перед ее лицом.

- Ты, ты, как ты могла?

- Я, я. Смогла, потому что захотела.

- Причем тут Израиль, зачем ты туда деньги перегнала?

- На операцию и лечение маленькой девочки. Еврейские врачи в курсе, что деньги ворованные. Сказали, что забрать деньги у них будет затруднительно, даже МОССАДу. Они вчера еще – вот это сервис – выслали спецборт за ребенком и ее мамой. И поскольку время дорого, операцию обещали начать уже в воздухе.

Оцепенение от услышанного длилось недолго, Дина встала и подошла к начальнику, тот безжизненно засипел, ноги подкосились и он, вытянув две заскорузлые пятерни, пытался поймать ее взгляд.

- Ты спустила все деньги фонда? Отдай, тебе ничего за это не будет.

- Не отдам, встаньте, это просто бумажки, изобретение Сатаны и не надо ради них на колени падать. А если от этих поганых денег будет какой-то толк, и они спасут жизнь человеку, то я готова понести за это уголовную ответственность.

Мужчина встал, отряхнул с брюк невидимую пыль и убитым голосом произнес.

- Счета пустые, а я даже заявить на тебя не могу. Меня же камнями закидают, ты спасаешь ребенка, а я – подлый скупердяй. Только миллион- другой себе заначила.

- Не себе, а вот этому жмотику- бегемотику, - нисколько не обескураженная брошенным обвинением, Дина повернулась к Мусину, лицо которого некрасиво вытянулось и застыло в таком виде, - чего сидим, глазами хлопаем, пиши номер счета, куда перечислить. Имей в виду, это деньги на ребенка, не вздумай машину купить.

Разом началось какое-то движение, задвигались стулья, все заговорили, начальник присел в изнеможении, кто-то протягивал ему стакан с водой, Мусин забегал в поисках ручки, а потом опомнившись, прошагал к начальнику и вытянулся перед ним.

- Арман Тахирович, хочу официально заявить, это я украл эти деньги. Сажайте меня!

- Смотри- ка, а наш дядюшка Скрудж не такой уж пропащий. Браво! – не удержалась от шпильки Дина Кайсарова. – Не лезь, я сама отвечу, не в первый раз.

Когда отчетное мероприятие худо- бедно закончилось и все потянулись к выходу, Мусин Жандос подошел к Дине, засопел, переступая с ноги на ногу, затем вынул из кармана листок бумаги и искоса зыркнув на нее, смял его и сунул в рот. Он сосредоточенно жевал, коллеги посмеиваясь, проходили мимо, а Дина, повесив сумочку на плечо, обошла его и не оборачиваясь, едко бросила:

- Извинения приняты. Не подавись!

- Пойдемте, чего стоим, человек обедает. Приятного аппетита, вкуснятина, наверно, - с такими шуточками сотрудники обтекали Жандоса с двух сторон.

- Какие вы злые, - обиженно затянула Аим, - у человека беда, ребенок умирает, ему помогли и он, за это благодарит. А мы знали и ничем не помогли.

- Мы не злые, просто конец месяца, у всего коллектива «эти дни», перед зарплатой.

Арман Тахирович сидел за столом в своем кабинете, уперевшись тягучим взглядом в стену напротив и размышлял, не пора ли ему на покой. Поводом для невеселых дум стал подслушанный разговор молодых подчинённых.

- Видали, наш Акела промахнулся!

- Лоханулся, - загоготал кто- то, - спекся, старикан. Поэтапу его на раз- два обставила.

- Да не говори, вот каким должен быть начальник. Хотя наш еще ого- го.

- Может раньше он и был… иго- го, а сейчас, как там суслики кричат?

Дальше Оспанов слушать не стал, в голове до сих пор звучит их мерзкий смех. Нет, вряд ли Кайсарова метит на его место, власть ее не интересует, но это звоночек, тревожный звоночек и неплохо бы предпринять кой- какие меры по устранению, без сомнения, сильного претендента на кресло в этом кабинете. Подстелить соломку, на всякий случай.

Глава 7 Лаура. ЖАЖДА ЗАБВЕНИЯ

Мое счастье длилось девять лет. Потом случилось страшное, непоправимое, то что не вернуть и не исправить. Болезнь можно вылечить, смерть близкого можно принять и смириться, а это...

Выхода нет. Нет, есть один, но в мою жизнь вошла Дина и я малодушно решила пожить еще немного. Мне казалось, она сможет сделать так, чтобы я не задыхалась. Надо только всё ей рассказать. Но разве возможно такое вываливать на человека, эту грязную тайну. А если она не поверит мне? А если никто не поверит?

Что же делать? И умереть нельзя, и жить невозможно. А эта стыдная тайна как опухоль растет во мне, разъедает меня изнутри как ржа. И что мне остается, только плакать, когда никто не видит. А Дина заметила. С меня ничего не вытянула, как ни пыталась, маме моей рассказала. И в нашей семье на несчастного человека стало больше. Теперь к моей боли добавились страдания мамы. Думаю ей было хуже, чем мне: её дочь не хотела жить, а в чем причина, не говорила.

Перебирая в памяти те дни, я прихожу к одному неутешительному выводу, который делает моё существование ещё более невыносимым: если бы не я, моя мама была бы жива. Она умерла через пять дней, после того, как узнала о моих беспричинных слезах.

В тот день она громко кричала на папу, он тоже в ответ, что было удивительно: никогда не видела папу в гневе. Я надела наушники, слушать их взаимные обвинения было выше моих сил. А после они вышли во двор и продолжили ругаться там. Я легла спать, а утром папа сказал мне, что мама дома не ночевала и он пойдёт её искать. Нашел её быстро, уже мёртвую.

На тот момент я была подростком, но как ни странно, мамина смерть ничего не изменила в моей жизни. Душа моя, наполовину омертвелая, никак не отозвалась. Мне было до того плохо, что хуже уже и быть не могло. Тетушки на похоронах шептались, дочка, мол, какая чёрствая, ни слезинки не уронила.

В тоске беспросветной ползло время, как жук огромный, неповоротливый взбирается на песчаную горочку, и прибавило -таки к моим годам ещё пяток. Я поступила на первый курс факультета геологии. Студенческая жизнь закрутила, завертела: новые знакомства, лекции, семинары, коллоквиумы, зачеты, сессии и, конечно, любовь, как правило, несчастная, а, чаще всего, флирт, тупой и неуместный.

Любой университет становится эпицентром чувств, волнений, страданий, слез, радости, надежд и предательств, куда волнами прибивает потоки молодых людей; он - средоточие юношей и девушек, взявших от своих родителей всё самое лучшее и... продолжающих брать снова и снова. Ха-ха...

Не обделили парни вниманием и меня, их пылкие взгляды и умные речи обещали волшебство и сказку и дарили робкую надежду, что счастье, все-таки возможно. И от понимания иллюзорности, хрупкости этих надежд на душе становилось зябко.

С Диной я познакомилась в её « сезон дождей» и от нереального сочетания

ручейков слез, которые она, к тому же, иногда и не утирала и они свободно стекали по лицу, и её лучистого, бьющего весельем, взгляда, становилось не по себе. Будучи подростком, я нашла этому прямое объяснение: плачет, значит ей больно отчего-то, а изображает радость, чтобы скрыть свое горе. То есть делает ровно то, что пытаюсь делать я, и у меня не получается, среди родни я прослыла букой. Некоторое время я, в попытках скопировать поведение обретённой подруги, ходила с глупой гримасой на лице, призванной убедить окружение, что это есть улыбка и мне весело. Это усилило обеспокоенность родителей, да и хуже мне стало от этого притворства, жить стало больней и невыносимей. Так я только углубила свой душевный диссонанс.

Когда папа слышит от меня « заумные словечки», он морщится и выговаривает мне, мол, проще надо быть и удивляется, « где ты их нахваталась». Как это где, в книгах, конечно, в единственной отдушине моей жизни. Чтение романов справедливо называют способом бегства от реальности. Ах, если бы от этой реальности можно было убежать и не вернуться, остаться в вымышленном мире, где героев ждет, если и не хеппи-энд, то надежда на что-то лучшее в будущем, уж точно. А если в романе «жесть» - а таковой является, по сути, вся мировая классика - то тебе становится чуточку легче: твоя беда не самая горькая, есть те, кому и похуже, у кого в жизни полный бедлам, если помнить о том, что все истории берутся из жизни.

Я отвлеклась. А думать хочется о другом... Айдар, мой новый знакомый, а теперь и, наверно, жених - не уверена, что могу его так называть, мы и не целовались еще. Как же я решилась на отношения, и сама не пойму. Меня подкупили, наверно, его глаза, невероятно тёплые, нежные, даже, жалостливые. Да, именно это, я почувствовала в первую нашу встречу - он меня жалел. И жалость его не была снисходительной, она была какой-то отеческой. Хотя, может, я напридумала себе.

У моего любимого писателя, Стефана Цвейга, есть роман , называется «Нетерпение сердца» и там хорошо описаны два вида жалости, свойственные людям. В романе главный герой, лейтенант, испытывает к девушке-калеке, дочери богача, то самое нетерпение сердца, когда видишь, например, немощного, безногого человека, кидаешь ему копейки и торопишься пройти мимо, да побыстрей, не видеть этого, лучше смотреть на что-то приятное глазу. Хочется избавиться от непонятного жжения в сердце, от того самого нетерпения. И да, этот Тони, позже поймет, что любит её и жалеет по-настоящему и пошлёт ей телеграмму, но будет поздно, выбросится девушка с балкона. И он, гонимый чувством вины, станет искать смерть на войне, дослужится до полковника.

Так вот, мнилось мне, что Айдар любит меня, как тот лейтенант любил калеку, истинной, от сердца идущей жалостью. Нет ничего сильнее любви-жалости!

Странная штука, жизнь человеческая, не разгадать никому, на каких законах она зиждется, какими рычагами движима. Думаю, над каждым человеком висит рок, беспристрастный и неумолимый в своей жестокости; он как невидимый джинн с молотком в руке бьёт по голове всякий раз, как только его подопечный возомнит, что счастлив. Он следит за соблюдением порядка мироздания. А иначе как объяснить то, что стоило мне выдохнуть и поверить в немыслимое - меня любят, кошмар закончился, начинается светлая полоса моей жизни - как случилась та ночь.

Айдар просто обнял меня и не было в том объятии желания близости, а меня будто бросило в омут жутких воспоминаний, затрясло от мерзости прикосновения мужских рук... других - из моих ночных кошмаров - жадных, потных и липких. В чувства меня привёл тот ужас, что отразился на лице единственного и любимого. Я плакала, а он, сидя поодаль от меня, утешал словами, совсем не теми, что желало моё сердце. И, сам того не ведая, «добил» нелепым объяснением: он-де любит меня, но не как мужчина, а как родного человека и клянётся оберегать меня всю жизнь.

Пришлось смириться и с этим. Нельзя, нельзя было расслабляться и надеяться, что беды позади. Надежда - худшее из чувств, дарованных человеку. Разочарование от неоправданной надежды толкает человека пойти против Бога в себе. Надежда двулика, может спасти, а может и погубить. Меня, вот, погубила, растянула мою боль на десять с лишним лет.

Но не всё так плохо, сжалился надо мной джинн, пообещал, что так просимое мной сладостное забвение не за горами; ещё немного и ждёт меня отдохновение, награда за земные страдания.

Как я об этом узнала? Мне приснился вещий сон. Мы идём с Диной по степи. Вдруг земля разверзлась под ногами, я оказалась на дне глубокой ямы, а Дина наверху, бегает по краю её и тянет мне зелёную ветвь. Она кричит, зовёт, а я точно знаю, мне нельзя наверх, там плохо, мне - туда, под толстый слой земли, там моё спасение.

Ещё одна надежда, бессмысленная надежда, как же я тебя ненавижу, прошу: не обмани меня!

Глава 8 Криминальный авторитет

Они стояли у края заминированной полосы земли. А начиналось все довольно обыденно: за несколько часов до…

Дина покидала место работы, раздираемая противоречивыми чувствами: с одной стороны испытывала гнетущее чувство бессилия, потому что по своей дурацкой, как она считала, привычке, в решении любой проблемы идти до конца, додумалась до того, что помочь детям она не в силах, а с другой, с высоты своего, пусть небольшого, жизненного опыта, чувствовала некое моральное удовлетворение от осмысленности своей жизни, хоть и с примесью горечи. А горько оттого, что слишком мала была та толика, что вносила она в доказательство теории Бога, согласно которой дети Его небезнадежны.

Шла и не знала, злиться ей или радоваться, а рядом нарисовался паренек, младший сотрудник, из тех, кого не замечают.

- Здравствуйте, Дина Габитовна.

- Привет, Адик, не знаю твоего полного имени.

- Никто не знает.

- Ты об этом хочешь поговорить?

- Нет, что вы, не хочу, вернее, хочу поговорить, но о другом.

Дина не отвечала и ему пришлось продолжить.

- Я позорю своего отца, - молодой человек произнес фразу слишком ровным тоном, чтобы заподозрить в ней трагическую подоплеку.

- А кто твой отец?

- Криминальный авторитет.

- Адик, запомни: нельзя ставить рядом слова «авторитет» и «криминальный». Он не авторитет, он уголовник.

- Да- а, он сидел, один раз, так, среди бывших заключенных он и есть авторитет.

- Вот пусть они его так и называют. Не надо в приличное общество тащить этот воровской сленг. Это все журналисты. Ляпают всякую чушь, для красного словца, в своих желтых газетенках, а мы все, не задумываясь, как попугаи, повторяем за ними. Поэтому не надо!

- Что не надо?

- Не надо романтизировать бандитов – с этим отлично справляется кино. Называйте вещи своими именами, убийца, а не благозвучный английский вариант, не олигархи, магнаты и воротилы, а воры и грабители, и далее по списку.

- Я же должен уважать своего отца.

- Ничего ты этому бандиту не должен. Что- то мне подсказывает, он не рискнул дать тебе свою фамилию. Не оглядывайся на него, живи своим умом, делай, что хочешь, что можешь, что тебе нравится.

- Я не хочу жить.

- Ну вот, опять. Ты не хочешь жить, как ты живешь, живи по- другому.

- Я не так выразился, я хочу умереть.

- Так умри. Обдумай все и действуй.

- Я обдумал. Я знаю одно место, там военные из части поле заминировали. Вчера должны были разминировать, но ответственный за это, прапорщик Сидорчук ушел в запой. Мины до сих пор там.

- О- о, какая будет эпическая смерть!

- Одному стремно, пойдете со мной?

- Да ты коварный человек, сам умираешь и другого за собой тянешь.

- Вы просто стойте и смотрите, а я…

- Пошли, проверим, насколько ты фартовый.

На вспаханной земле еще не выросла трава, даже сорная, печальное зрелище голой земли не спасли бы и цветы.

- Ты точно знаешь, что ее не разминировали?

- Точно. Мой двоюродный дядя ранил своего друга, когда узнал, что он спит с его женой. В общем, один сапер в больнице, другой в полиции.

- Значит, Адик, ты гарантируешь, что если я пойду вперед, то взлечу на воздух и от меня мокрого места не останется.

- Почему, что- то останется, кости, мозги разлетятся. Как в американском кино.

- Отлично, наконец- то заткнутся те, кто говорят, что у меня нет мозгов.

- А кто так говорит?

- Тебе фамилии назвать? Что, камикадзе, нас не догонят?

- Круто, полетаем? Вы со мной, что ли?

- Ты сказал, одному умирать страшно.

- А все- таки почему?

- Если твоя причина умереть достаточно серьезная, то я помогу тебе уйти. А если ты дурью маешься, то мы оба останемся жить. Тебе решать.

- У меня железная причина. Я никому ничего плохого не сделал, но меня всегда все унижают. В школе дразнили чмошником. Девушки меня презирают, будто я больной. За что? Мама меня, конечно, жалеет, но я же вижу, она, тоже считает меня неудачником. Друзей у меня нет. Вы единственная, кто разговаривает со мной как с человеком. Но это все мелочи, по сравнению с тем, что вчера мой отец меня ударил… по лицу. А самое главное, дальше только хуже. Ничего не изменится.

- Все так плохо? Тогда, заседание клуба самоубийц считается закрытым. Погнали!

Они, не сговариваясь, взялись за руки и…

- А знаешь, что скажут люди, когда узнают о твоей смерти?

- Что?

- Как был при жизни терпилой, так и сдох!

- Я ничего не понимаю, что мне делать?

- Ты у меня спрашиваешь? Это твоя жизнь, проблемы надо решать в этой жизни, а не бежать от них на тот свет! Хочешь доказать всем, что ты слабак, иди туда, и у тебя не будет ни одного шанса сделать счастливой свою мать, своей смертью ты принесешь ей горе!

- Но мне так тяжело…

- Что поделать, Адик, жизнь тяжела, но она того стоит. Да и не нужно огород городить, определись, кто ты, поставь цель и иди к ней. Тогда и все остальные почувствуют твою силу.

Дина говорила все тише, при этом ни в голосе, ни во взгляде, который она кинула на усевшегося на траву, парня, не было ни капли жалости. Это его и подкупило, и он тускло пробормотал:

- Что именно я должен делать?

- А вот это уже перебор, не много ли ты хочешь, мальчик мой? Если бы я знала… Могу лишь дать совет: уезжай туда, где тебя никто не знает, пусть все , кто считает тебя неудачником, забудут о тебе. Добейся чего- нибудь и возвращайся.

Молодая женщина, напевая, направилась к дороге, Адик побрел следом, не переставая бубнить:

- Я не трус, я не виноват, что такой. Я таким родился…

- Значит, твой отец трус, - резко оборвав песню, припечатала Дина, - законы генетики – этой продажной девки империализма – никто не отменял!

- Трусость не передается по наследству.

- Зато передается слабость духа.

- Отец сильный.

- Тем больше шансов на успех. Чего переживать? Дерзай, не скули и не жалуйся первым встречным, рискуешь дорого за это заплатить. И в первую очередь перестань жалеть себя, перекинь эту энергию на план мечты. И забудь дорогу к этому проклятому полю!

Глава 9 Яма

Это были обычные выходные. Ляка попросила меня прогуляться с ней за город, помочь с замерами, да и вообще, поболтать о том, о сем. Если бы я знала, чем закончится наша прогулка, я бы, и сама никуда не пошла и Ляку не пустила.

Да что толку теперь, жизнь не терпит сослагательного наклонения!

Как оказалось, мы шли с ней по земле над пустотами, территории бывших шахт. Идем мы, разговариваем, вдруг земля просела под нами, пока мы переваривали, что это такое, земля ушла глубже и мы вместе с ней.

В конце концов, я чудом выбралась из ямы, нашла какую-то палку, выбеленную от солнца, протянула Ляке, а она…

Земля утащила мою сестренку, поглотила ее, накрыла с головой. Земля забрала у меня часть души.

Зачем-то я начала кричать, теряя драгоценные минуты. Потом уже прыгнула в яму, руками разбрасывая влажный суглинок. В итоге нашла я Ляку, раскопала, но слишком долго была она под землей. Я легла рядом с ней, говорила с ней, мертвой. Смотрела в ее лицо и казалось мне, что она улыбается. Бред, конечно. Разве может, человек умирать с улыбкой?

Надо было выбираться к людям, что-то делать. Мой телефон выпал, видимо, наверху, в заднем кармане джинсов Ляки, я обнаружила ее сотовый. Нашла в контактах номер ее отца, дяди Баглана и позвонила.

Он примчался с бригадой спасателей и врачей, нас вытянули наверх. Баглан- ага со мной почти не разговаривал, я отнесла это за счет естественной реакции на горе. Но дело было в другом.

Дальше завертелось, морг, формальности с опознанием, допрос в полиции, оповещение всех родных и знакомых и т. д. За мной приехал папа и прежде, чем, сесть в машину, я подошла к дяде Баглану, но он не дал мне ничего сказать.

- Дина, я всегда принимал тебя в своем доме, как родную дочь. Вы ушли вместе, а теперь моя дочь в морге, а ты – здесь. Я мог бы натравить на тебя ментов, и ты села бы за убийство моей дочери. Я не буду этого делать. И вот мое условие: сделай так, чтобы я не видел тебя ни на похоронах, ни после, никогда.

- П- почему???

- Потому что моя Лаура мертва, а ты живая!

Он ушел, а ко мне подошел папа.

- Он несправедлив, доча. Но ты пойми его, не обижайся, у него горе, он потерял ребенка.

Мы поехали домой. В голове шум, какой-то звон. Что происходит? Еще сегодня утром жизнь была прекрасна. А сейчас, моя подружка умерла, у меня на глазах, а ее отец винит в этом меня. Мой папа прав, его нужно понять.

Стало плохо от одной мысли, что мне не дадут проститься с Лякой. А ведь только вчера я сидела у них в доме, и Баглан- ага тепло расспрашивал меня обо всем, улыбался, смешил, а сегодня – такие холодные жестокие слова.

Его не в чем упрекнуть, он хороший отец. Дочек своих обожает, одевает как принцесс, на подарки денег не жалеет, внешне все выглядит безукоризненно. О чем это я, откуда лезут эти черви сомнения? Почему, еще до последнего разговора с Лякой, не раз возникало ощущение, что мне подсовывают красивый фантик, а когда опускается занавес, снимают маски? Или подруге что-то померещилось, а я пытаюсь раздуть из этого драму? Если опираться на здравый смысл, если откинуть все домыслы, он любит и Ляку, и Малику, и от горя готов обвинять кого угодно. Надо дать ему время.

Проводить Ляку в последний путь мне запретили, но кто отнимет у меня воспоминания о ней. Итак, как вы поняли, кроме семьи, у меня есть круг близких людей.

Подруга. Мы подружились еще в школе, она младше меня. С моей стороны, вначале, это была не столько дружба, сколько покровительство. Ее травили одноклассники, потому что она была… богатой. Неприлично богатой и при этом доброй, даже кроткой. Да- да, богатые тоже плачут. Я и застала ее горько плачущей за школой, еле вытянула из нее подробности.

На следующий день я пришла в ее класс и провела «разъяснительную» беседу. Девочек я запугала «психологически», а вот по отношению к мальчикам пришлось применить силу. Один из них, в результате моей излишней активности, вывихнул руку, и моя биография пополнилась первым приводом в полицию. На юных отроков это возымело сокрушительное действие: Лауру только что на руках не носили. А сама Лаура – я еще не знала, что мама зовет свою дочь Лякой – просто прикипела ко мне, буквально, благоговела передо мной.

Мне не нужна была дружба младшей школьницы, но мы ведь в ответе за тех, кого приручили. Так мы и общались, пока в один прекрасный день, я не поняла, если рядом нет Ляки, время, будто, течет мимо меня, да, эта девочка с вечно испуганным взглядом обещала расцветить мою жизнь яркими красками.

Потом Ляка снова начала плакать, ни с того ни с сего, в чем дело я от нее добиться не смогла. Но одно я знала точно, без меня она пропадет, я нужна ей, она нужна мне. О приступах плача я рассказала ее маме. Через неделю она погибла, согласно официальному протоколу, от рук неизвестного. Плакать Ляка перестала, только глаза стали глубже, от беспроглядной тоски, затаившейся внутри.

Одно радовало, ее отец – всегда веселый и громогласный – был нежен с ней и ласков, задаривал дорогими безделушками, как мог пытался заменить мать своим дочкам. И, к чести, его, надо сказать, так и не женился, и за эти годы ни разу не привел в дом женщину.

Брат. Константин в моей жизни появился задолго до Ляки. Когда мне было шесть, его семья поселилась рядом, мы стали соседями. Спустя два года моих братьев убили, а из семьи Константина ушел его отец. Мы, обнявшись, оплакивали, каждый свое горе. Маленький соседский мальчишка плакал о том, что отец бросил его, они с мамой остались одни и у него никогда не будет сестренки, а я, сквозь слезы, пожаловалась, что мои братья умерли и меня некому теперь защищать.