- -
- 100%
- +
– Просто расскажите мне, как вы получили это завещание, чтобы, когда вы с Флетчером поженитесь, я мог быть вам таким же хорошим другом, без всяких подозрений, как и ему. Я думаю, полное признание пошло бы вам на пользу, мисс Бонд. Вы бы предпочли, чтобы доктор Джеймсон этого не слышал?
– Нет, он может остаться.
– Это все, что я знаю, мисс Бонд. Прошлым летом в Париже с Гринами вы, должно быть, случайно слышали о Пилларде, апаче, одном из самых известных взломщиков, которых когда-либо создавал мир. Вы разыскали его. Он научил вас, как красить пальцы резиновой композицией, как пользоваться электродрелью, как пользоваться старомодным ломом. Вы отправились во Флетчервуд по проселочной дороге примерно в четверть двенадцатого в ночь ограбления в маленьком электрическом катере Гринов. Вы вошли в библиотеку через незапертое окно, подключили дрель к электрическим соединениям люстры. Вы должны были работать быстро, потому что электричество отключалось в полночь, но вы не могли выполнить работу позже, когда они спали более крепко, по той же самой причине.
Это было сверхъестественно, когда Кеннеди поспешил с реконструкцией сцены, почти невероятно. Девушка зачарованно наблюдала за ним.
– Джон Флетчер не спал той ночью. Так или иначе, он услышал вас за работой. Он вошел в библиотеку и при свете, льющемся из его спальни, увидел, кто это был. В гневе он, должно быть, обратился к вам, и его страсть взяла верх над возрастом – он внезапно упал на пол с апоплексическим ударом. Когда вы склонились над ним, он умер. Но почему вы вообще решились на такое глупое предприятие? Разве вы не знали, что другие люди знали о завещании и его условиях, что, в конце концов, вас обязательно выследят, если не друзья, то враги? Как, по-вашему, вы могли бы извлечь выгоду, уничтожив завещание, положения которого были известны другим?
Любая другая женщина, кроме Хелен Бонд, впала бы в истерику задолго до того, как Кеннеди закончил безжалостно излагать один факт за другим в своей истории. Но, что касается ее, то облегчение теперь, после напряжения многих часов сокрытия, казалось, заставило ее пойти до конца и сказать правду.
Что это было? Был ли у нее какой-то тайный любовник, ради которого она рискнула всем, чтобы сохранить семейное состояние? Или она защищала кого-то, кто был ей дороже собственной репутации? Почему Кеннеди заставил Флетчера уйти?
Ее глаза опустились, а грудь вздымалась и опускалась от сдерживаемых эмоций. И все же я едва был готов к ее ответу, когда, наконец, она медленно подняла голову и спокойно посмотрела нам в лицо.
– Я сделала это, потому что люблю Джека.
Никто из нас не произнес ни слова. Я, по крайней мере, полностью подпал под чары этой властной женщины. Правильно это или нет, но я не мог сдержать чувства восхищения и изумления.
– Да, – сказала она, и ее голос дрожал от волнения, – как бы странно это ни звучало для вас, но не любовь к себе заставила меня сделать это. Я была, я безумно влюблена в Джека. Ни один другой мужчина никогда не вызывал такого уважения и любви, как он. Над его работой в университете я изрядно позлорадствовала. И все же… и все же, доктор Кеннеди, разве вы не видите, что я отличаюсь от Джека? Что бы я делала с доходом жены даже декана новой школы? Рента, предусмотренная для меня в этом завещании, ничтожна. Мне нужны миллионы. С самого раннего детства меня так воспитывали. Я всегда ожидала такой удачи. Мне дали все, что я хотела. Но когда человек женат, все по-другому – у тебя должны быть свои собственные деньги. Мне нужно состояние, потому что тогда у меня был бы городской дом, загородный дом, яхта, машины, одежда, слуги, которые мне нужны, – они такая же часть моей жизни, как ваша профессия. Они должны быть у меня. И теперь все это должно было выскользнуть из моих рук. Правда, по этой последней воле все должно было пойти так, чтобы Джек был счастлив в своей новой школе. Я могла бы забыть об этом, если бы это было все. Есть и другие состояния, которые были положены к моим ногам. Но я хотела Джека, и я знала, что Джек хочет меня. Дорогой мальчик, он никогда не мог понять, какой совершенно несчастной сделала бы меня интеллектуальная бедность и как мое несчастье, в конце концов, отразилось бы на нем. На самом деле эта великая и благотворительная филантропия, в конце концов, разрушила бы и нашу любовь, и нашу жизнь. Что мне было делать? Стоять в стороне и смотреть, как моя жизнь и моя любовь разрушаются, или отказаться от Джека ради состояния человека, которого я не любила? Хелен Бонд не такая женщина, сказала я себе. Я консультировалась с величайшим адвокатом, которого я знала. Я изложила ему гипотетический случай и спросила его мнение таким образом, чтобы заставить его поверить, что он советует мне, как составить нерушимое завещание. Он рассказал мне о положениях и оговорках, которых следует избегать, особенно при совершении благотворительных действий. Это было то, что я хотела знать. Я бы включила один из этих пунктов в завещание моего дяди. Я практиковалась в дядином письме, пока не смогла так же хорошо подделать этот пункт, как мог бы любой другой. Я выбрала те самые слова, написанные его собственным почерком, чтобы попрактиковаться. Затем я поехала в Париж и, как вы уже догадались, научилась доставать вещи из сейфа, подобного сейфу дяди. Перед Богом клянусь, все, что я планировал сделать, – это получить это завещание, изменить его, заменить и верить, что дядя никогда не заметит изменений. Потом, когда бы он умер, я бы оспорила завещание. Я бы получила свою полную долю либо в судебном порядке, либо путем внесудебного урегулирования. Видите ли, я все это спланировала заранее. Школа была бы основана – я, мы бы ее основали. Какая разница, сказала я, тридцать миллионов или пятьдесят миллионов имеют значение для безличной школы, школы, которой еще даже не существует? Разница в двадцать миллионов долларов или около того, или даже половина ее, означала для меня жизнь и любовь. Я планировала украсть наличные в сейфе, все, что угодно, чтобы отвлечь внимание от завещания и сделать так, чтобы это выглядело как обычное ограбление. Я бы изменила завещание в ту ночь и вернула бы его в сейф до утра. Но этому не суждено было сбыться. Я уже почти открыла сейф, когда в комнату вошел мой дядя. Его гнев полностью вывел меня из себя, и с того момента, как я увидела его на полу, у меня не было ни одной здравой мысли. Я забыла взять наличные, я забыла все, кроме этого завещания. Моей единственной мыслью было, что я должна достать его и уничтожить. Сомневаюсь, что я смогла бы что-то изменить с такими расстроенными нервами. Ну вот, теперь у вас есть вся моя история. Я в вашей власти.
– Нет, – сказал Кеннеди, – поверьте мне, существует ментальный срок давности, который, насколько это касается Джеймсона и меня, уже стер это дело. Уолтер, ты найдешь Флетчера?
Я обнаружил, что профессор нетерпеливо расхаживает взад и вперед по гравийной дорожке.
– Флетчер, – сказал Кеннеди, – ночной отдых – это все, что действительно нужно мисс Бонд. Это просто случай перенапряжения нервов, и это пройдет само собой. Тем не менее, я бы посоветовал сменить обстановку как можно скорее. Хорошего дня, мисс Бонд, и мои наилучшие пожелания вам.
– Хорошего дня, доктор Кеннеди. Хорошего дня, доктор Джеймсон. Я, например, была бы рада сбежать.
Полчаса спустя Кеннеди с хорошо наигранным волнением снова мчал меня в машине к Гринам. Мы буквально ворвались без предупреждения в тет-а-тет на крыльце.
– Флетчер, Флетчер, – воскликнул Кеннеди, – посмотри, что мы с Уолтером только что обнаружили в жестяном сейфе, спрятанном в глубине стола твоего дяди!
Флетчер схватил завещание и при тусклом свете, проникавшем из холла, торопливо прочитал его.
– Слава Богу, – воскликнул он, – школа обеспечена, как я и думал.
– Разве это не великолепно! – пробормотала Хелен.
Верный своему инстинкту, я пробормотал:
– Еще одна хорошая газетная история убита.
Детектив бактериологии
Кеннеди был глубоко погружен в написание лекции о химическом составе различных бактериальных токсинов и антитоксинов, что было мне так же незнакомо, как Камчатка, но так же знакомо Кеннеди, как Бродвей и Сорок вторая улица.
– Действительно, – заметил он, откладывая авторучку и в сотый раз закуривая сигару, – чем больше думаешь о том, как современный преступник упускает свои возможности, тем более удивительным это кажется. Почему они придерживаются пистолетов, хлороформа и синильной кислоты, когда существует такой великолепный ассортимент изысканных методов, которые они могли бы использовать?
– Брось это, старина, – беспомощно ответил я. – Если только это не потому, что у них нет никакого воображения. Я надеюсь, что они им не пользуются. Что стало бы с моим бизнесом, если бы они это сделали? Как бы ты тогда раздобыл какую-нибудь настоящую новость для “Стар”? Пунктирная линия отмечает маршрут, пройденный смертельным микробом; крест указывает место, где антитоксин атаковал его – ха! ха! не так уж много в этом для желтых журналов, Крейг.
– На мой взгляд, Уолтер, это было бы верхом драматизма – гораздо более драматичным, чем послать пулю в человека. Любой дурак может выстрелить из пистолета или перерезать горло, но для того, чтобы быть в курсе событий, нужны мозги.
– Может быть, это и так, – согласился я и продолжил читать, в то время как Кеннеди усердно царапал свою лекцию.
Я упоминаю об этом разговоре как потому, что он имеет отношение к моей истории, по довольно странному совпадению, так и потому, что он показал мне новую сторону удивительных исследований Кеннеди. Он интересовался бактериями не меньше, чем химией, и эта история посвящена бактериям.
Примерно через четверть часа раздался звонок в дверь нашего холла. Представьте себе мое удивление, когда я открыл дверь и увидел хрупкую фигуру, которая казалась самой очаровательной молодой леди, которая была сильно скрыта вуалью. Она была в состоянии, почти граничащем с истерикой, как заметил даже я, несмотря на свою обычную тупость.
– Профессор Кеннеди дома? – с тревогой спросила она.
– Да, мэм, – ответил я, открывая дверь в наш кабинет.
Она приблизилась к нему, повторяя свой вопрос.
– Я профессор Кеннеди. Прошу вас, садитесь, – сказал он.
Присутствие дамы в нашей квартире было такой новинкой, что я действительно забыл исчезнуть, но занялся тем, что поправил мебель и открыл окно, чтобы выветрить запах несвежего табака.
– Меня зовут Эвелин Бисби, – начала она. – Я слышала, профессор Кеннеди, что вы искусны в разгадывании сложных тайн.
– Вы мне льстите, – сказал он в знак признательности. – Кто был настолько глуп, чтобы сказать вам это?
– Друг, который слышал о деле Керра Паркера, – ответила она.
– Прошу прощения, – перебил я, – я не хотел вторгаться. Я, пожалуй, выйду. Я вернусь через час или два.
– Пожалуйста, мистер Джеймсон – это мистер Джеймсон, не так ли?
Я удивленно поклонился.
– Если это возможно, я бы хотела, чтобы вы остались и выслушали мою историю. Мне сказали, что вы и профессор Кеннеди всегда работаете вместе.
Настала моя очередь смутиться от комплимента.
– Миссис Флетчер из Грейт-Нек, – объяснила она, – рассказал мне. Я считаю, что профессор Кеннеди оказал большую услугу Флетчерам, хотя и не знаю, в чем она заключалась. Во всяком случае, я пришла к вам со своим делом, в котором у меня мало надежды получить помощь, если вы не сможете мне помочь. Если профессор Кеннеди не сможет решить эту проблему, что ж, боюсь, никто не сможет. – Она сделала паузу на мгновение, затем добавила, – без сомнения, вы читали о смерти моего опекуна на днях.
Конечно, мы читали. Кто не знал, что Джим Бисби, нефтяной магнат южной Калифорнии, внезапно умер от брюшного тифа в частной больнице доктора Белла, куда его доставили из его великолепной квартиры на Риверсайд-драйв? Кеннеди и я обсуждали это в то время. Мы говорили об искусственности двадцатого века. У людей больше не было домов; у них были квартиры, как я сказал. Они больше не болели старым добрым способом, более того, они даже нанимали специальные комнаты, чтобы умереть в них. Они арендовали залы для проведения ритуальных услуг. Удивительно, что они не наняли Грейвса. Все это было частью нашего разрыва с традициями двадцатого века. Действительно, мы знали о смерти Джима Бисби. Но в этом не было ничего таинственного. Это было просто типично во всем его окружении первого десятилетия двадцатого века в большом искусственном городе – одинокая смерть великого человека, окруженного всем, что можно купить за деньги.
Мы также читали о его подопечной, прекрасной мисс Эвелин Бисби, дальней родственнице. Поскольку от жары в комнате и от волнения, она подняла вуаль, мы очень заинтересовались ею. По крайней мере, я уверен, что даже Кеннеди к этому времени полностью забыл лекцию о токсинах.
– В смерти моего опекуна есть кое-что, – начала она тихим и дрожащим голосом, – что, я уверена, будет расследовано. Возможно, это всего лишь глупые женские страхи, но… До сих пор я не говорила об этом ни одной живой душе, кроме миссис Флетчер. Мой опекун, как вы, возможно, знаете, провел лето в своем загородном доме в Бисби-Холле, штат Нью-Джерси, откуда он довольно неожиданно вернулся около недели назад. Наши друзья думали, что это просто странная прихоть, что он не должен вернуться в город до того, как лето закончится, но это было не так. За день до его возвращения его садовник заболел тифом. Это заставило мистера Бисби вернуться в город на следующий день. Представьте себе его ужас, когда на следующее же утро он обнаружил, что его камердинер болен. Конечно, они немедленно отправились в Нью-Йорк, затем он телеграфировал мне в Ньюпорт, и мы вместе открыли его квартиру в Луи Квинзе.
– Но на этом все не закончилось. Один за другим слуги в Бисби-холле заболевали этой болезнью, пока пятеро из них не умерли. Затем последовал последний удар – мистер Бисби пал жертвой в Нью-Йорке. До сих пор меня щадили. Но кто знает, сколько еще это продлится? Я была так напугана, что с тех пор, как вернулась, ни разу не ела в квартире. Когда я голодна, я просто крадусь в отель – каждый раз в другой. Я никогда не пью никакой воды, кроме той, которую я тайком кипячу в своей комнате на газовой плите. Дезинфицирующие средства и бактерициды используются галлонами, и все же я не чувствую себя в безопасности. Даже органы здравоохранения не избавляют меня от моих страхов. Со смертью моего опекуна я начала чувствовать, что, возможно, все кончено. Но нет. Сегодня утром заболел еще один слуга, который на прошлой неделе приехал из загородного дома, и доктор тоже объявил, что у него брюшной тиф. Буду ли я следующей? Это просто глупый страх? Почему болезнь преследует нас до Нью-Йорка? Почему она не осталась в Бисби-холле?
Я не думаю, что когда-либо видел живое существо, более охваченное ужасом, невидимым, смертельным страхом. Вот почему это было вдвойне ужасно в такой привлекательной девушке, как Эвелин Бисби. Слушая, я чувствовал, как, должно быть, ужасно, когда тебя преследует такой страх. Каково это – быть преследуемой болезнью так же безжалостно, как ее преследовал брюшной тиф? Если бы это была какая-то большая, но видимая, осязаемая опасность, с какой радостью я бы столкнулся с ней просто ради улыбки такой женщины, как эта. Но это была опасность, с которой могли справиться только знания и терпение. Инстинктивно я повернулся к Кеннеди, мой собственный разум был абсолютно пуст.
– Есть ли кто-нибудь, кого вы подозреваете в том, что он является причиной такой эпидемии? – спросил он. – Я могу также сказать вам прямо сейчас, что у меня уже сложились две теории – одна совершенно естественная, другая дьявольская. Расскажите мне все.
– Ну, я ожидала получить состояние в миллион долларов, по его завещанию, и сегодня утром его адвокат Джеймс Денни сообщил мне, что было составлено новое завещание. Это все еще один миллион. Но оставшаяся часть, вместо того чтобы пойти в ряд благотворительных организаций, к которым он, как известно, проявлял интерес, идет на формирование целевого фонда для Школы механических искусств Бисби, единственным попечителем которой является мистер Денни. Конечно, я мало что знаю об интересах моего опекуна, пока он был жив, но мне кажется странным, что он так радикально изменился, и, кроме того, новое завещание так сформулировано, что, если я умру без детей, мой миллион также перейдет в эту школу – место безымянное. Я не могу не задаваться вопросом обо всем этом.
– Почему вы должны удивляться – по крайней мере, какие еще у вас есть причины для удивления?
– О, я не могу их выразить. Может быть, в конце концов, это всего лишь глупая женская интуиция. Но в последние несколько дней я часто думала об этой болезни моего опекуна. Это было так странно. Он всегда был таким осторожным. И вы знаете, что богатые не часто болеют тифом.
– У вас нет оснований предполагать, что он умер не от брюшного тифа?
Она колебалась.
– Нет, – ответила она, – но если бы вы знали мистера Бисби, вам бы это тоже показалось странным. Он испытывал ужас перед инфекционными и заразными болезнями. Его квартира и загородный дом были образцами. Ни один санаторий не мог бы быть более пунктуальным. Он жил тем, что один из его друзей назвал антисептической жизнью. Может быть, я глупа, но сейчас это становится все ближе и ближе ко мне, и… ну, я бы хотела, чтобы вы занялись этим делом. Пожалуйста, успокойте мой разум и убедите меня, что все в порядке, что все это естественно.
– Я помогу вам, мисс Бисби. Завтра вечером я хочу спокойно съездить в Бисби-холл. Вы увидите, что все в порядке. Мне нужны соответствующие распоряжения, чтобы я мог провести тщательное расследование.
Я никогда не забуду безмолвную и красноречивую благодарность, с которой она пожелала мне спокойной ночи после обещания Кеннеди.
Кеннеди сидел, прикрыв глаза рукой, целый час после того, как она ушла. Затем он внезапно вскочил.
– Уолтер, – сказал он, – пойдем к доктору Беллу. Я знаю там старшую медсестру. Возможно, мы что-нибудь узнаем.
Когда мы сидели в зале ожидания с толстыми восточными коврами и красивой мебелью из красного дерева, я поймал себя на том, что возвращаюсь к нашему разговору ранним вечером.
– Ей-богу, Кеннеди, ты был прав, – воскликнул я. – Если в этой ее зародышевой идее и есть что-то, то это действительно вершина драматизма – это дьявольщина. Ни один обычный смертный никогда не был бы способен на это.
Как раз в этот момент вошла старшая медсестра, крупная женщина, дышащая безмятежностью и жизнерадостностью в своей безупречно чистой униформе. Нам была оказана всяческая любезность. На самом деле скрывать было нечего. Этот визит развеял мое последнее подозрение, что, возможно, Джим Бисби был отравлен наркотиком. Графики его температуры и искренность медсестры были абсолютно убедительны. Это действительно был брюшной тиф, и дальнейшее расследование ничего не дало бы.
Вернувшись в квартиру, Крейг начал упаковывать свой чемодан с немногими вещами, которые ему понадобятся для путешествия.
– Завтра я уезжаю в Бисби-Холл на несколько дней, Уолтер, и если тебе будет удобно поехать со мной, я хотел бы получить твою помощь.
– По правде говоря, Крейг, я боюсь ехать, – сказал я.
– Тебе не нужно бояться. Сначала я отправляюсь на армейский пост на Губернаторском острове, чтобы сделать прививку от брюшного тифа. Затем я собираюсь подождать несколько часов, пока она не заработает, прежде чем уехать. Насколько мне известно, это единственное место в городе, где можно сделать прививку от этого заболевания. Хотя три прививки действительно лучше всего, я понимаю, что одной достаточно для обычной защиты, и это все, что нам понадобится, если есть угроза.
– Ты уверен в этом?
– Почти уверен.
– Очень хорошо, Крейг. Я поеду.
На следующее утро на армейском посту нам без труда сделали прививку от этой болезни. В то время шла работа по иммунизации нашей армии, и несколько тысяч солдат в разных частях страны уже были вакцинированы с наилучшими результатами.
– Много ли гражданских лиц приходит на вакцинацию? – спросил Крейг у майора Кэрролла, главного хирурга.
– Не многие, потому что очень немногие слышали об этом, – ответил он.
– Я полагаю, вы ведете их учет.
– Только их имена – мы не можем следить за ними за пределами армии, чтобы посмотреть, как это работает. Тем не менее, когда они приходят к нам, как это сделали вы и мистер Джеймсон, мы с готовностью делаем им прививки. Армейский медицинский корпус придерживается позиции, что если это хорошо для армии, то хорошо и для гражданской жизни, и до тех пор, пока только несколько гражданских лиц подают заявки, мы вполне готовы сделать это за плату, покрывающую расходы.
– И вы позволите мне взглянуть на список?
– Конечно. Вы можете просмотреть его через минуту.
Кеннеди торопливо просмотрел короткий список имен, вытащил свой блокнот, сделал запись и вернул список обратно.
– Спасибо, майор.
Бисби-холл был великолепным местом, расположенным в самом сердце огромного парка, площадь которого измерялась квадратными милями, а не акрами. Но Крейг не собирался оставаться там, так как он договорился о ночлеге в соседнем городе, где мы также должны были поесть. Было поздно, когда мы приехали, и мы провели беспокойную ночь, потому что прививка “заработала”. Это было не хуже легкого приступа гриппа, и утром мы оба снова были в порядке, после прохождения так называемой “негативной фазы”. Я, например, чувствовал себя намного спокойнее.
Город был очень взволнован эпидемией в холле, и если я задавался вопросом, почему Крейг хотел, чтобы я был рядом, мое удивление вскоре улеглось. Он заставил меня прочесать город и окрестности, разыскивая каждый случай или слух о брюшном тифе на многие мили вокруг. Я сделал местную еженедельную газету своей штаб-квартирой, и редактор был очень любезен. Он позволял мне читать все его новостные письма от его местного корреспондента на каждом перекрестке. Я просмотрел отчеты о новых телятах и жеребятах, новых заборах и сараях, и т. д., И вскоре у меня был список всех случаев в этой части страны. Он не был длинным, но был рассеянным. После того, как я проследил за именами, следуя инструкциям Кеннеди, данные ничего не показали, кроме того, что они не были связаны с эпидемией в холле.
Тем временем Кеннеди был там очень занят. У него был микроскоп, предметные стекла, пробирки и химикаты для испытаний, и я не знаю, что еще, потому что не было времени посвящать меня во все тайны. Он проверил воду из различных колодцев и в резервуаре для воды, а также молоко от коров. Он попытался выяснить, какая пища поступала извне, хотя ее практически не было, так как зал был самоокупаемым. Не было камня на камне, который он не перевернул.
Когда я присоединился к нему в тот вечер, он был явно озадачен. Я тоже не думаю, что мой отчет уменьшил его недоумение.
– Насколько я смог выяснить после одного рабочего дня, осталось только одно, – сказал он после того, как мы обсудили наши действия за день. – Джим Бисби никогда не пил воду из своих собственных колодцев. Он всегда пил воду в бутылках, доставленную с его завода в штате Нью-Йорк, где у него был замечательный горный источник. Я проверил несколько полных бутылок в холле, но они были совершенно чистыми. Ни в одной из них не было и следа бациллы тифозной. Потом мне пришло в голову, что, в конце концов, это было не то, что нужно было делать. Я должен был проверить пустые. Но пустых не было. Мне сказали, что вчера их все отвезли на грузовую станцию, чтобы отправить обратно на завод. Надеюсь, они еще не ушли. Давай поедем и посмотрим, там ли они.
Грузчик как раз собирался уезжать, но когда он узнал, что мы из холла, он согласился позволить нам осмотреть бутылки. Они были закупорены и в деревянных футлярах, которые отлично защищали их. При свете станционных ламп и с помощью карманного объектива Кеннеди осмотрел бутылки снаружи и убедился, что после замены в деревянных ящиках сами бутылки не были обработаны.
– Вы позволите мне одолжить несколько этих бутылок сегодня вечером, – спросил он агента. – Я даю вам слово, что завтра они будут возвращены в целости и сохранности. Если потребуется, я сделаю для них заказ.
Агент станции неохотно уступил, тем более что в сделке фигурировала маленькая зеленая банкнота. Мы с Крейгом осторожно подняли большие бутылки в футлярах и поехали обратно в наши номера в отеле. Зевак очень взволновало то, что мы подъехали с кучей пустых пятигаллонных бутылок и понесли их наверх, но я уже давно перестал бояться общественного мнения, выполняя все, что хотел Крейг.
В нашей комнате мы работали до глубокой ночи. Крейг тщательно протер дно и стенки каждой бутылки, вставив маленький кусочек ваты на конец длинной проволоки. Затем он выдавил воду из ватного тампона на маленькие стеклянные предметные стекла, покрытые агар-агаром или японскими морскими водорослями, средой, в которой быстро размножаются зародышевые культуры. Он убрал слайды в маленькую духовку со спиртовой лампой, которую захватил с собой, оставив их на ночь в тепле крови.