За то, что дорого

Не обращая внимания на ее тщетные попытки вырваться на волю, я наклонился вперед и похлопал взмыленного Пожирателя Кактусов. Пот стекал у него по бокам и из-за ушей, но он, наблюдая за пленницей, держал веревку натянутой.

– Ай, браво! Молодец, малыш. Ты просто молодец. Настоящий ковбойский норовистый бронкс.10 Умница!

Я соскочил с седла и медленно направился к дикарке. Хулиган не сдвинулся ни на дюйм, веревка была натянута как струна и казалась очень тонкой и ненадежной.

– Ай, хорошая… Красавица моя… – размеренно, успокаивая и себя, и лошадь, заговорил я. – Ай, умница…

Она замерла, услышав мой голос, и нетерпеливо фыркнула. В ее глазах горел злой огонек, она готова была драться за свою свободу, и я почувствовал бы разочарование, если бы не увидел этого огонька. Я подходил все ближе и ближе, и она пригнула голову, вся красиво «собравшись». Шаг… еще один… еще…

Внезапно я остановился.

Этот мустанг… Чертовски красивый мустанг, ровно стоявший передо мной и не спускавший с меня темных, умных глаз. И вдруг я вспомнил. Вспомнил эту лошадь.

Когда у хозяина ранчо, где я работал, конокрады угнали табун отменных, лучше, чем иная чистокровная лошадь, мустангов, ей было три года. Ее звали Рамона, это я ее так назвал, вспомнив имя знакомой девушки, которая как-то помогла мне и провела через заваленный снегом перевал. Отчаянная девчонка, тем более что тогда у меня на хвосте «сидела» банда серьезно настроенных преследователей.

Я не знаю почему, но из всех ковбоев Рамона выбрала именно меня. Сесть на нее мог любой, а вот ездить… Но я нашел с ней общий язык, потому что всегда любил непокорных. А она никогда не покорится до конца. На ранчо никто не испытывал к ней особой любви. Если ей что-то не нравилось, она делала одну «свечку» за другой, лягалась и изредка наступала на ноги. Это было довольно больно. Вам лошадь когда-нибудь наступала на ногу? Если нет, поверьте мне на слово.

– Рамона… – прошептал я. – Ну здравствуй, девочка.

Я сделал очередной шаг, и она больше не пыталась убежать. Не говорите мне, что лошади не помнят! Она помнила меня, это была моя лошадь, которая сейчас тыркалась теплым носом мне в ладони.

– Здравствуй, девочка. Здравствуй…

Я обнял ее за шею, прижался щекой к ее мягкой шерсти, и замер. Игреневая, словно почувствовав всю трепетность момента, тоже стояла не шелохнувшись. Я не верил, что такое может быть, что среди тысяч диких табунов возможно встретить лошадь, которую воспринимал когда-то не иначе, как друга. Не верил. И встретил.

Я вернулся к терпеливо ждавшему Хулигану, отвязал лассо от луки седла и почесал мерина за мокрыми ушами.

– Устал, Пожиратель Кактусов? Давай, пожуй травки.

Потом, постепенно сворачивая веревку, вернулся к Рамоне и отвел ее в тенек под деревья. Хулиган направился сюда же и стал пихать меня мордой в спину, требуя заботы и о его персоне. Я вынул из кармана куртки несколько длинных сыромятных ремешков – «свиную тетиву», которые ковбои всегда носят с собой: мало ли придется спутывать ноги бычку. Я выбрал два самых крепких ремешка, связал их вместе и стреножил Хулигана. Теперь далеко не удерет. Я снял с него оголовье и расседлал своего помощника. Его спина, как раз под седлом была темно-рыжей, почти коричневой от пота. Я растер его травкой, а он спокойно стоял на месте и только довольно жмурился. Отпустив мерина, я положил вальтрап на солнце, чтобы просох, а сам уселся неподалеку под кустами и принялся жевать кусочки вяленого мяса и аппетитные «медвежьи ушки» Тома. Рамона к этому времени совсем успокоилась, щипала траву и, кажется, больше и не вспоминала о подругах.

Когда вальтрап высох, я аккуратно сложил его и направился к мустангу. Она подняла голову от травы и, не выказывая никаких признаков беспокойства, понюхала протянутое одеяло. Так, это хорошо… Рамона никак не реагировала на мои действия даже тогда, когда я просовывал ее уши между ремешками оголовья и затягивал подпруги.

Хулиган стоял в стороне и смотрел на нас. На его коварной морде было написано что-то вроде удивления.

Рамона была подозрительно тихой, и я прекрасно понимал, что она приготовила мне сюрприз. Большим пальцем руки я опустил левое веко лошади на ее глаз, чтобы она не видела меня, и быстро сел в седло.

Существует огромная разница между первой и последующими объездками молодого дичка. В первый раз лошадь просто старается сбросить с себя седло и оголовье, во второй раз она становится умней и осторожней и уже пытается избавиться от самого седока. Рамона же знала, что такое и седло, и всадник. И еще она была умна.

Она разом сорвалась с места и понеслась легкими скачками, словно проверяя держусь ли я у нее на спине так же крепко, как и два года назад. Ей совсем не понравилось то, что за прошедшее время моя посадка если и изменилась, то только к лучшему. Мне уж стало казаться, что все пройдет мирно, как она вдруг «сломалась» надвое. Седло почти вывернулось из-под меня, и я чуть не потерял равновесия. Сильные прыжки пошли и вбок, и вверх. Я не препятствовал лошади и с каждым скачком все больше узнавал свою Рамону. Дикарка в прериях ничуть не стала хуже, даже наоборот.

Сейчас у меня была одна задача: не упускать из виду голову мустанга. Это было важнее всего, потому что потерять в данной ситуации голову, значило скакать с завязанными глазами: ты готовишься к одному толчку, а встречаешь другой. Когда мустанг останавливался, я пользовался случаем и каждый раз заставлял его идти рысью, так что вскоре лошадь почти перестала кидать вверх задними ногами. Она сделала несколько длинных скачков и остановилась, жадно глотая воздух.

Я коснулся правой ногой земли, но левую все еще держал в стремени. Рамона наблюдала за мной, а мне этого только и надо было. Я заставлял ее вспоминать все, уже почти забытые уроки, которым учил раньше. Я постоял так минуты две, а потом снова сел в седло. Раз за разом я садился и спешивался, но она стояла не шелохнувшись.

– Умница!

Я похлопал ее по шее и угостил кусочком хлеба из моего обеда. Она осторожно, – так, как только она одна и умела, – взяла с ладони лакомство. Снова я сел в седло и немного пошагал ее, внимательно прислушиваясь к ее дыханию и радуясь тому, что оно довольно быстро приходит в норму. Я привязал лошадь к кусту, распихал свои пожитки в седельные сумки и накинул на рыжего лассо. Сел верхом и развернул Рамону.

В пылу погони я и не заметил, куда меня занесла судьба. Местность вокруг была совершенно незнакомой, но я решил довериться Хулигану. Уж он-то дорогу домой точно найдет. Он направился строго на запад, а я поглядывал по сторонам, всматриваясь и прислушиваясь. Прерия была пустынна, только где-то на горизонте ветер поднимал небольшие тучки песка. Плавно покачиваясь, я ехал на запад. Ехал… ехал… ехал…

…Я проснулся от того, что Рамона остановилась. Медленно открыл глаза, и передо мной во всей красе предстал какой-то каньон. Черт знает, как он назывался, но это место мне не очень-то понравилось. Если учитывать, что солнце уже собиралось удалиться на покой, в густых тенях высоких скал он казался почти зловещим. Я выругался и обозвал себя дураком. Это ж надо было умудриться уснуть, когда за рыжим пройдохой нужен глаз да глаз! Сам виноват в случившемся, в следующий раз ушами хлопать буду меньше.

Да и вообще – слава Богу, что меня не пристрелили…

Хулиган невозмутимо щипал траву, а Рамона обрывала листики с росшего рядом куста.

– Эй, ты, Пожиратель Кактусов! – заорал я на мерина.

Мой голос гулкими скачками запрыгал от одной стенки каньона к другой и вскоре растворился где-то в бесконечных ущельях. Рыжий испуганно захрапел и прижал уши. Игреневая ударила копытом и нетерпеливо затанцевала на месте.

– Тихо, тихо, – произнес я, укорачивая повод. – Ничего же пока не произошло.

На меня самого удручающе подействовало это слово – «пока». Пока, на мой взгляд, предусматривает продолжение или что-то похожее на продолжение. Уж лучше бы его не последовало.

Я подозвал мерина поближе.

– Теперь я буду руководить операцией по возвращению домой. Хватит с меня проводников. Вот и верь таким, как ты.

Но рыжий на мое возмущение не обратил никакого внимания. Он только продолжал настороженно храпеть и смотрел куда-то или на что-то у меня за спиной. Недолго думая, я оглянулся и увидел деревянный сарай. Сарай в таком месте? Я шагом направил Рамону к постройке, уверенный на все сто, что она пуста как ореховая скорлупа без ореха. Иначе меня уже не было бы в живых. Или я был бы жив, но под чьим-то прицелом… У нас тут разговор короткий.

Мерин нехотя поплелся за мной, продолжая тревожно фыркать. Никуда не торопясь, я завернул за уступ скалы и внезапно увидел… город.

Это был самый обыкновенный городишко Запада, не хуже или не лучше того же Бут-Хилла. И он ничем не отличался бы от других поселений, если бы не был… мертвым. Когда я с опаской въехал на главную улицу, бывшие жилые дома уставились на меня как на непрошеного гостя. Ни в одном из них не горел свет, нигде не лаяли собаки, в конюшне не хрумкали сеном лошади. Здесь стояла такая оглушающая тишина, что был слышен каждый шорох, каждый скрип седла, каждый удар подковы о камень. Я скинул ременную петлю с правого револьвера, удерживающую его в кобуре, и медленно продолжил путь. С легким шелестом меня обогнал шар перекати-поля. Налетевший порыв ветра качнул вывеску с названием салуна. Она тихо, зловеще заскрипела.

Я мучил себя догадками и вопросами. Что это за город? Кто его построил? Куда делись все его жители? И почему они решили жить именно здесь, в суровом каньоне, куда с трудом проникает солнечный свет? Я не мог найти ни одного разумного, логичного ответа, и в голову стали лезть всякие мысли о призраках, неуспокоившихся душах и прочей нечисти.

Я читал все, что было написано на вывесках. Магазин Джеймса Хокса… салун «Тропа Гуднайт»… ателье мадам Винсент… Это что-то французское… Но Франция! Тонкая, изысканная Франция в сумрачном каньоне, среди голых скал?! Невероятно! Я читал про эту страну, когда учился в школе, да и после школы никогда не ленился брать в руки хорошую книгу. Книги надо уважать, это верные друзья.

Около раскрытых нараспашку дверей бара я остановил лошадь и, чуть пригнувшись, заглянул вовнутрь. Чистый песчаный пол, типичные для подобных заведений столы и стулья, на гладкой, без единой пылинки, стойке стоял стакан с недопитым виски, словно тот, кто пользовался этим стаканом, куда-то вышел на минуточку и сейчас вернется. На широких полках, рядом с которыми висело большое зеркало, стояло множество бутылок отменного «бурбона». Внезапно я понял, что у меня по спине давно бегают мурашки. И опять-таки тишина…

Но больше всего меня удивило отсутствие пыли на предметах в салуне, паутины или еще каких-то следов запущения. Снова между лопаток прополз неприятный холодок. Я мало кого боялся на этом свете, но тот свет, за гранью объяснимого и понятного, действительно меня пугал.

– Что за чертовщина?..

Эхо только насмешливо передразнило: «Чертовщина… чертовщина…» Мой взгляд соскользнул с полок со спиртным на зеркало. В нем я видел свое собственное отражение, отражение настороженной Рамоны и стоявшего рядом с ней Хулигана, нервно прядавшего ушами. И все было бы вполне нормально, если бы прямо за нами, в зеркале, я не видел несколько светящихся, бело-зеленых огоньков. Они все время двигались и перемещались, постоянно меняясь местами. Я резко обернулся, чувствуя, как первый раз в жизни меня трясет от страха. От страха перед чем-то неизвестным. Огоньки лихорадочно заметались, а потом спокойно, не торопясь, поддерживаемые туманными тенями подлетели к одному из домов и скрылись в темном дверном проеме.

Где-то ставня ударилась об стену. Хлопок прозвучал в тиши как выстрел. Рамона взвилась на дыбы и, рванувшись вперед, помчалась прочь из города. Вслед за ней припустил, что есть духу и рыжий. Лошади понесли.

Не помню, как я добрался до конюшни Тома, но, когда вернулся, было, судя по звездам, далеко за полночь. Я расседлал лошадь, в темноте растер ее пучком сена и завел вместе с Хулиганом в корраль. Ничего, сегодня она пускай переночует с остальными, под открытым небом. Прихватив седло и винчестер, я с трудом вскарабкался на сеновал.

Несмотря на то, что я очень устал и действительно был напуган, я испытывал чувство огромного удовлетворения. Ведь теперь Рамона была рядом.

Примечания