- -
- 100%
- +
— Гайдзин14? — Ника нахмурился. — Варвар. Полукровка. Прямо как я.
— Ника, не устаю вам удивляться, — профессор Накамура затушил окурок. — Почему вы так зациклены на своей внешности? Разве разрез глаз определяет суть человека? Хотя в вашем случае выходит, что да — вы своих «типичных» коллег далеко позади оставили. Ладно, не об этом речь. Так вот, тот самозваный тэнгу велел хранить листок вместе со священными текстами. А на прощание и вовсе ошарашил монахов, сказав, будто спустя много лет высокий чиновник Ямаока Тэссю передаст в дар те самые доспехи.
— Вы хотите сказать, что предсмертный стих Кондо Исами появился в храме раньше его доспехов? — Ника отхлебнул минералки из бутылки. — Вот бы взглянуть на этого выкормыша. Что-то подсказывает, что с юмором у парня полный порядок. Хотя… Погодите-ка… Разве не Ямаока Тэссю сопровождал императора Мэйдзи в той поездке по Тояме?
— И именно тогда, и именно он передал доспехи Кондо в дар храму! — профессор Накамура сорвался в надсадный кашель. — Давно собираюсь к врачу, да всё никак… Так представьте же, как изумились монахи, когда пророчество сбылось!
Выходит, артефакт всё-таки перекочевал в Киото? — Ника взглянул на стрелку бензобака и взял левее, к сияющей вывеске заправки.
— Судьба — дама с причудами, — с лёгкой усмешкой протянул сэнсэй кредитку. — Так вышло, что монах, получивший перевод, не расстался с той самой книгой. Теперь она ждёт нас в Рёан-дзи.
— Лучшего финала для этой поездки и представить нельзя, — живо отозвался Ника, открывая дверь. — «Храм Покоящегося Дракона»15 и бамбуковая роща… Идеальное место, чтобы найти стихи, написанные перед смертью.
Профессорская «Хонда», хоть и старая, но почти четыре сотни километров пути проглотила, даже ни разу не чихнув. Уже подъезжая к западному пригороду Киото, где располагался знаменитый храм Рёан-дзи, историки сошлись во мнении, что неизвестный даритель стихотворения Кондо, назвался именем горного духа не зря. Без мистики в этом деле не обошлось.
Настоятеля храма — худощавого старика с чётками в руках, историки нашли на веранде созерцания, с которой открывался вид на таинственный сад камней.
Веранда, опоясывающая зал медитаций, гудела, как потревоженный улей.
Десяток туристов — кто молча, кто вполголоса — толпились у края, разгадывая ребус древнего зодчего.
Профессор Накамура и настоятель молча стояли у дальней колонны, где шум был не таким назойливым.
Ника прислонился к стене в двух шагах от них, словно рассеянно оглядывая толпу, но его взгляд методично скользил по лицам.
— …И, насколько я понимаю, архивы того периода могли бы пролить свет… — голос Накамуры звучал почтительно, но настойчиво.
Настоятель, лицо которого избороздили морщины, словно высохшие русла горных рек, медленно покачал головой.
— Годы Тайсё… Память — ненадёжный свиток, профессор. А бумажные свитки… — он замолчал, и в его глазах мелькнула скорбь. — В двадцатом году Сёва16 в старом хранилище случился пожар. Огонь — великий уравнитель: он обращает в пепел и грехи, и память. Записи о переводах монахов, инвентарные книги начала века… Всё вознеслось дымом и растворилось в небесной пустоте.
Ника заметил, как плечо профессора слегка опустилось. Тупик.
— Возможно, вы слышали о личных вещах? — не сдавался Накамура. — Особенно о молитвеннике. Тот монах из Кокутайдзи мог привезти его с собой.
— Молитвенник — не музейный экспонат, — мягко, но твёрдо ответил настоятель. — Это продолжение молитвы. Когда душа отправляется в новое странствие, ветхую одежду оставляют у порога. Я не помню ни лица, ни имени того человека. А уж о его книге… Простите, помочь не могу.
Внезапно периферийное зрение Ники уловило движение.
Не в толпе — туристы застыли в благоговейном оцепенении.
А ближе. У края веранды.
Его внимание привлёк молодой парень в ярко-оранжевой куртке с надписью «SHIGA KOGEN»17.
Он делал вид, что снимает резной карниз, но угол обзора телефона был направлен на профессора и настоятеля.
Поза — расслабленная, но спина напряжена, как у кошки перед прыжком.
Интересно, — холодно заметил Ника. — Не похож на туриста. Слишком уж его заинтересовала их беседа.
Он не шелохнулся, лишь позволил взгляду блуждать по саду камней и будто случайно возвращаться к оранжевому пятну.
Парень, почувствовав внимание, сделал пару бессмысленных кадров и медленно скрылся в потоке у выхода.
А тем временем разговор у колонны принял неожиданный оборот.
— …И всё же, — настоятель понизил голос до шёпота, — если вами движет искреннее намерение, а не любопытство учёного, есть одно место. Старая тропа в роще Сагано.
— В глуши, у мостика через ручей, когда-то стояла хижина. Говорят, там жил провидец Теракуто18.
Его глаза смотрели сквозь профессора — вглубь веков.
— Это место сохранило отголосок его дара. Существует поверье: тот, кто умоется водой у основания моста, может обрести… не ответ, но намёк. Ясность. Теракуто направлял самураев к их судьбе. Может быть, он укажет путь и учёному — к его истине.
Ника мгновенно сопоставил факты:
выкормыш горных тэнгу19… бамбуковая роща Сагано… провидец…
…и странный «турист» в оранжевой куртке с логотипом курорта, на который он так и не съездил.
Всё это напоминало сюжет фантастического триллера.
Настоятель учтиво поклонился:
— Мне жаль, что стены монастыря не дали вам ответа. Но иногда стены — это тупик, а ручей — путь. Да пребудут с вами терпение и удача.
Когда он скрылся в храме, Накамура тяжело вздохнул и подошёл к полукровке.
— Ну что ж. Остаётся надеяться на милость призрака. Пойдём искать ручей?
Ника кивнул, но его взгляд был прикован к главным воротам, где мелькнула и исчезла оранжевая вспышка.
— Пойдёмте, сэнсэй. Только, похоже, у нашей экспедиции неожиданно появился зритель. — Он слегка усмехнулся. — И наш «любитель лыж», судя по всему, очень хочет, чтобы мы думали, что он именно этим и занимается.
Несолоно хлебавши, историки покинули Храм Спящего Дракона.
Теперь их путь лежал к бамбуковой роще — от безмолвных камней Рёан-дзи20 к живой, шепчущей воде в овеянном легендами лесу.
И, как теперь знал Ника, за ними тянулась чужая, невидимая тень.
Таинственный шёпот бамбуковых деревьев, устремившихся в осеннее серое небо, сумрак аллей и тревожный скрип дощатых мостков — всё это возбуждало и без того разыгравшееся воображение молодого историка.
Загадочное оранжевое пятно больше не появлялось, но внутреннее чутьё подсказывало полукровке: он где-то здесь. Бродит по тенистым аллеям и наблюдает из глубины рощи. Разведчик мифических тэнгу — никак не иначе. Что-то в этом предсмертном послании командира «Волков Мибу»21 было такое, что не желало привлекать к себе внимания. Прямо мистика какая-то!
К счастью, один из служителей парка знал о Теракуто и направил их вверх по дорожке, уходившей вправо от пруда Соджэн. Грунтовая тропа вывела исследователей к бойкому ручью, через который был перекинут простой деревянный мостик, почерневший от времени и влаги.
— Имамото-сан, честь обмыть лицо в водах таинственного ручья предоставляю вам, — сэнсэй, похоже, не шутил. Или закостенелая спина попросту не давала профессору наклониться. — Прошу, Ника. Возможно, это ваш звёздный час. История будет вам благодарна.
Ледяная вода обожгла кожу, но холода Ника не почувствовал. Напротив, внутри прошла тёплая, почти обжигающая волна от ощущения мистической тайны. Ему даже показалось, что в мерцающих бликах он видит смутные черты слепого провидца…
Внезапно в поле зрения попала яркая оранжевая вспышка. Тот самый загадочный молодой человек выходил из-за поворота тропы и направлялся прямо к ним.
— Вы правда ищете монаха, переведённого из Кокутайдзи? — парень в оранжевой куртке остановился в паре шагов и вполне добродушно улыбнулся. — Я его потомок в пятом поколении. И, кажется, знаю, какую именно книгу вы ищете.
Глава 2. Дагеротип
Синкансэн прибыл в Киото минута в минуту. Профессор Накамура не обманул: улицы древней столицы заливал осенний ливень. Ника и Юко раскрыли зонты, но, пока добежали до стоянки такси, косой дождь и брызги из-под ног насквозь промочили им штанины до колен.
Капризная погода словно намекала: тайны истории не сдаются без боя. Ника привык к этому. Каждый бастион прошлого ему приходилось брать штурмом, превращаясь из кабинетного учёного в некое подобие самурая-исследователя.
И сейчас капризная дама по имени История показала профессору Имамото лишь кончик нити из запутанного клубка. Куда она вела, знало, пожалуй, только само Небо. Снова путь, снова загадки, ребусы и шаткие мостки через трясину неизвестности. Неизменным оставалось лишь одно: любое приключение не обходилось без участия знаменитого киотского историка — профессора Накамуры.
Память ещё хранила воспоминания о поисках того самого нашумевшего предсмертного стихотворения Кондо Исами. Пропавший молитвенник со священными текстами в итоге нашёлся в домашней библиотеке потомка монаха в пятом поколении. А между его страниц — искомый листок со стихами.
Но с находкой тайна не разрешилась — она обрела только новое дыхание. Листок с ровными столбцами иероглифов подозрительно напоминал вырванную страницу из современного блокнота. Слишком ровные края, слишком белая глянцевая бумага.
Сэнсэй мог поставить точку и признать, что все эти годы гнался за химерой. Но профессор Накамура не сдался. Лабораторный анализ поставил всё с ног на голову: сама тушь и стиль письма однозначно указывали на одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмой год. Почерковедческая экспертиза подтвердила — письмо писал Кондо Исами. Однако бумага… Её состав, отбелка, структура волокон — всё кричало о технологиях двадцатого, если не двадцать первого века.
Историки столкнулись с парадоксом, граничащим с научной фантастикой. Получалось, что кто-то из современников побывал в прошлом. И этому абсурду приходилось верить — доказательства говорили сами за себя.
Загадок прибавилось позже, когда уже после всех экспертиз — бумаги, чернил, почерка — профессор Накамура вновь взял в руки, казалось бы, изученный вдоль и поперёк листок. Его взгляд скользнул по обороту и наконец-то зацепился за странное пятно, которое он прежде игнорировал, принимая за грязь. Это был еле заметный зеркальный отпечаток текста с соседней страницы.
В тот вечер они с Никой как раз разбирали в кабинете профессора старые архивы. Внезапно, без единого слова, сэнсэй достал лупу и склонился над злополучным листком. Воцарилась тишина… По тому, как застыл его взгляд и кожа на его сжатой руке натянулась, обнажив чёткий рельеф сухожилий, Ника понял: учитель прочёл нечто ужасное.
Однако профессор Накамура ничего не сказал. Лишь поспешно, почти судорожно, убрал документ в полиэтиленовый пакет. А на следующий день стёр все файлы, закрыл проект и… исчез. На два года. Он не отвечал на звонки, письма возвращались нераспечатанными, его страницы в социальных сетях застыли. Результаты того последнего, немого анализа, видимо, угодили в категорию «Совершенно секретно» — или во что-то ещё более непроницаемое.
И вот сегодня, так же неожиданно, как он исчез два года назад, профессор сам вышел на связь.
Ника, конечно, сразу узнал его голос, но в интонациях, пробивавшихся сквозь уличный шум — видимо, профессор стоял у открытого окна, — звучала странная, чужая нотка.
Сэнсэй говорил с ним почти по-отечески — натужно, словно пытаясь убедить.
А ведь раньше профессор Накамура всегда брезговал панибратством и держался с учениками на равных, принципиально не переходя на «ты».
Значит, этим жестом он пытался что-то передать… Но что?
В памяти всплыли обрывки того памятного разговора.
— …Ника, мальчик мой, ты всё ещё копаешься в себе? — после этих слов голос профессора неожиданно понизился до шёпота, едва различимого, словно он прижал трубку к самой щеке, боясь, что за стеной подслушивают. И он снова перешёл на «вы»: — Слушайте внимательно и не перебивайте. Ника, вы даже не представляете, как близко вы подобрались к разгадке. Этот снимок… В фоне мелькнул приглушённый стук, словно кто-то далеко поставил чашку на стол.
— Алло, сэнсэй, вас не слышно! — Ника так сильно сжал трубку, что у него побелели пальцы. Ему хотелось ворваться в эфир, вырвать из тишины последние слова, утонувшие в хриплом дыхании, — но на том конце провода раздавалось лишь тяжёлое прерывистое дыхание… И ещё что-то: короткий щелчок, едва различимый, будто кто-то в комнате щёлкнул зажигалкой, прикуривая сигарету.
— Ника, — вдруг чётко и громко произнёс профессор, словно обращаясь не только к нему, — мне нужно с тобой кое-что обсудить. Это касается твоей последней находки…
Нынешний повод для встречи ничуть не уступал той легендарной охоте за стихами Кондо. И в сердце молодого историка крепло ощущение, что оба случая связаны незримой, магической нитью.
Год назад учёный, собирая материал для своей книги в Музее реставрации Мэйдзи, случайно наткнулся на странный артефакт, который впоследствии перевернул его жизнь.
Архив музея хранил больше тайн, чем казалось на первый взгляд. Когда молодой историк наклонился за упавшей ручкой, его внимание привлёк уголок бумаги, торчащий из-под металлической ножки стеллажа. Аккуратно вытащив находку, он увидел перед собой пожелтевший фрагмент старой фотографии — как будто кто-то специально оторвал часть снимка и спрятал этот кусочек в ожидании того, кому он предназначен.
На потрескавшейся от времени фотографии чётко просматривались два силуэта. Слева — безошибочно узнаваемый Сайго Такамори в традиционном кимоно. Справа — мастер Кавасима Дзимбэй Второй, выглядевший значительно старше, чем должен был быть в год сацумского восстания. Но самое странное — фотография была явно обрезана. С левого края оставалась часть чьей-то руки и складки одежды, свидетельствовавшие, что на оригинале присутствовал третий человек.
Между мужчинами на столе лежала книга с различимым названием: «Путешествие на Восток Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича. 1890—1891». Третий том трудов князя Ухтомского22.
Ника нахмурился. Это невозможно. Этот том вышел как минимум через двадцать лет после смерти самого Сайго. Как книга и легендарный самурай могли быть запечатлены вместе?
Его взгляд снова скользнул по краю снимка. В углу виднелось тёмное пятно — не грязь и не плесень. Засохшая кровь. Сердце ёкнуло. Он знал, что это может быть. Та самая фотография, о которой только и шептались в академических кругах. Похоже, одна половина этого снимка теперь у него, а вторая — у профессора Накамуры.
Сначала Ника решил, что это подделка. Но позже экспертиза показала, что фотография действительно сделана примерно в одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Это была правда, с которой нельзя было поспорить.
Всё странным образом перекликалось с той самой страницей из блокнота. Та же история: разные эпохи сплетались в один неразрешимый узел. О чём тут думать, как не о путешественнике во времени? Но почему профессор Накамура, скрывавшийся два года, вышел на связь именно сейчас? Что-то здесь было не так.
Неужели сэнсэй вышел на след таинственного гостя из прошлого? Или будущего?
И не поэтому ли в дом профессора вломились воры, после чего он на два года пропал с радаров? Эта фотография — ключ. Ключ к тайне, которая уже проникла даже в его сны. И кто-то очень не хотел, чтобы эта правда всплыла.
Но как этот пожелтевший фрагмент дагеротипа23 оказался среди реликвий семьи Накамура? Откуда он взялся? И что могло связать двух столь разных людей — Сайго Такамори, легендарного самурая, и Кавасиму Дзимбея Второго, основателя знаменитой мануфактуры «Кавасима Оримоно» в Киото?
Перебрав в уме все известные факты, молодой историк пришёл к единственному возможному выводу. Лишь одно событие — описанное в той самой книге князя Ухтомского — могло накрепко связать их судьбы с Россией.
Визит цесаревича Николая.
Тот самый, что обернулся кровью и проклятием в городе Оцу.
Ника порылся в своём блокноте, но не нашёл ни одного имени японского учёного, серьёзно занимавшегося именно этим периодом русско-японских связей. Естественно, о визите русского наследника и о том злополучном инциденте следовало бы спрашивать у русских коллег. Но, к сожалению, у профессора из Хиросимы не оказалось контактов в российской академической среде.
Такие связи мог иметь только профессор Накамура. И тот нежданный звонок старого учителя, внезапно решившего вновь обнаружить себя для научного мира, прозвучал уж слишком вовремя.
Ника особенно никому не рассказывал о найденном фрагменте дагеротипа. Разве что… Юко. Да, он поручал ассистентке оцифровать снимок для детального изучения под увеличением и создания 3D-модели. Неужели Юко? Выходит, она как-то связана с профессором Накамурой и — случайно или намеренно — проболталась ему о находке.
Так или иначе, он был рад, что сэнсэй нашёлся. И теперь, всего через несколько часов, полукровка встретит своего пропавшего учителя.
Бамбуковая роща Сагано встретила их густым, непроглядным мраком, где свет от редких фонарей дробился в мириадах дождевых капель, а голосом ночи было таинственное пение намокших стеблей. Там, среди теней, должны были скрываться ответы — на всё сразу: на загадку листка из молитвенника давно умершего монаха, на таинственное, почти мистическое исчезновение учителя и на новую, тревожную находку молодого учёного. Возможно, там, наконец, прояснится, что именно скрывал зеркальный отпечаток на обороте того письма.
Бамбуковая роща Сагано встретила их шёпотом тысяч стеблей. Воздух дрожал от странной мелодии — то ли ветер играл в щелях, то ли сами деревья пели. Ника невольно оглянулся. Ощущение, что за ними следят, было таким же острым, как и два года назад. Всё те же мурашки по спине. Он здесь. Где-то близко.
Профессор Коджи Накамура, тщедушный старик с лицом, изрезанным морщинами, опирался на трость. Рядом вертелась его внучка — девчушка лет шестнадцати с розовыми волосами и телефоном, «приклеенным» к ладони.
— Вы знаете, зачем я здесь, — начал Ника, едва сдерживая дрожь в голосе.
Старик кивнул и достал из внутреннего кармана пиджака платок, приложил его к губам.
Профессор закашлялся. Надсадно. Вымученно. Кашель звучал как предсмертный хрип.
— Они украли всё, — прошептал он, когда приступ прошёл. — Обрывок фотокарточки. Заколку. Даже… — он понизил голос, — дневник моего прадеда.
Юко нахмурилась:
— Какую заколку?
— Нефритовую. С гравировкой. Её цесаревич уронил, когда… — профессор махнул рукой, — неважно.
Ника почувствовал, как учащается его пульс:
— Вы видели, что на фото?
— Нарушить кодекс чести? — сэнсэй горько усмехнулся. — Мой прадед перевязывал раны цесаревичу после покушения. Эти вещи выпали из его пиджака. Сто пятьдесят лет наша семья хранила их, не заглядывая в чужую тайну.
Ветер заиграл в бамбуковых стеблях, создавая жутковатую мелодию.
— Зачем понадобилась эта безделушка и старый клочок бумаги, на котором, поди, ничего не разобрать? — спросил Ника.
Накамура-сама вдруг улыбнулся — жутковато, по-стариковски, каким-то своим мыслям:
— Потому что воры пришли за своим, — профессор вдруг выпрямился, и его глаза вспыхнули, — это не просто безделушка. Тот, кто найдёт вторую половину фото…
Ветер внезапно завыл в бамбуковых стеблях, заглушая его слова. На мгновение Нике показалось, что в этом завывании проскользнул другой звук — приглушённый щелчок, будто ветка под чьей-то неосторожной ступнёй. Он резко обернулся, вглядываясь в зелёную мглу. Ничего. Только колышущиеся тени.
— …найдёт ключ к тайне, которая перевернёт историю двух империй, — закончил профессор уже шёпотом, торопливо озираясь. — Ищи в России.
Было видно, как больному человеку тяжело давались слова. Он опёрся на трость и сказал:
— Я умираю, мой мальчик. Рак. Рассказав об этих вещах, я оказал истории в твоём лице последнюю услугу. Теперь это твоя дорога.
Дождь, начавшийся внезапно, словно поставил точку в разговоре. Профессор, ведомый внучкой, растворился в зелёном полумраке рощи.
Ника проводил их взглядом, а затем медленно обвёл взором окружающую рощу. Шёпот бамбука теперь казался полным скрытых смыслов.
Профессор выглядел так, будто чего-то боится. И он снова обращался к полукровке на «ты». Что это значило? О чём он его хотел предупредить? Ника по его глазам понял — сэнсэй ему сказал далеко не всё. Самые тревожные опасения подтвердились: профессор Накамура в беде.
Юко стояла неподвижно, втянув голову в плечи от холода и, возможно, от того же незримого давления.
Тайна предсмертного стихотворения Кондо Исами24 по-прежнему оставалась нераскрытой. Но теперь к ней добавился холодок иного, более живого страха.
А Ника… Отогнав тревожные мысли, он уже видел перед собой билеты в Петербург…
Обратный синкансэн умчался без них, увозя с собой последнюю надежду на скорое возвращение домой. Ника и Юко застыли на пустынной платформе, залитые холодным светом станционных фонарей, будто сама судьба решила удержать их в этом городе, где даже тени хранили древние тайны.
Мотель нашёлся в паре минут ходьбы. Радость была недолгой: свободным оказался всего один номер. На двоих.
Лицо Ники исказила гримаса протеста. Юко же, вымотанная до предела, лишь бессильно клевала носом, прислонившись к стене. Спорить она не собиралась — не было сил. Пока он размышлял, не поискать ли другое место, и тянулся к смартфону, хозяйка — женщина лет шестидесяти с лицом, испещрённым морщинами, — мягко остановила его. Её взгляд, спокойный и всевидящий, будто просканировал его смятение и её усталость за долю секунды. Ответ был очевиден.
Уголки её губ дрогнули в лёгкой, понимающей улыбке. Словно говоря: «Судьбе не противятся». Возможно, в них она разглядела то, в чём они сами себе не признавались. Может, это был подарок судьбы, которая щедро рассыпает случайности тем, кто ещё не готов признаться себе в собственных чувствах.
Сдавшись под натиском обстоятельств, молодой человек кивнул.
Комната оказалась на удивление уютной — с приглушённым светом, аккуратной мебелью и панорамным окном, за которым расстилался огненный ковёр ночного Киото. Город мерцал неоновыми иероглифами, будто что-то нашептывая.
Ника медленно вешал пиджак в шкаф, когда услышал за спиной щелчок зажигалки. Юко уже курила у окна, прислонившись к косяку. Дым медленно таял в прохладном воздухе, словно дурное предчувствие.
— Смотри, кажется, за нами следят, — она затянулась и жестом подозвала его ближе. — Вон там. Видишь?
Её пальцы скользнули по его запястью, тёплое прикосновение на фоне ночной прохлады. Он подошёл, хотя внутренний голос шептал, что не стоит.
Город пылал тысячами огней, но он видел лишь её профиль, тонкую шею, игру света на коже. Она знала, что делает, — он чувствовал это кожей.
Их взгляды встретились. Юко смотрела пристально, казалось, она выискивала в его глазах хоть искру ответного желания. Хоть одну причину сделать следующий шаг.
— Ты ведь не против? — прошептала она, не дожидаясь ответа. Отложив сигарету, она взяла его за руку и потянула к кровати.
Ника замедлил шаг. Всего на секунду. Но Юко уловила это колебание.
И всё же не отпустила. Потянула сильнее.
— Мы живём в мире, где завтра может не быть, — её шёпот почти коснулся его кожи. — Почему ты всегда так осторожен?
Полукровку обдало её тёплым дыханием. Близким. Опасным.
Сердце забилось чаще — не от страсти, а от страха. Не перед ней, а перед самим собой. Перед мыслью, что, поддавшись, он станет лицемером и причинит ей боль куда страшнее, чем пуля или нож.
— Юко… — он попытался отстраниться. — Я…