Бородавки святого Джона

ПРОЛОГ

Можно без преувеличения сказать, что рок-группа «Голоса травы» имела мировую известность. Ее знали и любили в ближнем и дальнем зарубежье, тепло встречали в Германии, Польше и Чехии. С клипа «Голосов» начиналась местная телепрограмма «Новости культуры». Они были культовыми, обожаемыми, во время поездок за ними обозом тянулись фанаты. Руководителю группы, соло-гитаристу Майклу Миллеру, талантливому музыканту, композитору и фантазеру, принадлежала ломающая каноны идея использовать флейту в классическом роке. Когда вдруг вырубался ревущий heavy-metal, а наступившая следом тишина оглушала ничуть не меньше, вдруг раздавался чистый высокий, чуть дрожащий звук мексиканской флейты. Настоящий мексиканец Рауль Рохас выступал со своей соло-импровизацией всего-навсего минуту! Бесконечную и краткую, как миг. Но за эту минуту флейта успевала перевернуть душу и сделать ее чище.

Прозвище Майклу Миллеру дали Мишка-Бегемот за его внушительные размеры. Голос у него был невелик, но владел он им мастерски. Ребята вкалывали на концертах, как черти. Только вились длинные зеленые шарфы – фирменный знак «Голосов». Майкл, терзая гитару, скакал по ходившей ходуном сцене. Ударник – в трансе, с закрытыми глазами, запрокинув голову, – работал на автопилоте. Гудела, как в преисподней, ритм-гитара…

В конце сентября вдруг резко похолодало. С белесых небес сеялся холодный по-осеннему дождь, сменивший паутинки бабьего лета. После концерта, переодевшись, возбужденные, разгоряченные, они, спасаясь от фанов, потянулись к боковой двери, где их ждал собственный автобус. Все были измотаны, но на Мишкину дачу поехали. От сауны отказались, зато выпили много, расслабляясь.

Около полудня следующего дня музыканты и гости сползлись на крытую веранду завтракать – расхристанные, с мутными взорами, желающие только одного: большой кружки холодного рассола, ледяной компресс на лоб и тишины.

– А где шеф? – спросил Сеня у подруги Майкла Алисы.

– Кемарит, – зевнула девушка.

– А ну, Витек, давай, сгоняй за Мишкой, – приказал Сеня, и ударник, как самый молодой, бывший у них на посылках, стал выползать из-за стола, опрокинув при этом кружку с кофе.

– Корова, блин! – прокомментировал Сеня.

Витек появился минуты через три. Лицо его было пепельно-серым, он разевал рот, но оттуда не вылетало ни звука.

– Ну! – рявкнул Сеня, теряя терпение.

– Э-э-э… – проблеял Витек, беспорядочно взмахивая руками…

…Майкл лежал на спине, разбросав в стороны руки с пудовыми кулачищами, синяя махровая простыня едва прикрывала громадный, как гора, волосатый живот. Глаза невидяще смотрели в потолок…

– О господи! – прошептала Алиса, опускаясь на пол.

Майкл умер еще ночью, около четырех, как установила экспертиза. Не от передозировки или с перепоя, как решила группа, а от внезапной остановки сердца. Принимая во внимание образ жизни артиста и постоянные перегрузки, ранний уход его при всей трагичности был предопределен. Месяц назад Майклу исполнилось сорок два.

Город погрузился в траур. С афишных тумб, заборов, телеграфных столбов улыбался Майкл, жизнерадостный, энергичный, рыжебородый. С экрана телевизора он делился творческими планами – телепрограмма повторяла снова и снова последнее интервью с группой.

На кладбище собралась толпа фанов, тысяч пять, не меньше. Музыканты устроили концерт прямо у могилы. Рев тяжелого рока повис над кладбищем. Вдруг музыка стихла. Секунда оглушающей тишины, и соло-импровиз Рауля Рохаса – высокий дрожащий жалобный голос флейты – взмыл к серому низкому небу. Толпа перестала сдерживаться и зарыдала в голос.

Народ до темноты провожал в последний путь своего любимца.

– Мишка, – сказал Сеня, обращаясь к цветочной горе и утирая слезы, – это был лучший концерт в твоей жизни! Спи спокойно, Мишка! Мы тебя не забудем!

Глава 1

ОСЕННИЕ СУМЕРКИ

Мелодично тренькнул сотовый телефон на тумбочке рядом с кроватью. Мужчина протянул руку, взял его на ощупь, не глядя, и, отвернувшись, не желая тревожить спящую рядом женщину, тихо сказал:

– Ну, что там? Да! – и еще раз нетерпеливо: – Да, да, успокойся! Я тебя слушаю! – Две или три минуты он молчал, потом спросил: – Ты где? – и коротко закончил, не скрывая досады: – Сейчас приеду!

Минуту-другую он лежал неподвижно, рассеянно глядя на березы за окном. Было время ранних октябрьских сумерек, наполненных мягким светом желтых листьев и белых стволов. Потом он осторожно погладил женщину по голове, запустил пальцы в густую гриву вьющихся светлых волос и слегка подергал.

– Просыпайся! – сказал он ласково. – Лопушок!

– Уже проснулась, – ответила она, слегка потягиваясь, и потерлась щекой о его ладонь.

– Я должен уйти…

– Я слышала. Иди. Уходи.

– Не сердись. Это Славик, ты же знаешь, он просто так не звонит.

– Знаю, знаю ваши мужские игры. Все вы такие крутые, супермены, ставка больше, чем жизнь. Все я о вас знаю!

– А кто еще супермен? Твой муж?

– О да, он мужик, каких мало!

– Много ты понимаешь в мужиках!

– Ты, конечно, понимаешь больше. Мой муж – нормальный мужик, правда, без полета. Но я на него не в обиде.

– Еще бы тебе на него обижаться!

Они расхохотались. Мужчина стоял у зеркала, повязывая галстук.

– Может, все-таки со мной? – спросил он, оборачиваясь.

– Нет. Я остаюсь. Ни к чему нам реклама, в городе всегда на кого-нибудь нарвешься. Полно сплетников. Так что попрощаемся здесь. И приезжай скорей! Буду ждать.

Он наклонился к ней, легко прикоснулся губами к уголку рта, она крепко обхватила его руками, притянула к себе и прошептала:

– Не отпущу никуда, никогда, ни на минуту! И никому не отдам.

– Держи крепче, а то уведут, – прошептал он в ответ. Она только расхохоталась. – Это тебе, – вдруг вспомнил он и достал какой-то небольшой предмет из кармана пиджака, с улыбкой глядя на нее. – Вот!

Она, подхватив игру, смотрела на него взглядом маленькой девочки, ожидающей чуда. Мужчина подбросил в воздух коробочку из синего бархата, и его подруга, метнувшись вперед, кошачьим движением ловко ее поймала. Нетерпеливо раскрыла, готовая взвизгнуть восторженно, но, удивившись, только приоткрыла рот. На синем бархате лежала подвеска тусклого стекла, оправленная в массивное кольцо белого металла, в петельку сверху кольца была продета изящная цепочка, концы которой уходили вверх и прятались под бархатом подставки. Вещица выглядела странно – простое кольцо напоминало не ювелирное изделие, а скорее техническую деталь, и тонкая цепочка совсем к ней не подходила.

– Ну кто же так смотрит! – Мужчина щелкнул кнопкой лампы, стоявшей на тумбочке.

– Ах! – выдохнула женщина, поворачивая коробочку в разные стороны, отчего тусклая стекляшка вспыхнула ослепительными сине-желтыми искрами.

– Нравится?

– Прелесть, прелесть! – прощебетала его подруга. – Но оправа какая-то необычная… как шайба!

– Шайба! Ты видела шайбу когда-нибудь? Это гвоздь сезона!

– Какого сезона? Местного? – не удержалась она.

– Парижского, темнота ты моя неотесанная. Вся Европа носит эти шайбы, то есть та ее часть, которая может себе это позволить. Ну, скажем, жены крупных предпринимателей и их подруги. Подруги предпринимателей, разумеется.

– А я кто же, по-твоему?

– Ты всего понемножку. И за это я тебя люблю!

– За это?

– За все!

– За все, за все?

– И за многое другое. – Он шагнул к двери.

– А поцеловать? – капризно спросила женщина. Она лежала на постели, закинув руки за голову, во всем бесстыдном великолепии своего прекрасного тела, золотистого от загара.

– Да сколько можно, – проворчал он в притворной досаде, возвращаясь и склоняясь к ней.

– Уходи! – сказала она, переворачиваясь на живот. – И забирай свой подарок. Я девушка честная, мне ваши брюлики без надобности.

– Ах ты, неблагодарная!

Мужчина нагнулся, схватил с пола узкую, красной парчи с золотом домашнюю туфлю и шлепнул ее по заду. Женщина радостно взвизгнула, усаживаясь в постели.

– Я так и знала, что этим кончится! – закричала она торжествующе. – Ты уже меня бьешь!

– Кончится совсем не этим! – Он притянул ее к себе. С трудом оторвался и сказал: – Ну, что ты со мной делаешь? Ведьмочка! – И пошел к двери. Оттуда уже добавил: – Я позвоню. И постараюсь приехать вечером. Только разберусь со Славиком. Сиди и жди! Понятно?

Она слышала, как захлопнулась входная дверь. Потянулась, все еще улыбаясь. Перевела взгляд на белеющие за окном березы, которые почти растворились в сумерках. В спальне стало совсем темно. Ночник под маленьким красным абажуром бросал вытянутый эллипс света на полированную поверхность тумбочки, отчего сумерки в углах комнаты казались гуще. После ухода ее любовника наступила удивительная тишина. Шума мотора она не услышала. В целях конспирации машина остановилась довольно далеко от дачи.

Ей послышался неясный шум на крыльце. Скрип двери? Она тихонько рассмеялась. Вернулся, дурачок! Совсем с ума сошел. Предлагает руку и сердце. А она только смеется в ответ. Сначала бывает все прекрасно, но потом… увы! Всегда одно и то же. Всегда одно и то же… к сожалению. Он – сильный мужик… во всех отношениях. Он волнует ее. Он груб, непредсказуем, иногда так сверкнет глазами, что мороз по коже. А любовник какой!

Нужно было поехать с ним, подумала она, и черт со сплетнями. Заночевали бы в гостинице. А жена у него дура. У всех у них жены дуры. Разжав кулак, она взглянула на драгоценность и небрежно бросила ее на тумбочку. Перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и, замерев, ждала его прикосновения. Холодок предчувствия пробежал по спине. Шаги замерли у двери спальни, и дальше ничего не последовало. Ни звука знакомого голоса, ни ожидаемого шлепка. Вдруг почувствовав неладное, женщина резко села в постели, прикрываясь простыней и всматриваясь в темную фигуру, стоявшую у порога.

– Кто вы? – вырвалось у нее. – Что вам нужно?

Он назвал ее по имени, и тогда она, узнав его, закричала в бешенстве:

– Ты?! Как ты смеешь? Ты шпионишь за мной! Ничтожество! Вон!

Она кричала что-то еще, бросая ему в лицо грубые и гадкие слова…

Не помня себя, мужчина метнулся к ней, полный злобы и ненависти. Она была смелым человеком, но сейчас почувствовала, как липкие холодные пальцы страха пробежали по плечам. Она вскочила с кровати и, путаясь в простыне, бросилась к окну. Невнятная мысль, что там люди и если закричать или выбить стекло, то они услышат, билась в голове. Мужчина схватил ее за волосы, дернул к себе. Она закричала, и тогда он зажал ей рот. Она попыталась повернуться к нему лицом, но сильные пальцы сдавили ей шею. Она впилась ногтями в руки убийцы, срывая их с горла. Ей удалось прохрипеть: «Нет! Нет, нет…»

Он давил все сильнее и сильнее, чувствуя, как она слабеет. Разжав пальцы, он подхватил падающее тело и перенес на кровать. Вспомнил, как она лежала лицом вниз, как красиво рассыпались по подушке вьющиеся пряди. Протянул руку и ласкающим движением потрогал ее волосы. Помедлил, не в силах оторвать взгляда, и прикрыл ее простыней. Щелкнул выключателем ночника.

У порога оглянулся, еще раз окинул взглядом комнату, словно проверял, все ли там в порядке. Увидел светлое пятно разметавшихся по подушке волос и едва угадываемое в темноте хрупкое тело женщины, странно вытянутое и неподвижное – ее разбросанные руки с нежными тонкими пальцами, которые он так любил целовать, глубокую бороздку вдоль спины, длинные ноги, – и серый прямоугольник окна. Постоял, словно запоминая картину, даже пробормотал что-то вроде «прости»… Потом повернулся и вышел из спальни. С тумбочки в прихожей взял ключ от входной двери.

Выйдя на крыльцо, убийца бесшумно притворил за собой дверь. Замер, прислушиваясь. Не услышав ничего подозрительного, он запер замок на два поворота ключа, неторопливо спустился по ступенькам и пошел по дорожке к калитке.

Снаружи было светло от желтых листьев, усыпавших двор. Высокие стебли поздних георгинов с темно-красными, почти черными остроконечными цветками, стояли вдоль дорожки. Тишина и тоска! Пахло мокрой землей и влажными листьями, в которых негромко шуршал нерешительный мелкий дождь. Неподвижные деревья, полумертвые цветы и кусты словно затаились, выжидая. Он поднес к глазам руки, несколько раз с силой сжал и разжал пальцы…

Все.

Глава 2

НОЧНЫЕ КОШМАРЫ. РЕМИНЕСЦЕНЦИИ

…Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев, перебросив через плечо и придерживая одной рукой завернутое в одеяло тело, другой – отводя от лица ветки и паутину. Он тяжело дышал, его хриплое прерывистое дыхание заполняло собой весь лес. Ему казалось, что его преследуют. Сухие листья оглушительно взрывались под ногами, острые шипы кустов впивались в лицо, глаза залепляла клейкая паутина, натянутая силками пауков поперек тропы. Впрочем, какая тропа? Он давно потерял ее и бежал напрямик. Иногда он оглядывался – ему чудились шаги сзади. Но что можно увидеть в темноте?

Видимо, светила луна, прячась где-то там, в глубине белесых размытых небес, и ночь была пепельно-серой, тусклой и безнадежной, как и мертвый лес, по которому он бежал, спотыкаясь о гнилые стволы и пни, попадая ногами в бочажки с ледяной водой и муравейники, проваливаясь в глубокий, чмокающий влажно мох.

«Скорее, скорее!» – повторял он, как в горячечном бреду, дирижируя этим словом, с трудом выпутываясь из травы и стремясь упрямо вперед. Дыхание его с болью вырывалось из груди, колени подгибались. Еще немного, казалось ему, и он уронит свою страшную ношу, которая делалась все тяжелей…

«Наконец-то!» – прошептал он, увидев знакомое место, которое сейчас, ночью, выглядело еще более неприветливым и проклятым. Он опустил женщину в одеяле на слабо светящиеся листья у края бездонной ямы, рядом с грудой черной, остро пахнущей земли, и присел на склон, пережидая приступ тошноты. Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что скользит вниз, прямо в разверстую пасть ямы. Он скользил все быстрее и быстреее, шаря руками в напрасной надежде зацепиться за корни деревьев и замедлить падение. Он ударился спиной о землю, на миг выхватив из окружающего мира черные стены, круто уходящие вверх – туда, где висела грязновато-серая небесная пелена. И в тот же миг тяжелое негибкое тело обрушилось на него сверху, вдавливая его в грунт. Холодные пальцы с длинными ногтями вонзились в его плоть. Он закричал, вкладывая в отчаянный свой крик всю тоску, ужас и безнадежность. Струйки земли, убыстряя движение, посыпались сверху, забивая глаза, нос, рот… Он попытался сбросить с себя мертвое тело… Одеяло слетело, и взгляд полузакрытых тусклых глаз впился в его глаза. Длинные пряди светлых живых волос змейками обвились вокруг его шеи… они стягивают все туже… туже… душат…

Он рывком сел в кровати, вырванный из ночного или, вернее, уже утреннего кошмара. Оглянулся, не сразу узнав свою спальню. С силой провел ладонями по лицу, ощутив его влажность, глубоко вдохнул, почти захлебнувшись, холодный воздух, льющийся в открытое окно, и окончательно пришел в себя. Где-то далеко выла собака, тоскливо и безнадежно. Он, пошатываясь, побрел на кухню, достал из холодильника початую бутылку водки, налил в чашку и залпом выпил…

Машина пришла ровно в восемь утра. Шофер Михась, улыбчивый мужик лет тридцати, уже ждал его, подставляя лицо скупым лучам осеннего солнца.

– Доброе утро, Андрей Николаевич, – сказал он, завидев хозяина и умело дозируя почтительные и дружеские интонации в голосе. – День-то какой, а?

– День прекрасный, – отвечал Андрей, неторопливо усаживаясь на заднее сиденье автомобиля. – В лес бы сейчас… или на дачу, – добавил он и содрогнулся.

Больше он не скажет ни слова. Таково неписаное правило, установленное между ними раз и навсегда. Было время, когда по молодости и неопытности он садился рядом с шофером, с удовольствием болтал с ним, вернее, натужно пытался, втайне гордясь своей демократичностью и умением держаться, как свой, с обслугой. Посмотрев изрядное количество фильмов, в том числе «Крестного отца», он понял, что место хозяина сзади, а не рядом с шофером.

Сколько Андрей себя помнил, он все делал, как надо. Постоянно наблюдал себя со стороны и вел внутренний диалог с неким двойником, взявшим на себя роль наставника или режиссера во время репетиции жизненных перипетий, одобряя его или одергивая. «Так, хорошо, молчи со значением, теперь прищурься, улыбнись уголком рта, – диктовал двойник-наставник. – Не спеши. Блефуй, блефуй, черт тебя подери, пусть все думают, что ты на коне». Именно благодаря этому недреманному оку внутри себя он производил впечатление человека сдержанного, бесстрастного и сильного. Молчание и сдержанность часто служат признаком силы. Но это впечатление было обманчивым. Он играл. Лицедействовал, повинуясь приказу, и не позволял проявиться своей подлинной натуре. Настоящий, он был совсем другим человеком. Слабым, неуверенным в себе. Ему часто не хватало мужества. Но у него имелась голова на плечах. И она прекрасно ему служила.

Глубоко внутри он по-прежнему оставался маленьким, неуверенным в себе мальчиком, втягивающим голову в плечи при раскатах отцовского баса. Отец хотел воспитать в нем настоящего мужчину, драчуна и хулигана. Боже мой, как же далек он был от этого образа! Спасибо судьбе. Где они, эти мальчики, драчуны и хулиганы, которыми он втайне восхищался, кому так мучительно завидовал? Кто в тюрьме, кто спился, кто исчез, затерялся на жизненных дорогах, не оставив о себе памяти. Витьку Тюленя, дворового хулигана, его детский кошмар – убили в драке.

Андрея преследовали постоянная боязнь разочаровать отца, страстное желание заслужить его одобрение и ревность к соседским мальчишкам, которые висли на отце, называя его дядей Колей, прося то починить велосипед, то показать приемы вольной борьбы, то покатать на машине. Отец сажал ребятню в служебную «Волгу», и они мчались на Донку купаться. До сих пор Андрей слышит радостный визг и хохот мальчишек и рокочущий веселый бас отца. Тот шутил, насмехался над ними, показывал приемы вольной борьбы, затаскивал на глубокое место. Андрей помнит себя отдельно от всех. Не умеющего быть с мальчишками на равных, не знающего, что сказать, где и как. Не всем дана легкость в общении.

– Хватит сидеть в лопухах! – гремел отец. – Ты мужик или старая ворона?

И обидный смех мальчишек вслед. С тех пор ненавистно ему любое панибратство, скороспелое «ты», жеребячий мужской треп в подпитой компании…

Он помнит свой ужас, когда речная вода сомкнулась над головой. Помнит, как отчаянно работал руками и ногами, сопротивляясь вязкой темной глубине. Как сидел потом в зарослях ивняка, плотно сжав посиневшие губы, дрожа от пережитого ужаса, даже как будто поскуливая. Отцовское «Слабак!» оставило его безучастным. Еще долго ему снилось, что он тонет, медленно и неотвратимо опускаясь на дно лесного озера с черной страшной водой.

Так и катилась жизнь маленького мальчика под темной звездой непонимания и неприятия самым любимым человеком на свете – родным отцом. И неизвестно, куда бы докатилась, если бы не вмешался непредвиденный случай.

Четвертое сентября… Он помнит тот день во всех деталях. Начало учебного года. Холодные ночи, утренники, оседающие инеем на зеленой еще траве, и жаркое, почти июльское солнце в полдень. Учебники, уроки, сковывающая движения школьная форма – и все это, когда живы еще воспоминания о летних забавах и свободе! Временное расписание: что-то там утрясается и бесконечно переписывается. Учителя еще не собранны и не строги. А один из них – физик Владимир Степанович – вообще в тот день отсутствовал. Заменить его было некем – поздно спохватились, и урок отменили.

Что может сравниться с радостью учеников, у которых заболел учитель? Ничто! Он летел домой, представляя себе, как много сделает, виделась ему толстая потрепанная книга, прерванная вчера на самом интересном месте, альбом с марками, которые давно пора пересмотреть и отложить двойники для обмена. Да мало ли найдется всяких неотложных дел? И родители еще на работе.

Он расстегнул рубашку, достал ключ на веревочке по моде того времени, открыл дверь и вошел в сумрачную прихожую. Бросил на пол портфель, начал расстегивать куртку и вдруг понял, что в квартире кто-то есть. Трудно сразу сказать, какой звук он услышал – шорох, вздох, сдавленный стон… Мгновенно покрывшись от страха противным липким потом, он осторожно двинулся в гостиную, потом в спальню, откуда долетал звук. В полуоткрытую дверь Андрей увидел сцену, которая поразила его, озадачила и навсегда врезалась в память. Он увидел в постели отца и Стаса, по прозвищу Лимонадный Джо, подростка из соседнего двора. Андрей не понял, что это значит, но детским разумом осознал, что это плохо и неправильно. А еще он испытал острое чувство ревности к этому мерзкому парню, гибкому, с развинченной походкой и вечной кривоватой ухмылкой.

Много позже, вспоминая свою ревность, Андрей никогда не мог сдержать улыбки, удивляясь своей детской наивности и неискушенности…

Пятясь бесшумно, он подобрал в прихожей портфель и на цыпочках вышел из квартиры. Сел на скамейку у подъезда. Застыл с раскрытым от напряжения ртом и пустыми глазами. Там его заметила тетя Нюся, мать Женьки из пятой квартиры.

– Ты чего тут расселся? – заверещала она. – С урока выгнали? Или пару схватил? Может, заболел?

Не отвечая, он встал и побрел прочь. Не из-за крикливой тети Нюси, а потому что увидел отцову «Волгу» и подумал, что тому нужно возвращаться на работу и он скоро выйдет. В голове было пусто, в желудке образовался неприятный тошнотворный холодок. Он улегся на влажную траву под яблоней-старожилом и вяло подумал, что простудится и, возможно, умрет. Ну и пусть… Теперь все равно.

Андрей уснул и очнулся уже в сумерках. Болели голова, живот, ныли все мускулы. Андрей испугался – ему показалось, что он умирает. Умирать не хотелось, хотелось жить. Он вспомнил маму, представил, как она возится на кухне и в доме пахнет чем-то вкусным.

Он встал и пошел домой – в тепло, к маме. Об отце и не вспомнил. Конечно, через какое-то время Андрей понял, что происходило в спальне и как это называется – о, великое уличное воспитание! Сейчас об этом знают все…

Отец ушел от них через полгода. Все это время они почти не общались. Андрей ни разу не обратился к отцу, ни разу не посмотрел ему в глаза. Тот, в свою очередь, перестал замечать сына. Наталья Петровна сначала нарадоваться не могла на мир и покой в семье, а потом почувствовала неладное. Она не пыталась выяснить, что произошло, но безоговорочно, не колеблясь, приняла сторону сына. Раньше она боялась мужа, боялась его грубости, резких, несправедливых, незаслуженных слов и хамства, но, твердо усвоив несложную истину – мальчику нужен отец, – была готова терпеть, смягчать и обуздывать мужнин буйный нрав, сколько возможно. А тут вдруг, как будто тронулось что-то в семейных отношениях. Сын стал другим – спокойнее и увереннее, не суетится, не плачет, не заглядывает отцу в рот. А тот не обижает сына больше. Ей показалось, он не смеет и… робеет? Не может быть, ерунда какая! Но все-таки что-то изменилось.

Их стало двое, и это была сила. Ненасильственное сопротивление режиму. И режим дрогнул. Отец ушел из дома, когда Андрей находился в школе. Ушел, не попрощавшись. Вечером мать сказала сыну, что папа теперь не будет с ними жить. И задержала руку на макушке Андрея. А он так и не сумел ответить себе на важный вопрос: видел его отец тогда или нет? Или догадался потом по каким-то тайным признакам, обладая звериным чутьем, что тайна его раскрыта? Неизвестно. И никто никогда не узнает истины. Да и неважно это теперь.

Андрей испытал тогда удивительное чувство освобождения. Дамоклов меч разоблачения и позора, висевший над ним целых полгода, исчез. Никто не будет показывать на него пальцем и, блудливо усмехаясь, объяснять, что он, Андрей, сын… этого… ну который… это самое… Но сны остались. Сны, в которых часто повторялся один и тот же сюжет. Андрей, голый, стоит за какой-то дверью и знает, что ему нужно оставить укрытие и выйти на улицу. Он умирает от ужаса, оттягивая момент появления на людях, предугадывая их дурное и жестокое любопытство, распяленные в хамской ухмылке рты, свист и улюлюканье. Страх быть обвиненным по ошибке, огульно, за неизвестно какие грехи, страх расплаты, покорная готовность, свесив голову, ответить, не протестуя, казалось, вошли в его кровь. Днем он подавлял страх, забывал о нем. Он забыл и об отце. Не хотел думать о нем и забыл. Но страх возвращался в снах. Не часто, правда, и впоследствии все реже…