Ferrum

Бастиан кивнул, словно самому себе.

— Этот меч носил твой отец. Мы были в одном строю на той бойне. Это проклятая сталь, Авре. Такого железа много осталось гнить в траншеях. Оно жадное. Оно впитывает того, кто его держит. Тянет в себя гнев, страх и вонь смерти.

Кузнец поднял взгляд. Его зрачки были неподвижны.

— Если сожмешь рукоять крепко, металл может отдать это назад. Обрывки чужой жизни в голове. Лица. Грязь. Твой отец сдох в канаве, захлебнувшись кровью. Я не смог его вытащить — земля была как камень. Забрал только это.

Он похлопал ладонью по лезвию. Звук был глухим, как по кости.

— Я присматривал за тобой, потому что был должен ему жизнь. Кормил, учил держать инструмент. Теперь долг закрыт.

Юноша смотрел на меч. Теперь холод, исходящий от него, обрел вес.

— Как его звали?

— Каллен. Забудь о нем. Им не будешь сыт.

Бастиан протянул меч рукоятью вперед.

— Держи. Если железо захочет, ты увидишь его. Но помни: там нет ничего, кроме войны и навоза. Все то же самое, что и здесь, только громче.

Парень шагнул вперед. Его ладонь легла на ледяную кожу обмотки. Ожог на предплечье мгновенно остыл, сменившись тяжелым онемением. Он не чувствовал ни горя, ни связи. Только груз прошлого, который теперь перетек в его кости.

Дверь лачуги Ганса висела на одной петле, лениво раскачиваясь от колючего ветра. Авре замер на пороге. Темнота внутри казалась густой, почти осязаемой, но он кожей чувствовал присутствие чего-то неправильного. Запах изменился: к сладости сырого мяса примешался едкий, грибной аромат разложения. Так не пахнет человек, даже если он гниет неделю.

Бастиан стоял за спиной парня, тяжело опираясь на посох.

Авре сделал шаг внутрь, и доски под его сапогами отозвались влажным хлюпаньем. Кузнец остался в дверях, перекрывая свет умирающего дня.

— Смотри под ноги, — глухо бросил он.

Аврелас опустил взгляд. Из щелей между половицами тянулись тонкие, черные как смоль волоски. Они медленно шевелились, пробуя воздух.

В углу лежала Марта. Ее кожа была как старый пергамент, неподвижная. Ганс же... Авре подошел ближе. Старик, забитый щитом, изменился. Там, где дерево раздробило ему челюсть, копошился плотный клубок черных нитей. Они проросли сквозь десны, заменив собой зубы. Лицо Ганса раздулось, кожа натянулась до прозрачности, обнажая сеть пульсирующих сосудов, забитых темной жижей.

— Он... он прорастает прямо в пол, — прошептал юноша.

— Эта дрянь не ждет, — Бастиан ударил посохом о порог, и черные волоски у ног Авре на мгновение отпрянули. — Если не вытащишь его сейчас, через час не сможешь отодрать от лачуги, не обрушив крышу.

Бастиан посмотрел на Авре, затем на моток веревки в своих пальцах. Его взгляд скользнул по перевязанной руке парня, где сквозь бинты Изы проступал ожог.

— Нет, — Бастиан оттолкнул юношу плечом, оттесняя его от порога лачуги.

Кузнец сам накинул петлю на обмякшую шею Ганса. Он затянул узел резким движением, от которого голова мертвеца неестественно дернулась, а из раздутого горла со свистом вышел застоявшийся воздух. Кузнец не медлил и не выказывал брезгливости — его руки работали с той же точностью, с какой он правил обода тележных колес.

Бастиан обмотал свободный конец веревки вокруг своего предплечья, а затем — в несколько тугих оборотов вокруг широкого пояса. Он тяжело уперся посохом в склизкие доски, подаваясь вперед всем своим телом, и Авре услышал, как натянулась веревка. С влажным звуком тело мертвеца сорвалось с места. Кузнец волок его за собой, как мешок с костями, и в каждом его шаге чувствовалась ярость человека, который привык тащить на себе груз, который другим не под силу.

Они вышли из лачуги. Тело Ганса перевалилось через порог и с тяжелым шлепком рухнуло в грязь.

Бастиан рывком освободил предплечье, и кольца веревки упали в жижу у ног Авреласа. Кузнец выпрямился, тяжело дыша; его лицо в сумерках походило на остывшее пепелище, где под слоем серой хмурости еще тлели угли.

— Вяжи к поясу, — кузнец сплюнул, не глядя на тело Ганса, которое уже начало медленно погружаться в грязь. — И не вздумай делать привал, пока не почувствуешь запах горелой хвои. Если эта дрянь в нем проснется до того, как ты доберешься до склона, она пойдет по веревке прямо к твоим жилам.

Авре посмотрел на грязную веревку. Ожог на руке, спрятанный под бинтами, отозвался тупой пульсацией.

— До рассвета он должен стать пеплом, — отрезал кузнец и кивнул в сторону затихающей деревни. — А я займусь домом Марты. Там самое гнездо. Попробую выжечь все дочиста, пока оно не распространилось.

— Если крыша рухнет раньше, чем прогорит середина... дрянь разлетится с искрами по всему лесу. К утру здесь будет не деревня, а одна сплошная грибница.

Авре перехватил веревку. Она была ледяной и липкой. Бастиан развернулся к лачуге, уже выуживая из-за пояса огниво.

Парень сделал первый шаг. Вес Ганса сопротивлялся, мертвец цеплялся за землю каждым выступом, словно не желая уходить. Впереди чернела гора, а за спиной Авре раздавался лишь шуршащий звук — звук того, что когда-то было человеком.

Веревка резала ладонь даже сквозь мозоли. Авре подался вперед, вбивая пятки в жирную грязь, и мир сузился до ритмичного хруста костей позади. Ганс не просто тяжел — он налился свинцом, впитав в себя сырость этой земли. Каждый раз, когда тело натыкалось на корень или острый камень, по веревке передавался глухой толчок, будто мертвец дергал Авре за руку, приглашая лечь рядом.

Воздух у подножия горы застаивался, пах прелью и застарелым холодом. Гора не приближалась. Она возвышалась над ним равнодушной стеной, впитывая свет и оставляя лишь сумерки. Аврелас не оборачивался. Он знал, что увидит: взрытую борозду на земле и изуродованный затылок, с которого клочьями уходит все человеческое.

Шорох за спиной стал тише, когда почва сменилась на каменистую крошку. Теперь Ганс издавал скрежещущий звук. Авре сцепил зубы, чувствуя, как липкий холод веревки пробирается под кожу, смешиваясь с его собственным потом. Нужно было дотащить. Дотащить и выжечь эту черноту.

Небо наконец лопнуло, обрушив на плечи холодную, липкую морось. Вода смешивалась с грязью под Гансом, и шуршание за спиной стало влажным. Дождь бил наотмашь, вбивая холод прямо под ребра и превращая каменистую крошку в скользкое, чавкающее месиво. Аврелас выругался, сплевывая налипшую на губы жижу. Ганс за спиной стал чудовищно тяжелым; его обноски жадно пили воду, словно мертвец напоследок решил набить чрево влагой, срастаясь с самой землей.

Меч в ножнах, бесполезный и тяжелый, превратился в обузу. При каждом шаге железо било Авре по бедру, мешая ловить равновесие, а перевязь, намокшая и разбухшая, впивалась в плечо, перетягивая грудь мертвой хваткой. Оставлять мертвеца здесь, под открытым небом, было нельзя. Ливень задушит любой костер, а черная поросль внутри мертвеца только и ждала сырости, чтобы пустить костяные иглы в размокшую почву.

Аврелас оскальзывался, в кровь сбивая колени об острые скулы валунов, но веревку не выпускал. В темноте, за пеленой воды, проступил черный оскал — узкий зев пещеры под нависшим скальным козырьком. Там было сухо. Там смерть могла наконец встретиться с огнем.

Юноша рванул в последний раз, готовый скорее выломать себе плечо, чем остаться на месте. Труп с влажным, утробным хлюпаньем перевалил через порог, разодрав бок о гранит, и замер в неподвижной темноте.

На мгновение стало тише. Ливень остался за каменным козырьком, и только тяжелые капли срывались с края свода, мерно разбиваясь о камень. Аврелас поймал один судорожный вдох, будто впервые за весь путь смог наполнить легкие воздухом.

Внутри пахло склепом и старой, задушенной пылью. Он бросил веревку. Занемевшие пальцы разжались не сразу, оставшись согнутыми, будто когти. Рукоять меча снова больно ткнула в ребра, когда он выпрямился.

Парень стоял, содрогаясь от холода, и слушал, как его надрывный хрип гуляет под сводами, мешаясь с гулом дождя. Ганс лежал бесформенным кулем, выставив в пустоту остекленевший взгляд.

Аврелас сел на корточки, тяжело дыша. Меч, бесполезный в этой тесноте, при каждом движении упирался в бедро, мешая согнуться — холод железа был единственным, что казалось настоящим.

Он высек искру. Крохотный огонек затеплился на сухом мхе, и тени тут же прыгнули на своды, ломаясь под дикими углами. В спертом воздухе, пахнущем вековой пылью, каждый звук раздувался до грохота.

Авре показалось, что за спиной, там, где стена ливня отсекала мир, кто-то стоит. Он не оборачивался, боясь увидеть пустоту. Но стоило ему уставиться на костер, как боковым зрением он заметил движение. Ганс, лежащий бесформенной грудой, вдруг стал казаться длиннее. Его ноги, скрытые в полумраке, будто медленно вытягивались, уходя вглубь пещеры и срастаясь с камнями.

Юноша тряхнул головой, стирая пот и воду со лба. В ушах зазвенело. Звон перерос в тонкий шепот, который шел не снаружи, а прямо из-под земли. По ладони мертвеца, вытянутой к огню, пробежала судорога. Пальцы Ганса, серые и распухшие, начали медленно скрести гранит, выбивая из камня неслышную дробь.

Воздух стал густым, как деготь. Авре попытался вздохнуть, но легкие словно наполнились мокрой шерстью. Меч снова вцепился в него: ножны застряли в трещине пола, и когда Авре дернулся, железо потянуло его вниз, к покойнику. Ощущение было таким явным, будто сам мертвец вцепился в конец ножен и с силой тащит его в темноту.

В зыбких отсветах костра лицо мертвеца начало меняться. Стеклянные глаза больше не смотрели в пустоту — они медленно разворачивались в глазницах, нацеливаясь прямо на Авре. Черная поросль внутри покойника зашевелилась. Ему показалось, что под кожей Ганса перекатываются сотни мелких игл, пробивая себе путь наружу.

Тихий хруст раздался совсем рядом. Не ветка в костре. Так трескается пересохшая кожа. Авре застыл, боясь пошевелиться, чувствуя, как по его собственному плечу ползет что-то ледяное и тонкое, похожее на костяной росток. Он хотел стряхнуть это, но пальцы не слушались, оставшись согнутыми когтями над умирающим огоньком.

Нужно было жечь. Но огонь теперь казался не спасением, а приманкой для того, что просыпалось в теле Ганса.

Авре заставил себя смотреть на пламя, но боковым зрением видел, как Ганс медленно, с натужным скрипом негнущихся суставов, начинает подтягивать колено к груди. Звук был слишком настоящим — шорох ткани о камень, хруст сустава, тяжелый выдох мертвых легких.

Аврелас не выдержал. Он дернулся назад, но ножны меча заклинило в расщелине пола. Железо рвануло его за бедро, не давая сдвинуться, и в этот миг ему показалось, что холодная, липкая ладонь Ганса легла ему на щиколотку. Пальцы мертвеца не просто коснулись кожи — они начали сжиматься, медленно и неотвратимо, проламывая сапог.

— Тварь... — прохрипел Авре, и его голос утонул в гулком эхе пещеры. Он рванулся всем телом, выламывая застрявший меч из камней. Перед глазами поплыли багровые пятна, смешиваясь с чернотой сводов. Ему казалось, что из рта Ганса метнулась тонкая черная тень, похожая на костяную иглу, нацеленную прямо в его глаз.

Авре вскочил, не разбирая дороги. Меч бил его по ногам, путаясь в шагах, тяжелая перевязь сдавливала грудь, не давая вдохнуть. Он бросился вглубь, прочь от костра, прочь от тела. Парень кожей чувствовал, как оно уже застыло за его спиной на карачках.

Ноги скользнули по мокрому камню. Тьма впереди была плотной, как стена. Аврелас не успел даже выставить руки — голова взорвалась белой вспышкой от удара о низкий выступ скалы.

Парень рухнул лицом вниз, в ледяную пыль. Последним, что он ощутил перед тем, как тьма сомкнулась над ним, было ледяное дыхание на затылке.

Холод вытолкнул Авре из забытья. Он лежал щекой на мокрой каменной крошке, во рту стоял привкус меди. Костер давно прогорел, оставив после себя лишь запах серой золы. Аврелас приподнялся на локтях, превозмогая тошноту. В густом мраке он не видел своих рук, но чувствовал, как тяжелая перевязь меча все еще впивается в плечо.

Он замер, боясь пошевелиться. В паре шагов от него угадывалось бесформенное пятно. Авре ждал, что оно дернется, что черная поросль внутри мертвеца выстрелит костяными иглами, но Ганс лежал неподвижно. Труп лежал там же, где Авре бросил его перед тем, как потерял сознание. Будто ничего не произошло.

Авре поднялся, опираясь рукой о склизкую стену. Ноги были ватными.

Он шагнул к выходу, не оглядываясь на мертвеца. Меч тяжело качнулся на перевязи, но Аврелас не обратил внимания.

На пороге едва не поскользнулся, выругался сквозь зубы и вывалился под дождь.

Холод ударил сразу. Ледяные струи пробили насквозь пропотевшую рубаху, выбив из легких спертый воздух пещеры. Аврелас запрокинул голову. Вода стекала по лицу, смывая грязь, кровь и липкий пот, но не могла смыть воспоминание о тихом хрусте за спиной.

Он стоял так несколько ударов сердца, позволяя дождю делать свое дело.

Тропа превратилась в поток мутной жижи. Камни исчезали под водой, сапоги то и дело срывались, а промокшая одежда липла к телу, будто пыталась удержать его на склоне. Аврелас шел почти на ощупь, не разбирая дороги. Мир сузился до нескольких шагов впереди.

Юноша спускался к подножию, едва разбирая дорогу в серой пелене. Дождь, начавшийся еще во время его подъема к пещере, теперь превратил тропу в сплошной поток грязной воды. Сапоги то и дело проскальзывали, а мокрая одежда тянула к земле, словно налитая свинцом.

Он спустился в низину, где в серой хмари проступили очертания деревни. Место казалось выцветшим, словно старый рисунок, оставленный под дождем. Воздух здесь был тяжелым. К запаху мокрой земли примешивалась гарь. Парень остановился перед черным остовом одного из домов: Бастиан сжег его дотла, оставив лишь обугленные бревна. Авре стоял посреди улицы, и единственное, что он по-настоящему чувствовал — это как ледяная вода течет за шиворот. Мертвая тишина деревни страшила его куда меньше, чем верная смерть от холода в этом сером мареве.

Парень не стал обходить все дома. Он зашел к Бастиану, потому что знал: там всегда было тепло. Но кузница встретила его мертвым холодом остывшего горна. Этот холод и стал моментом осознания. Аврелас коснулся наковальни — металл обжег пальцы ледяным ожогом.

Юноша просто сел на пол, привалившись к стене. Дыхание вырывалось изо рта редким паром. Мыслей не осталось. Ни о Бастиане. Ни об Изабель. Ни о тех, кого он мог бы еще найти. За долгий подъем, дождь и пещеру внутри будто выгорело все, кроме тупой усталости.

Аврелас вылил воду из сапога и долго смотрел, как мутная струйка впитывается в холодную золу у горна. Пустота в животе была ощутимее, чем пустота в деревне. Бастиан, Изабель, остальные — они просто перестали быть частью его реальности, как осыпавшаяся со склона порода.

Он не стал звать, не стал обыскивать углы. Жалеть было некого, а бояться — поздно.

Глава 5

Ночь не принесла холода — он уже был внутри.

Аврелас закрыл глаза. Казалось, он сам стал таким же, как зола у погасшего горна: серым, остывшим, бесполезным.

Он нащупал рядом старый мешок. Под пальцами оказалось что-то твердое. Авре хотел подтянуть его к себе, но рука дрогнула и бессильно опустилась.

Время не остановилось. Оно текло медленно, тяжело, будто каждый миг приходилось проталкивать через собственное тело.

Парень открыл глаза. Пустота в животе требовала действия. Он поднялся, опираясь ладонью о холодный камень горна, и поправил пояс. Грязный мешок с барахлом, самодельный кинжал и проклятый меч в ножнах — вот и весь его нынешний вес.

Юноша вышел наружу.

Деревня проплыла мимо серыми пятнами. Пара покосившихся лачуг возле высохшего колодца, стены из трухлявого дерева, дыры в крышах. Все это больше не имело к нему отношения. Аврелас шел, глядя только на серую ленту тропы, пока труха и грязь не сменились жестким переплетением корней.

Лес принял его молча.

Здесь воздух был другим — застоявшимся, пропитанным запахом прелой хвои и сырости. Высокие сосны стояли неподвижно, их кроны смыкались где-то высоко вверху, отсекая остатки вечернего света. Под ногами хрустел валежник, и этот сухой звук был единственным, что нарушало тишину.

Аврелас шел вглубь, не разбирая дороги. Туман клочьями цеплялся за кусты можжевельника, похожие в сумерках на сгорбленные фигуры.

Холод здесь не кусался, он лип к лицу мелкой пылью. Парень поправил ремень сумки, чувствуя, как проклятое железо на поясе мерно бьет по бедру, словно считая шаги.

Запах пришел раньше, чем он увидел цель. Едва уловимый, кислый душок горелого дерева, перемешанный с чем-то жирным. Совсем не тот аромат горна, к которому Авре привык в кузнице.

Он замер, привалившись плечом к шершавому стволу сосны. Кора царапнула щеку, но он не шевельнулся. Прямо перед ним, на небольшой прогалине под вывороченным корнем, чернела стоянка.

Это было недавнее пепелище. Угли еще не успели подернуться серым налетом времени; в самом центре кучи мусора лениво вился тонкий, почти прозрачный волосок дыма. Аврелас подошел ближе, глядя под ноги. Вокруг костра земля была утоптана тяжелыми подошвами.

Рядом с золой он заметил объеденную кость — с обрывками сырого мяса, брошенную прямо в грязь. Кто-то был здесь совсем недавно.

Юноша опустился на одно колено. Он протянул руку к углям, не касаясь их, просто чувствуя остаточное тепло.

Проклятое железо на поясе вдруг стало невыносимо холодным. Кинжал в руке ощущался надежнее, но Авре не спешил его вынимать. Он всматривался в тени между деревьями, пытаясь понять: ушел ли незнакомец или он сейчас смотрит ему в затылок, сжимая в руках такое же ржавое железо.

Тишина за спиной лопнула. Сухой треск сучка, раздавленного тяжелым сапогом — прозвучал резче удара молота по наковальне.

Парень не вскочил. Он замер, все еще касаясь кончиками пальцев теплой золы, чувствуя, как внутри все сжалось в тугой узел. Страх не был благородным — он пах кислым потом и отдавал горечью во рту. Авре знал, как ломается сталь, но не знал, как ломается кость под весом арбалетного болта.

Из-за кривой сосны, шагах в десяти, выступила тень.

Это был человек, собранный из обносков и грязи. Бывшая серая шинель, выгоревшая до пыльного оттенка, висела на нем мешком, подпоясанная обрывком веревки. Лицо — заросшее, серое, с глазами, в которых лихорадочный блеск мешался с животным испугом. Дезертир, — мелькнуло в голове, — или мародер.

Фигура вскинула арбалет. Старое дерево ложа было все в глубоких царапинах, плечи обмотаны грязными тряпками, чтобы не скрипели, но тетива была натянута. Короткий болт с тусклым, зазубренным наконечником смотрел Авреласу прямо в грудь.

— Не дергайся, парень, — голос у незнакомца был надтреснутый, сиплый, будто он долго молчал или сорвал связки криком.

Аврелас медленно начал подниматься. Колено хрустнуло, и этот звук заставил палец дезертира на спуске дрогнуть. Юноша замер на полувздохе. Рука все еще лежала на рукояти кинжала, но он понимал — против взведенного арбалета его самодельная железка была бесполезна.

Проклятый меч на поясе отозвался на присутствие чужака пульсирующим холодом. Аврелас чувствовал его вес как неподъемный камень, тянущий в землю. Ему хотелось верить, что он сможет уйти, перекатиться, выхватить сталь... Но он просто стоял, глядя на дрожащий наконечник. Он был обычным парнем, который умел ковать, а не убивать, и сейчас это знание жгло его сильнее, чем остатки углей.

— Мне не нужна кровь, — тихо сказал Авре. Голос не слушался, сорвавшись на полутоне. — У меня только ржавчина.

Дезертир облизнул пересохшие губы, не сводя глаз с засаленного мешка Авре.

— Ржавчина нынче в цене, — оскалился тот, делая шаг вперед. Грязный меч в ножнах у него на бедре лязгнул о деревянное ложе арбалета.

Парень поднимался медленно, не отрывая руки от кинжала. В колене снова хрустнуло, и он увидел, как наконечник арбалета в руках дезертира нервно дернулся вверх-вниз.

— Мешок. Медленно, — прохрипел тот.

Глаза у него были красные, воспаленные, в кайме засохшей грязи. Не герой — загнанная крыса, кусающая от безысходности. Авре не ответил. Горло перехватило судорогой. Под подошвой перекатывался рыхлый слой золы и гравия. Рука, все еще черная от земли , незаметно сжалась, загребая горсть едкой смеси.

— В мешке нет ничего ценного, — наконец выдавил Аврелас. Голос был чужим, ломким.

Чужак сделал шаг. Пять шагов до цели — слишком близко для арбалета, слишком далеко для кинжала.

— Показывай.

Парень шевельнулся нарочито неуклюже. Потянул за ремень, делая вид, что мешок зацепился за ножны меча. Он запутался в ремнях, опуская плечо, заваливаясь вперед.

— Заело... погоди, — пробормотал он, сокращая дистанцию еще на полшага.

Дезертир на мгновение опустил взгляд на его путающиеся руки. Этого мига не хватило бы воину, но хватило парню, привыкшему к весу земли. Аврелас швырнул золу прямо в воспаленные глаза.

Хлопок тетивы слился с криком. Болт ушел выше, чиркнув юношу по плечу, раздирая рубаху. В следующий миг он уже навалился на врага всем весом — нескладно, пачкаясь в чужой грязи.

Они рухнули в кострище. Аврелас не думал о приемах. Он просто бил кинжалом туда, где под пальцами было мягко, игнорируя руки, впившиеся в его горло. Это было долго, грязно и тошнотворно. Сталь входила в плотную шинель с неохотой, сопротивляясь, как живое существо. Под пальцами стало скользко. Дезертир хрипел, выгибаясь, и этот звук — булькающий, рваный — теперь навсегда останется в лесной тишине.

Авре не сразу разжал кулак. Пальцы свело судорогой; рукоять казалась приваренной к ладони. Он тяжело дышал, втягивая сырой воздух с запахом горелой шерсти и меди. Под ним больше не было врага — только куча тряпья, из которой уходила жизнь.

Лес молчал.

Где-то высоко качнулась ветка, стряхнув на угли горсть дождевой воды. Та тихо зашипела и снова наступила тишина.

Аврелас сидел рядом с телом, тяжело втягивая воздух. Сердце все еще колотилось так, будто драка продолжалась, хотя перед ним уже лежал только мертвец.

Он поднялся, пошатываясь. Плечо жгло, но боль была тупой, далекой. Аврелас посмотрел на свои руки: черные от золы, липкие от крови. Никакого триумфа. Только тошнота.

Парень опустился рядом с телом. Нужно было осмотреть то, что оставил мертвец.

Дезертир был тощим, кости обтянуты желтушной кожей. Аврелас начал расстегивать пуговицы его шинели. Пальцы слушались плохо, путались в засаленной ткани. Шинель была грубой, вонючей, пропитанной запахом чужого пота и старого костра, но она была целой — куда теплее его собственной рубахи, превратившейся в лохмотья. Он стащил ее с обмякших плеч, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза покойника.

Затем пришла очередь сумки. Внутри нашелся сухарь, твердый как камень, и пара запасных болтов, завернутых в промасленную тряпицу. Аврелас выудил со дна сумки флягу. Тяжелая, обтянутая грубой кожей, она пахла кислым вином и застарелым потом. Он открутил пробку, ожидая удара спиртовых паров, но из горлышка несло только застоявшейся, затхлой водой.

Аврелас сделал глоток. Вода была теплой, с отчетливым привкусом меди и болотной тины. Он заставил себя проглотить эту слизь, чувствуя, как она тяжелым комом падает в пустой желудок. На зубах скрипнул мелкий речной песок. Авре вытер губы рукавом и заглянул внутрь: на дне плавали темные ошметки — то ли куски пробки, то ли какая-то лесная дрянь, попавшая туда, когда дезертир черпал воду из лужи.

Следом — сапоги. Он дергал за задубевшую кожу, пока ноги мертвеца не высвободились с чавкающим звуком. Сапоги дезертира оказались крепче его собственных, с подкованной подошвой, хоть и стоптанной на одну сторону. Аврелас, не раздумывая, сбросил свои промокшие обноски и втиснул ступни в чужую обувь. Она все еще хранила остатки тепла, и это ощущение было самым омерзительным.

Парень стащил и штаны — грубое сукно, стянутое толстыми жильными нитями. Оно воняло потом и старым костром. Переодеваясь прямо над телом, Аврелас чувствовал, как липкая грязь и чужая кровь мажут его собственную кожу, но это не имело значения. Значение имел только слой ткани, отделяющий его от холода леса.