Солнцеворот

Глава 1 Водохранилище

На берегу водохранилища толпились люди – пол деревни словно вымерло в этом странном, застывшем мгновении. Воздух дрожал от немого ужаса, лишь изредка разрываясь вскрикиваниями, похожими на хриплые всхлипы.

– Ох, ты епть!.. Ты гля, ты гля!.. – раздавались надломленные голоса жителей. Многие стояли, вцепившись пальцами в собственные локти, будто пытался удержать себя от падения. Другие прикрывали лбы и рты руками.

– А‑ба, а‑ба!.. Че творится‑то! Че творится‑то!.. – причитали женщины, закрывая лица ладонями, но не в силах отвести взгляд от воды.

Маленькая Авдотька с друзьями подбежала к краю обрыва. Дети пытались разглядеть, что же так потрясло взрослых, но вид им перекрыли дрожащие силуэты односельчан. Взору открылась мельком лишь тёмная гладь водохранилища.

– Уберите детей! – вдруг резко выкрикнула одна из женщин. Народ засуетился.

Ребятню стали торопливо разгонять – окрики, хлопки по спинам, дёрганье за рукава. Школьники рассыпались в стороны, как вспугнутые воробьи, отходя все дальше от берега.

– А, ну. Пошли домой. – пастух Никифор замахнулся кулаком. – А то я вам, – он указал на свой хлыст. Дети грустно побрели обратно.

Но только не она. Не Авдотька.

Она стояла, не шелохнувшись, посреди всеобщего смятения – маленькая фигура в выцветшем платке, с голубыми и непроницаемыми, как омут озера глазами. Никто из деревенских не решался приблизиться, не то что тронуть её пальцем.

Страх перед ней был многослойным, как болотные топи, где под обманчиво твёрдой травой – бездонная жижа.

Первый слой – леденящий, животный ужас перед тем, чьёй ученицей она была. Ляпа, болотная ведьма, хозяйка трясин и туманных заводей. Говорили, она слышит, как бьётся сердце лягушки на другом берегу, видит сквозь закрытые ставни, чует грех за семь вёрст. А уж наказать… О, наказать она умела. Бывало, баба занеможет – не разродится, в муках изойдёт. А мужики – те и вовсе как мухи дохли: один за другим, без причины, без болезни, только глаза закатят да хрипеть начнут. Ляпа не щадила никого. А Авдотька – её преемница. И это знали все в деревне «Дымкино».

Второй слой страха – от самой девочки. Не по правилам она росла, не по деревенским законам. В глазах – дерзкий блеск, в поступках – бесшабашность. То в запретный омут ныряет, где, по слухам, водяные детей утаскивают. То по ночам бродит, будто ищет кого. То смеётся, когда другие плачут. Хулиганистая, несдержанная, с острым языком и цепким взглядом. Не такая, как все. А значит – опасная.

И третий слой – самый зыбкий, самый тревожный. Шептались, что Авдотька уже хандру наводить умеет. Что-то там шепчет, что-то подкладывает, кого-то зовёт. Что может навредить, напакостить, наслать беду одним взглядом или словом, брошенным сквозь зубы. Что в ней уже живёт то, чему Ляпа учит, – то, что спит в болотных глубинах и ждёт своего часа.

Потому и не трогали её.

Кто‑то из мужиков всхлипнул и упал на колени, бормоча молитву. Его сосед, обычно молчаливый и суровый, вдруг схватился за голову и закричал:

– Глаза открыты!…Смотрите у них открыты глаза!

Одна из женщин вдруг резко отвернулась, зажав рот рукой, и её тело содрогнулось от рвоты. Другие последовали её примеру, но большинство так и стояли, парализованные ужасом, не в силах оторваться от этого кошмарного зрелища.

– Ой, батюшки!!!…Что же это!!! – Гул пошел среди деревенских.

Подойдя к самому краю обрыва, Авдотька замерла, словно её ноги вросли в промёрзшую землю. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах.

Вдоль берега, мерно покачиваясь на тёмной, маслянистой воде, плыли деревянные гробы. Не стройной процессией – хаотично, будто их разбросал невидимый великан в приступе безумной игры. Одни сохранились почти целыми, лишь покрытыми склизкой тиной и бурыми разводами. Другие – расколоты, изувечены, словно их грызли огромные челюсти: из зияющих прорех торчали тела.

Сначала взгляд цеплялся за детали, будто разум отказывался видеть целое: тут – атласный рукав с обтрепанным краем, там – лакированная туфля, нелепо блестевшая в ярком свете. Но чем дольше Авдотька смотрела, тем страшнее становилось.

Из одного гроба свисала рука – кожа серовато‑жёлтая, полупрозрачная, будто восковая. Пальцы скрючены, ногти обломаны, а под ними – тёмные сгустки, похожие на засохшую кровь. В другом виднелась голова: волосы слиплись в грязные пряди, облепили череп, а лицо… Лицо было знакомым. Старуха Марфа, что ещё неделю назад торговала на базаре сушёными грибами. Теперь её глаза – пустые, стеклянные – смотрели прямо на Авдотьку. Зрачки расплылись, превратились в чёрные дыры, а вокруг них – кровавые прожилки, как паутина.

Но страшнее всего были те, чьи гробы остались открытыми.

Они лежали, как куклы, брошенные капризным ребёнком: тела искривлены, конечности вывернуты под невозможными углами. У одного мальчика – лет десяти, не больше – рот распахнут в беззвучном крике, а из глотки выползает что‑то тёмное, похожее на клубки червей. У женщины в выцветшем платье глаза не просто открыты – они выпучены, белки покрыты трещинами, а зрачки вращаются, будто пытаются сфокусироваться на чём‑то, невидимом для живых.

Вода вокруг гробов пузырилась, издавая тихий, тошнотворный хлюп. Иногда из‑под досок вырывались струйки мутной жидкости, растекались по поверхности, оставляя радужные разводы. В воздухе висел запах – сладковатый, гнилостный, с примесями воска и разлагающейся ткани. Он проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая спазмы в желудке.

Авдотька попыталась отвести взгляд, но не смогла. Среди мертвецов она вдруг заметила движущееся. В одном из гробов что‑то шевелилось – то ли ткань, то ли… рука. Пальцы медленно царапали край доски, будто пытались подтянуться, выбраться. А потом из темноты гроба показался глаз – один, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи. Он моргнул, и по его поверхности пробежала рябь, словно вода в колодце.

Деревенские за её спиной начали стонать, кто‑то упал на колени, бормоча молитвы. Но Авдотька стояла, прикованная к месту, а мертвецы в открытых гробах медленно направляли на неё свои холодные, неживые взгляды.

И тут Авдотька почувствовала, как чьи‑то холодные, словно выточенные из камня, пальцы резко прикрыли ей глаза. Темнота обрушилась мгновенно.

– Почему не в школе? – прозвучал мужской голос за спиной.

Её резко развернули. Солнце било в лицо, слепило, заставляло щуриться. Когда глаза немного привыкли, она разглядела перед собой знакомое лицо. На нее смотрели глаза с таким ледяным презрением, что по спине пробежал колючий озноб.

– А… я… я тут… – пролепетала Авдотька, не сводя взгляда с мужчины. Она словно застыла, заворожённая – то ли от шока, то ли от животного страха, сковавшего горло. Медленно, будто во сне, она подняла руку и указала пальцем в сторону водохранилища. – Зюзя, там…

Мужчина прищурился. Его губы искривились в презрительной ухмылке, обнажив край острого клыка.

– Не называй меня так! – сказал он спокойно, но голос его прорезал воздух, как нож.

– Дак… а как? – растерянно пробормотала девочка, на миг забыв о том ужасе, что только что видела у воды.

– Никак! – отрезал он, это слово звучало, как удар кнута.

– Ах, никак! – вдруг вскипела Авдотька. Гнев вспыхнул в ней, как сухая трава от искры, прогоняя оцепенение. – Тогда и меня зови никак!

Она резко отвернулась, будто отгородилась от него невидимой стеной. И тут же перед глазами вновь встала та самая картина – жуткая, невозможная.

У кромки воды, покачиваясь на маслянистых волнах, всё так же плыли деревянные гробы. Из одного гроба торчала рука – кожа на ней лопнула, обнажая жёлтые сухожилия, а пальцы скрючились, будто пытались ухватиться за последний клочок жизни. В другом виднелась голова: глаза широко раскрыты, зрачки расплылись в чёрные лужицы, а из приоткрытого рта выползала тонкая нить слюны, смешиваясь с водой.

Но самое страшное – это взгляд. Мертвецы смотрели. Их глаза, пустые и холодные, будто линзы из льда, были устремлены прямо на людей.

Девочка почувствовала, как к горлу подкатила тошнота – густая, горькая. Она сжала кулаки, пытаясь удержать себя от крика, от желания броситься прочь, но ноги будто приросли к земле.

А за спиной всё ещё стоял он. И тишина между ними была тяжелее, чем груз тех гробов, что медленно плыли по тёмной воде.

– Тут вот что… – Авдотька дрожащей рукой ткнула пальцами в сторону воды, где среди мутных волн покачивались жуткие силуэты.

– Вижу, – коротко бросил парень.

Он едва заметно повёл кистью – будто стряхнул что‑то с пальцев, – и разом, словно по невидимой команде, все мертвецы сомкнули веки. Глаза, до того пустые и страшные, скрылись под бледными веками. Тела в гробах словно обрели призрачное подобие покоя.

Деревенские, до того молча оцепеневшие от ужаса, разом взорвались воплями. Кто‑то схватился за сердце и осел на землю, кто‑то, не выдержав, согнулся в приступе рвоты. Женщины запричитали, мужчины ругались сквозь зубы, девушки плакали, не понимая, что страшнее – открытые глаза мертвецов или то, как они вдруг разом закрылись по мановению чужой руки.

– Домой, – резко скомандовал парень, схватил Авдотьку за локоть и почти силой развернул прочь от берега.

– Знаешь, ты только хуже сделал! – повысила она тон, пытаясь высвободиться, но его пальцы держали крепко, почти до боли.

– Я хотел, чтобы они заткнулись. Все до единого. Голова и так раскалывается. Вас, людишек, не поймёшь: то вопят, что глаза открыты, а как закрыты – вопят ещё громче.

Авдотька знала, что старый черт, это сделал специально. Вредить людскому роду он умел, и равных ему не было нигде.

Они зашагали прочь, вглубь леса, где тени деревьев обещали хоть какое‑то укрытие от слепящего солнца. Фигуры их быстро растворились среди стволов, оставив деревню в хаосе перешёптываний и стонов.

– Этот внук Ляпы, до чего противный парень! – скривилась одна из старух, крестясь и отплёвываясь. – Никогда не поможет. Давиче я ему: «Вот видишь же, что бабушке тяжело, помог бы». А он мне: «Уроком тебе, бабка, будет. В другой раз столько не возьмешь».

– А‑а‑а, ты гля какой! Всё ведьмин внук, одно слово. – посочувствовало ей подруга.

– А что произошло‑то? Чего они в воде‑то? – подошёл запоздалый прохожий, озирая толпу с недоумением.

– Дак землю разъело, – вздохнула другая баба, вытирая слёзы. – Гробы на кладбище, то близко были к обрыву. Вот и упали в воду.

– Ой, вонять будет! – передернулась молодая девка, зажимая нос.

Солнце стояло в зените, безжалостное и жаркое. Конец июня, как‑никак: воздух дрожал от зноя, трава пожухла, а деревья будто замерли в изнеможении. Тени были короткими, будто стеснялись лечь на раскалённую землю. Пахло пылью, потом и той особенной, тягучей духотой, что бывает только в самые знойные дни – когда даже птицы молчат, укрывшись в кронах.

– А воду ни нагой! – вскрикнула кто‑то.

– Ужас! И кто это всё вытаскивать будет?!

– Знамо кто – мужики наши, кто ж ещё!

– Мерзость! – плюнула старуха, сжимая в руках платок. – И ведь ни один не захочет лезть в эту пакость.

Толпа медленно рассеивалась, но страх оставался – липкий, как пот на коже, и такой же неумолимый, как этот беспощадный летний зной.

Глава 2. Анечка

Анечка неторопливо шла вдоль бескрайнего пшеничного поля. Золотистые колосья, налитые зрелостью, тихо шелестели под лёгким ветерком и переливались в ярких лучах полуденного солнца. Небо было безоблачным, пронзительно‑синим, а солнце палило так нещадно, что воздух словно дрожал от зноя. Жара стояла невыносимая – каждый шаг отдавался пульсацией в висках, а кожа мгновенно покрывалась испариной. Даже птицы примолкли, укрывшись в редкой тени деревьев, и только стрекот кузнечиков нарушал полуденную тишину.

На Анечке был лёгкий короткий сарафан из светлой хлопчатобумажной ткани, едва доходивший до колен. Тонкие бретельки оставляли открытыми загорелые плечи, а подол при каждом движении слегка колыхался, ловя редкие порывы ветра. Чтобы уберечь голову от палящих лучей, мама повязала ей мягкий хлопковый платок нежного голубого цвета. Его концы мягко свисали вдоль щёк, а узелок аккуратно расположился на затылке. Платок не только спасал от солнца, но и придавал девочке особый, трогательный облик – словно маленькая хозяюшка, отправившаяся по важному делу.

В руках Анечка бережно несла плетёную котомку, которую с утра собрала для отца её мама. В ней лежали свежие лепёшки, завернутые в льняное полотенце, пара варёных яиц, пучок зелёного лука и глиняный кувшин с холодным квасом, заботливо укутанный тканью, чтобы дольше сохранялась прохлада. Отец работал пастухом – присматривал за стадом коров на дальнем выгоне, и Анечка каждый день носила ему обед. Девочке совсем недавно исполнилось шесть лет. И ей нравилось доверенное поручение: по пути она могла вдоволь налюбоваться красотой родных мест, вдыхать аромат зреющей пшеницы и чувствовать себя настоящей помощницей, приносящей отцу частичку домашнего уюта в его нелёгкий трудовой день.

Подул спасительный ветерок – лёгкий, едва ощутимый, но такой желанный в полуденную жару. Он ласково коснулся разгорячённого лица Ани, а затем пробежал по бескрайнему пшеничному полю. Колосья дружно склонились, зашелестели, словно перешёптываясь, и волна золотистого волнения прокатилась вдаль.

Вдруг в густой чаще колосьев, что‑то настороженно колыхнулось. Не резкое движение, а скорее робкая волна – будто сама пшеница вздохнула, скрывая чью‑то тайную возню. Аня замерла, вслушиваясь. Тишину разорвало резкое, тревожное карканье ворон. Две чёрные птицы взмыли из зарослей, сделали круг над полем и унеслись прочь, оглашая окрестности громкими, недовольными криками.

Девочка пригляделась – и сердце её дрогнуло. Над колышущимися колосьями, словно тонкий росток, возвышалась маленькая ручонка. Бледная, дрожащая, она то появлялась, то скрывалась в золотистой пучине, будто звала на без слов, одними судорожными движениями.

– Эй! – позвала Аня, и голос её, сперва робкий, окреп от волнения. – Кто там? Выходи! Я тебя вижу!

Анечка пригляделась – и вдруг замерла, почувствовав лёгкую тревогу. Рука, проглядывавшая сквозь золотистые колосья, показалась ей странной: слишком бледной, почти прозрачной на фоне янтарной пшеницы, с тонкими, неестественно вытянутыми пальцами. Что‑то в её очертаниях смутило девочку, но уловить суть она не успела – в тот же миг над волнами колосьев поднялась вторая рука.

И тут же всё переменилось. Руки начали весело махать, словно приветствуя Аню, призывая её приблизиться. Движения были такими задорными, игривыми, что тревога мгновенно растаяла, сменившись любопытством.

– Я не могу, мне надо отнести еду папе! – крикнула Аня, стараясь перебороть соблазн. Голос её звучал твёрдо, но в глазах уже искрилось веселье. – Он ждёт, мама заругает, если я задержусь!

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один – и вдруг увидела, как руки грустно поникли, ладони опустились вниз, изображая самую искреннюю печаль. В этом безмолвном жесте было столько трогательного огорчения, что сердце девочки дрогнуло.

Но вот одна ладонь вновь ожила – легко взмахнула, приглашая к игре. А следом из пшеничной зыби показались… уши! Длинные, настороженные, чуть подрагивающие. Затем показалась и голова – пушистая, с блестящими чёрными глазками и трогательным розовым носиком. Заяц!

Аня разразилась звонким, беззаботным смехом. Вторая рука (теперь уже понятно – чья‑то невидимая ладонь ласково поглаживала зверька) приподняла зайца чуть выше, и его голова весело заплясала над колышущейся рожью, словно танцуя в такт детскому веселью.

– Ну я правда не могу! – смеясь, повторяла девочка. – Папа ждёт, мама заругает…

Она смотрела, как заячьи ушки поникли в притворной грусти, а голова чуть склонилась набок, будто зверёк всерьёз огорчился.

– Ну ладно. – протянула Анечка. – Я поиграю с тобой, только не долго. – заблаговременно предупредила она. Руки в поле, весело захлопали в ладоши. Однако хлопки вышли какие-то не звонкие, скорее приглушенные. Анечка в предвкушении сделала шаг в пшеницу. Руки весело продолжали махать, поддерживая порыв девочки.

В этот миг до слуха ребека донёсся знакомый, родной голос:

– Аааняя!

На дороге, вдали, показался отец. Он шёл навстречу, размахивая рукой, и солнце играло в его волосах, придавая им золотистый отблеск. Аня, отступив от пшеницы, радостно помахала в ответ. Сердце её наполнилось теплом и радостью.

Потом она обернулась к пшеничному полю – и замерла. Ни рук, ни зайца… Только колосья тихо шелестели под ветерком, словно и не было никакой игры, никакого чудесного видения. Поле было пусто.

Глава 3 Дед Митяй

Авдотька вышла из леса и направилась в деревню. Сразу ощутив, как плотный, раскалённый воздух обволакивает её с головы до ног. Было ещё утро, но солнце уже стояло высоко, безжалостно поливая землю ослепительными лучами. Тени от изб казались выжженными – узкими, чёткими, почти чёрными на выбеленной солнцем траве. В воздухе висел тягучий запах разогретой земли и сухой травы. Стрекот кузнечиков нарушал утреннюю тишину.

Девочка шла по пыльной дороге, в предвкушении встречи с друзьями. Впереди маячили долгожданные выходные. В будние дни в школе кипела работа: ребята помогали с ремонтом к первому сентября – скоблили полы, белили стены, мыли окна. Но сегодня была суббота – день, когда можно забыть об обязанностях и просто наслаждаться летом.

Она знала: едва они соберутся вместе, начнутся расспросы о том самом странном происшествии – что произошло на водохранилище. Ляпа строго-настрого запретила ей распространяться об этом, и девочка заранее приготовила гладкую, обтекаемую историю. Она скажет, что почти ничего не разглядела – внук бабушки вовремя увёл её прочь, не дав рассмотреть жуткое зрелище. Однако, Авдотька хотела расспросить, чего такого от родителей узнали ребята. И какие слухи коснулись их ушей.

Проходя мимо соседских дворов, Авдотька уловила взволнованные голоса. Две соседки стояли у колонки, оживлённо переговариваясь. Их лица были напряжёнными, а жесты – порывистыми, будто каждая фраза требовала подтверждения в движении рук. Одна то и дело оглядывалась по сторонам, другая нервно поправляла платок, словно он мешал ей дышать. Разговор шёл – о необъяснимом явлении, от которого у женщин пробегали мурашки по спине.

– Ты глянь, что творится‑то! – всплеснула руками Марья, прижимая к груди кринку. – Вчерась я молоко в холодильник убрала, свежее, а сегодня – кислящее! И хлеб, представляешь? На завтрак достала – а он весь в плесени, будто неделю лежал! Щи в кастрюле глянула – и те скисли, вчерашние ведь были!

– Ой, да ты чё! – ахнула соседка, всплеснув руками. – У меня то же самое! Сегодня встала, пошла к курам за яйцами – на завтрак хотела яичницу сделать. Бью на сковороду – а они тухлые! Я так все и перебила, а они – тухлые, представляешь?! Прям из-под курей! И молоко тоже скисло, хоть выливай.

– Это что же творится‑то?! – Марья прижала ладонь к губам, глаза её округлились от тревоги.

В этот момент из‑за угла показался дед Митяй – сухонький, с седой бородой, в старенькой кепке и залатанных штанах. Он неторопливо шагал, держа обе руки за спиной, и прищуривался на солнце.

– Здорово, дед Митяй! – разом обернулись к нему женщины, словно надеясь, что старый житель деревни найдёт объяснение странному происшествию.

Дед остановился, окинул их внимательным взглядом, почесал бороду и проговорил неторопливо:

– А‑а, бабоньки, опять шумите? Чаго на этот раз?

– Да вот, дед, – затараторила Марья, – всё прокисает враз! Молоко, яйца, хлеб – всё за ночь испортилось. Не бывало такого прежде…

Они разом заговорили, перебивая друг друга, перечисляя испорченные продукты и делясь тревожными догадками. Дед слушал, покачивая головой, время от времени вставляя короткое «угу» или «вот оно как».

Дед Митяй хмыкнул, поправил кепку и задумчиво протянул:

– Э‑э, девоньки, не к добру это. В старину говорили: коли еда враз портится – знамение то. Либо погода переменится, либо… – он замолчал, – либо ещё что поважнее грядет.

Женщины переглянулись, и в их взглядах мелькнул нескрываемый страх. Даже воздух, казалось, сгустился от тревожного предчувствия.

Тем временем Авдотька присела на лавочку перед домом Алёши. Лавочка, сколоченная из светлых досок, слегка поскрипывала при каждом движении. Девочка поправила лямку сарафана и огляделась. Ребята все договорились встретиться здесь – но пока пришла только она.

Над лавочкой раскинулась огромная берёза. Её ветви создавали густую, прохладную тень, спасая от зноя. Солнечные блики пробивались сквозь листву, рисуя на земле причудливую мозаику из света и тени. Лёгкий ветерок шевелил нежные листья, и они тихо шелестели, будто перешёптывались между собой.

Она достала из кармана зеркальце, поправила выбившуюся из косы прядь и снова уставилась на калитку Алёшиного дома. Сердце слегка трепетало в предвкушении встречи с друзьями – сегодня предстояло столько всего обсудить! Особенно то, о чём строго запретила рассказывать Ляпа…

Откинулась на спинку лавки, девочка подставила лицо ласковым лучам солнца, пробивающимся сквозь крону. Притаившись за раскидистым древом березы, она невольно прислушивалась к разговору соседей. Её внимание целиком поглотило повествование деда Митяя – старик говорил неторопливо, с характерными паузами и присказками, отчего каждая фраза звучала весомо, будто старинная притча.

– Ой, девки, скажете, дед совсем с ума сошёл, – усмехнулся Митяй, поправляя сбившийся набок картуз.

– Да что ты, дед Митяй! – перебила Марья, всплеснув руками. – Глупости не говори! А у тебя что стряслось- то?

– Ой, девки! Ну, слушайте тогда, – кивнул старик, опираясь на колонку. – Вчерась поел тюрки. Поел, значит, да и завалился на бочок – отдохнуть, вздремнуть маленько.

Он сделал паузу, задумчиво потёр подбородок, словно воскрешая в памяти каждую деталь. Женщины замерли, боясь нарушить течение его рассказа.

– Я уж давно, почитай, по малу сплю, – продолжил дед, понизив голос. – Ночами‑то вовсе худо: часа четыре от силы урву. А тут, видать, тюрка та меня и сморила – уснул крепко, без сна. И вот, сплю я, сплю, а потом вдруг чую: холодом потянуло. Не простым холодом, а таким… ну, словно из самой земли идёт.

Соседки невольно переглянулись, в их взглядах мелькнул нескрываемый интерес, приправленный лёгкой тревогой.

– Открываю глаза, – продолжал Митяй, – И тишина… такая тишина, что уши закладывает. Я приподнялся на локте, глянул в угол, где икона стоит, а там…

Он снова замолчал, словно взвешивая, стоит ли рассказывать дальше. Марья не выдержала:

– Ну, дед, что там было?! Не томи!

Митяй медленно обвёл женщин взглядом, улыбнулся краешком рта и произнёс:

– А там, девоньки, икона вниз лицом упала. Я подошел, поднял ее и снова лег. А она опять упала. Ну думаю, чаго это такое-то? Чего ей не стоится? Я ее есче раз поднял и снова лег, дык она опять упала.

Женщины замерли, переваривая услышанное. Авдотька затаила дыхание, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она-то знала: дед Митяй никогда не был склонен к выдумкам. Если он говорит, что видел – значит, и вправду видел…

– Ну, думаю, ладно, не мальчик бегать-то. Отдохну маленько, – продолжал дед Митяй, понизив голос до чуть слышного шёпота. – Только прилёг, глаза прикрыл – вдруг слышу: стук в дверь. Да такой громкий, резкий, что аж сердце в пятки ушло! Страх меня возьми – кто ко мне может ломиться в такой час?

Он помолчал, провёл ладонью по седой щетине, словно вновь переживая тот миг. Женщины придвинулись ближе, забыв о своих тревогах из‑за испорченных продуктов.

– Кого мне ждать‑то, девки? – вздохнул дед, глядя куда‑то вдаль. – Жена моя, царство ей небесное, уж двадцать лет как богу душу отдала. Сын… и он следом ушёл. Я один теперьча, как пень старый. А тут… стучат так, что стены дрожат.

Дед перевёл дыхание, сжал узловатые пальцы в кулаки.

– Сперва подумал: не иначе воры ломятся. Да чего с меня взять‑то? Портки старые да рубаха залатанная. А стук всё громче, дверь в сенях ходуном ходит – вот‑вот сорвётся с петель. Я лежу, ноги не чую от страха. «Авось, – думаю, – не достучатся, уйдут». Да только не тут‑то было…

Он замолчал, будто заново прислушиваясь к тому ночному кошмару. Женщины невольно подались вперёд, боясь пропустить хоть слово.

– Не выдержал замок – старый он, как и я. Слышу: скрипнула дверь, отворилась со стоном. Ой, лежу я, девки, ни жив ни мёртв! А по половицам шаги – тяжёлые, медленные, будто кто‑то нарочно тянет время. Каждый шаг, как молот по сердцу…

Дед Митяй провёл рукой по лицу, будто стряхивая наваждение.