Мужчина и женщина: бесконечные трансформации. Книга третья
- -
- 100%
- +
Женщине, жене, если она умная, тонкая, деликатная, легко преодолеть ревность, если чувство к той давней сопернице, которая осталась вмёрзшей в леднике, можно назвать ревностью. Как быть с вопросами, назовём их вопросами дьявола, которых она не может избежать.
В какой степени та давняя, постоянно присутствовала в их жизни?
Почему же он с ней, с женой, не пошёл взбираться на эту гору в Швейцарии, не сейчас, а тогда, когда был молодым, сильным, «рассерженным»[168]?
Почему с той он предпочёл горы, волнения, экстрим, а с ней равнину, спокойствие, будни?
А что если он специально заходил в туристическое бюро, хотел вновь отправиться в Швейцарию, вновь увидеть ту, пусть вмёрзшую в ледник, но хотя бы внешне, оставшуюся такой же, как в те годы?
А что если та мелодия, под которую они танцевали тогда 45 лет тому назад, и которую она заказала на их юбилей сейчас, была связана с той давней женщиной, что если это дань её памяти?
Что если её одежда, которую он покупал для неё, навеяна воспоминаниям о той, давней?
Что если его кулинарные вкусы, те блюда, которые по его просьбе, они не заказывали в ресторанах, а она готовила дома, навеяны вкусами той, давней?
Может быть, не случайно он выбрал именно её, у неё было то же имя, у неё волосы, пока не поседели, были того же цвета?
Что если всю жизнь она была не оригиналом, а копией?
Весь фильм мы практически видим и чувствуем мужчину, мужа, глазами и чувствами его жены. Он понимал, на юбилее, на который соберётся много гостей, где будет звучать та же песня, что и 45 лет тому назад, он должен будет сказать самые главные слова, обращённые не столько к другим, сколько к ней.
И он нашёл эти слова. Он сказал самое главное.
Несколько раз в жизни, один раз, а может быть два, ему пришлось сделать выбор, который стал его судьбой. И он благодарен ей, что тогда, 45 лет назад, она приняла его предложение. Благодаря этому согласию и этим 45-ти годам, он стал тем, чем стал.
Мужчина, муж, своей речью, не снял все вопросы, и не мог их снять, «скелеты в шкафу» не могут испариться. Но он признался при всех, он был искренен тогда 45 лет тому назад, искренен и сейчас. И то, что сейчас, 45 лет спустя, им снова так хорошо и покойно друг с другом, говорит о том, что и она, в той же мере искренна с ним.
И такое завершение фильма является для меня не традиционным хеппи-эндом, а пониманием того, что «скелеты в шкафу», не обязательно должны быть разрушительными для двух близких и родных людей, если они готовы быть великодушными и снисходительными друг к другу.
И ещё я подумал, что испытания адом, не удаётся избежать в семейных отношениях. Хотим мы того, или не хотим, наши ожидания, как правило, утопичны, они не способны до конца выдержать испытание временем, а время это и изменение физиологии, и настроение мимолётного мига, который потом не можешь забыть, и нарастающая усталость и раздражительность друг от друга, и многое, многое другое. Вопрос только в том, насколько удаётся преодолеть этот «ад», насколько наступает за этим «адом» чистилище, и тогда выясняется, что этот «ад» не только разрушил прежние чувства и мысли, а только укрепил их.
…две женщины, о которых не мог не написать: Сапфо и маркиза де Помпадур
Хотелось написать о двух женщинах, которые смогли во весь голос заявить о себе в эпоху мужской доминации. Они очень разные, буквально из различных культурных галактик. Но если их что-то объединяет, то это страстный женский голос, возвысивший их в мире мужчин.
Одна из этих женщин – Сапфо[169], великая Сапфо.
Один из исследователей писал о ней:
«Как будто бы эллинский дух нуждался в этой женщине для того, чтобы сделать последний шаг в сферу нового, внутреннего восприятия субъективного чувства. Это был великий шаг, по ощущению самих греков, коль скоро они – по словам Платона[170] – почитали Сапфо как десятую музу[171].
«Фиалкокудрая, сладкоулыбающаяся, чистая» – писал о ней поэт Алкей[172].
«Некоторые говорят, что лучшее на земле – всадники, другие считают, что это пешие воины, третьи – что корабли. Я же говорю лучшее – это любимое существо, по которому тоскует моё сердце».
Это – Сапфо.
«Если я тебя только увижу, больше ни звука не выходит из моих уст, мой язык ломается, тонкий огонь распространяется у меня под кожей, перед глазами чернеет, в ушах шумит, пот течёт по телу, всё оно дрожит, я становлюсь бледнее травы, я выгляжу почти как мёртвая».
И это – Сапфо.
Больше чем поэтесса. Читаешь о ней, и кажется, что она вырвалась из своей эпохи, из древнегреческого полиса, из гинекея, прожила различные эпохи, Возрождение, суфизм, романтизм, реализм, экзистенциализм, феминизм, чтобы нигде не останавливаться, чтобы позволить себе оставаться свободной женщиной во все времена.
Мало о ней знаю, но будто знаю всё. Хочу узнать всё больше и больше, но не покидает ощущение, что не узнаю больше того, что знаю.
Остановлю свои фантазии, просто её имя должно было попасть на страницы этой книги, хотя бы в «Дневник».
Вторая из этих женщин – маркиза де Помпадур[173].
Женщина, о которой пишут, что она не только позволяла себе вмешиваться в государственные дела, но и долгие годы (десятилетия) покровительствовала наукам и искусствам.
Конечно, в качестве официальной фаворитки короля у неё были огромные возможности. Но, можно с полным основанием сказать, что маркиза Помпадур сама себя создала. Вспомним, она была из третьего сословия, она была Жанна-Антуанетта Пуассон, а стала маркизой де Помпадур,
…не по этой ли причине Вольтер[174], который восхищался ею, в то же время позволял себе подсмеиваться над её мещанскими манерами…
Она могла затеряться в этом веке, в этой среде, не затерялась и пусть кто-нибудь возьмётся доказать, что всё решили обстоятельства (повезло), а не выдающиеся способности этой необыкновенной женщины.
На этом вновь остановлюсь, достаточно и того, что назвал это имя, маркиза де Помпадур.
«Волшебная сказка» Джейн Остин: «леди и джентльмены» как ориентир для всех
Марк Твен[175] писал о Джейн Остин[176]:
«У меня нет прав критиковать книги, и я не делаю этого, кроме случаев, когда я их ненавижу. Мне часто хочется критиковать Джейн Остин, её книги так меня бесят, что я не могу скрыть своё бешенство от читателя, по этой причине мне приходится останавливаться, стоит только начать. Каждый раз, когда я открываю «Гордость и предубеждение»[177], мне хочется размозжить ей череп её собственной берцовой костью».
Большой писатель, который не принимает произведения другого большого писателя, довольно распространённое явление. Л. Толстой не признавал У Шекспира, В. Набоков Ф. Достоевского, У Фолкнер Э. Хемингуэя[178], при желании можно продолжить этот список. У каждого большого писателя свой художественный мир, он в него погружён, можно сказать, замурован, и не всегда в состоянии воспринять красоту иного художественного мира. Но слова М. Твена о Дж. Остин я привёл не случайно.
Во-первых, обратите внимание на слова: «стоит только начать… каждый раз». Откуда же брались эти «каждый раз», с какой целью, и сколько их было?
Во-вторых, нечто подобное, когда перечитываю «Гордость и предубеждение» испытывал и я сам. «Каждый раз» было всего пару раз, ненависти, бешенства, тем более желания «размозжить череп» не было, что-то действительно раздражало, но, вместе с тем, «каждый раз» раздражение проходило, и вспоминал героев романа с симпатией и даже с улыбкой.
То, что «раздражало» – более или менее понятно. Претенциозные названия, более подобающие моральным трактатам. Странные герои, прежде всего, героини, создаётся впечатление, что жизнь их протекает от бала к балу. А сами балы – спасибо экранизациям романа, можем воочию представить себе эти балы, – торжество добропорядочности, естественно, танцы, но совсем не танго, никаких соприкосновений, только лёгкий флирт, полувздохи, полунамёки. Сразу после бала, разговоры, чуть-чуть злословия, но без злости, без агрессии, и так до следующего бала.
Действительно, что нам до этих людей с их праздной жизнью, пересудами, богатыми наследниками и выгодными партиями?
Что нам до писательницы, которая взялась изобразить этих людей и их праздную жизнь?
Раздражало и морализаторство писательницы. Не была замужем, скорее всего, так и осталась девственницей, а позволяет себе учить, какой должна быть семья, какое место должна занимать в ней любовь, и всё в этом роде, такое же банальное, как и несбыточное. Попробовала бы сама, и год, и десять, и двадцать, с одним и тем же мужчиной, возможно, в какой-то момент обнаружила бы, что уши у этого мужчины неприятно растопырены, они постоянно бросаются в глаза, и ничего другого уже не видишь, не слышишь, не соображаешь.
А потом вдруг начинал понимать, всё это если и имеет отношение к Джейн Остин, то весьма отдалённое. Она из другой культурной галактики. Не в том смысле, что жила в своём времени, а у каждого времени свои правила и свои нормы, а в том, что жила в своём времени, но, как оказалось, поверх своего времени. Прозрела что-то такое, что вышло за границы жизни, которую она изображала.
Что же составляет «культурную галактику» Джейн Остин?
Что же она прозрела?
Попробую, хотя бы чуть-чуть расколдовать эту «культурную галактику», насколько хватит интеллектуальных сил и воображения.
В. Набоков[179] пишет о романе Джейн Остин «Мэнсфилд-парк»:
«Мэнсфилд-парк» – это волшебная сказка, но ведь, по сути, все романы – сказки. Стиль и материал Джейн Остен на первый взгляд кажутся устарелыми, ходульными, нереалистичными. Это, однако же, заблуждение, которому подвержены плохие читатели. Хороший читатель знает, что искать в книге реальную жизнь, живых людей и прочее – занятие бессмысленное. В книге правдивость изображения человека, явления или обстоятельств соотносится исключительно с миром, который создан на её страницах… Для талантливого автора такая вещь, как реальная жизнь, не существует – он творит её сам и обживает её. Ощутить прелесть «Мэнсфилд-парка» можно только приняв его законы, условности, упоительную игру вымысла».
Позволю себе распространить мысли В. Набокова и на роман «Гордость и предубеждение». Перед нами не просто «волшебная сказка», сколько «волшебная сказка» самой Джейн Остин. Мир, который она придумала, в котором жила, который был скроен по её меркам, реальным и воображаемым. Джейн Остин позволяет себе быть ироничной в адрес этого мира, но сама её ирония мягко-терпимая, мягко-снисходительная, она никогда не достигает разрушительного скепсиса, ведь она сама, Джейн Остин, часть этого мира, ей в нём комфортно, и она не собирается от него отказываться.
Ирония, ироничность, определяет интонацию романов Джейн Остин, мягкую, лукавую, доброжелательную, совсем не сатирическую и не обличительную.
А мне остаётся сказать самое главное, мою фантазию, если хотите мой бред который объясняет (в той мере в какой можно объяснить эту тонкую материю), почему раздражение от романа Джейн Остин проходит, а восторг остаётся.
Действительно, бессмысленное занятие искать в романах Джейн Остин реальную жизнь, живых людей, ведь она изображает, придумывает, фантазирует, мечтает, не просто о мужчинах и женщинах, а о… леди и джентльменах.
Джейн Остин убеждает нас: как бы не складывалась жизнь, главное сохранить осанку, сохранить гордость (без предубеждения), не бояться быть леди и джентльменами. Главное не считать эти нормы утопией, в конце концов, если ничего не получается, мягкая, ироническая снисходительность может помочь не растерять эту гордость (без предубеждения).
Волшебная сказка? В какой-то мере, но почему бы жизнь не превратить в волшебную сказку, кто сказал, что это невозможно.
Позволю себе небольшое отступление:
Не знаю ничего изящнее и человечнее английского юмора. Несколько огрубляя, могу сказать, что подобный юмор контрастирует, скажем, с французским, гротескно-безудержным (раблезианским[180]) и скептически-язвительным (вольтерианским[181]). Английский юмор, как правило, сдержанный, даже чопорный, но это, скорее, просто игра, изящество которой, в кажущейся холодной неприступности и намеренной закрытости от других. В этом ряду английское «изобретение» – леди и джентльмены, образец безукоризненности во внешнем облике и в манерах и… капелька иронии по поводу самой этой безукоризненности. Может быть поэтому обращение «леди и джентльмены» и сегодня не выглядит анахронизмом.
Принято считать, что литература отражает жизнь, возможно, в какой-то мере это и так, но главное в том, что литература формирует эту жизнь, причём не только на уровне нравов, но и на уровне физиогномики.
Смейтесь, не смейтесь, но когда в прошлом году (2016 год) бродил по Петербургу задумался и о том, – продолжение моего бреда – что даже физиогномически петербуржцы сошли в жизнь со страниц романов Ф. Достоевского (может быть, добавить Н. Гоголя[182] и А. Белого[183]).
Вернёмся к Джейн Остин, к леди и джентльменам, и к моему бреду.
Отдаю себе отчёт, что «компетентный» специалист по истории английской культуры, скажет, действительно, «бред», или напротив, скажет, автор ломится в открытую дверь, это общеизвестно, и в том и в другом случае не огорчусь и не обрадуюсь, не раз говорил, повторю, я репрезентирую самого себя, а в таких случаях, возможно, через «бред» что-то и удаётся нащупать.
Кому-то может показаться, что леди и джентльмены, сегодня просто официальное обращение, на дворе XXI век, не будем столь наивными, чтобы верить в «волшебные сказки», даже если без них в определённом возрасте не обойтись.
Соглашусь, пошлость жизни неискоренимы, с другой стороны, хорошо бы избегать выспренности, ложного пафоса, нет ничего смешнее, чем выдавать себя за джентльмена. Но могу признаться, не стыдно, стоит мне услышать обращение «леди и джентльмены», как что-то во мне перезагружается. Больше или меньше, по ситуации, но перезагружается.
Не хочется думать, что леди и джентльмены не про нас, что мы к этому не имеем никакого отношения.
Вот за это, хотя бы за это – не только за это, но сейчас речь об этом – стоит поблагодарить английский дух и английскую культуру.
Джейн Остин, не в последнюю очередь.
…развитие феминизма, которое заставило задуматься над тем, что казалось бесспорным
Позволю себе две выписки из «Википедии», которые позволяют судить о том, что развитие феминизма позволяет разрушать многие мифы о мужском превосходстве, которые воспринимались не как мифы, а как исторические факты.
«В 1971 году журнал «АртНьюс» опубликовал эссе Линды Нохлин[184], которое стало началом целого раздела истории искусств как науки. В эссе «Почему не было великих женщин-художниц?» Л. Нохлин исследовала социальные и экономические факторы, которые помешали талантливым женщинам достичь того же статуса, что их коллеги-мужчины. Соглашаясь, что великих художников ранга Микеланджело[185] среди женщин нет, она утверждала, что причины кроются в системе общественных институтов, включая образование, где доминируют мужчины и принижается значение женщины.
«Бетти Фридан[186] в своей книге «Загадка женственности» подвергла критике идею о том, что женщины могут реализовать себя только в сфере домашнего хозяйства и воспитания детей. Как сказано в некрологе Фридан, опубликованном в журнале «The New York Times»[187] в 2006 году, «Загадка женственности» «…дала начальный импульс современному женскому движению в 1963 году и в результате навсегда изменила структуру общества в Соединённых Штатах и других странах мира», «многими рассматривается как одна из наиболее влиятельных публицистических книг XX века».
Б. Фридан считала, что роль домашней хозяйки и воспитательницы детей была навязана женщине посредством создания т. н. «загадки женственности». Она отмечала, что псевдонаучные теории, женские журналы и рекламная индустрия «научили, что женщинам, обладающим истинной женственностью, не нужна карьера, им не нужно высшее образование и политические права – одним словом, им не нужны независимость и возможности, за которые когда-то боролись феминистки. Всё, что от них требуется, – это с раннего девичества посвятить себя поискам мужа и рождению детей».
Не думаю, что следует отказаться от слова «женственность», речь должна идти о том, что «женственность» и «мужественность» не должны быть навязаны всем мужчинам и женщинам в равной степени и не следует пугаться выражения «женственный мужчина» в той же мере, как мы привыкли считать нормальным выражение «мужественная женщина».
…короткий комментарий на тему «платонической любви»
Платон в своём диалоге «Пир» пишет:
«Вот каким путём нужно идти в любви – самому или под чьим-либо руководством: начав с отдельных проявлений прекрасного, надо всё время, словно бы по ступенькам, подниматься ради самого прекрасного вверх – от одного прекрасного тела к двум, от двух – ко всем, а затем от прекрасных тел к прекрасным нравам, а от прекрасных нравов к прекрасным учениям, пока не поднимешься от этих учений к тому, которое и есть учение о самом прекрасном, и не познаешь, наконец, что же это – Прекрасное».
В конечном счёте, Платон ратует за то, чтобы любовь была освобождена от грубо – чувственных влечений. Такая любовь и получила с тех пор название «платонической».
Звучит сегодня наивно, кажется, что эпоха «трахаться» не совместима с «платонической любовью». Но это только на первый взгляд.
…не будем останавливаться на том, что в школьном изложении философия Платона выглядит наивной, что сила этой философии в системе аргументаций, а не в социальном утопизме самого Платона, особенно в старческий его период, когда из его диалогов исчез весёлый и озорной клоун Сократ…
«Трахаться» важное понижение «платонической любви», если она сводится к мещанским добродетелям, избегающим разговоров о сексе. Но дальше подобный «сленг», как часто происходит со сленгами, сам себя изживает. К нам вернуться, и будут каждый раз возвращаться за периодом «трахаться», такие книги как «Кама сутра»[188] и «Дао любви»[189], имеющие важное «феминное» значение, поскольку настаивают на партнёрстве мужчины и женщины в сексе. И уже от этих книг, от этой реабилитации эротики (не отмены, не запрета) можно подняться к тому, что Платон называет «прекрасным», а мы вправе отнести к этому «прекрасному» платоническую любовь.
Одним словом, рефлексия над «платонической любовью» тема вечная, поскольку находится в русле основного тренда развития цивилизации – освобождение человека от оков, природных, социальных, и прочих.
Было бы желание «подниматься по ступенькам».
…Фобос, сын Афродиты: парадоксальная логика древнегреческого мифа
Любовная связь между Афродитой и Аресом кажется мне весёлой, забавной, пикантной. По крайней мере, такой представляется сцена, когда они лежат под тончайшей сетью, изготовленной мужем Афродиты, умельцем Гефестом, не могут пошелохнуться, а Олимпийские боги, собравшись вокруг, злословят, смеются. Трудно представить себе, более бурлескное зрелище.
Позже узнал, что от любовной связи Ареса и Афродиты родился Фобос[190], в древнегреческой мифологии божество, олицетворяющее страх (по-древнегречески «фобос» и означает «страх»).
Фобос – брат Деймоса (ужаса)[191] и Гармонии[192], возничий Эриды[193]. Хорошая компания Деймос, олицетворение ужаса, и Эрида, богиня раздора.
Возможно, неверно интерпретирую любовную связь Ареса и Афродиты, бога неправедной войны и богини любви[194]. Или не следует особо удивляться, веселье весельем, но никому не ведомо, чем всё это закончится. Впрочем, когда узнаёшь, что сестрой Фобоса оказалась Гармония, богиня согласия, олицетворение счастливого брака, вновь остаётся в недоумение развести руками.
Попробуй, разберись в этой парадоксальной логике древнегреческого мифа.
…женщина, которой продолжаю восхищаться: последняя запись в «Дневнике», январь, 2017 года
Уже писал, следует уметь поставить точку. Книга уже собирается, до «Дневника» очередь ещё не дошла. Пока есть время, но и оно не беспредельно.
Последнюю запись в «Дневнике» хочу сделать про Мишель Обама[195], уходящую первую леди США.
Ничего нового не скажу. Мишель Обама. Мишель Лавон Робинсон Обама. Американский адвокат. Потомок негров-рабов. Её прапрапрапрабабушка была указана в качестве имущего, как негритянская девочка Мелвиния, стоимостью 475 долларов.
Если я правильно посчитал, то речь идёт о бабушке бабушки бабушки бабушки бабушки бабушки бабушки бабушки Мишель. Это я к тому, что если посчитать, что на одно поколение приходится примерно 40 лет, то в период от Мелвинии до Мишель прошло не так уж много поколений, 6–7, чуть больше, чуть меньше. Как напоминание тем, кто считает, что в мире ничего не меняется, и, по их мнению, наше поколение живёт в худшую из эпох.
Кто знает, возможно, для них любая эпоха была бы худшей.
Мишель Обама закончила Гарвард. Работала адвокатом. Оказавшись в Белом доме, на небольшом участке около резиденции стала выращивать экологически чистые овощи.
Её шутка о муже и её давнем избраннике (не буду приводить, кому интересно сам сможет разыскать в Интернете), на все времена. Вспомнил эту шутку ещё и потому, что кто знает, может это и не шутка вовсе. Избраннику Мишель было предопределено стать президентом США (оставим вопрос, кем и как было предопределено). Открытым оставался только вопрос об избраннике Мишель.
С этой шуткой-не шуткой Мишель Обама легко входит в концепцию книги и становится одним из её вызовов.
От читателя зависит, каким он сочтёт этот вызов.
…Медея как символ женского отмщения
…Медея: между Богиней и ЖенщинойРазличные версии образа Медеи разворачивают книгу в новое направление, отличное от сквозной темы книги. Не собираюсь останавливаться на новой теме, книга близка к завершению, что хотел и что умел уже высказал, признался и в том, что выдыхаюсь, пора ставить точку. Но как без Медеи, соответственно, как без этого поворота. Только и остаётся просто указать на это направление, сделать самые первые шаги, улыбнуться самому себе, и остановиться. Что-то вроде многоточия.
«Медея»
…кавычки как указание на то, что имеется в виду и образ, и рефлексия над этим образом…
один из вызовов мировой культуры, наряду с Гамлетом, Дон Кихотом, Фаустом[196], другими, на которые человечеству приходиться постоянно отвечать. Культура, отдающая предпочтение просветительским приоритетам, прежде всего, будет искать ответы в области истории, социологии, психологии, но каждый раз будет обнаруживать, что «Медея» как «вещь сама по себе» закрылась, больше не самораскрывается, придётся двигаться в противоположном направлении, в сторону мифа, исключающего просветительские мотивировки, и сопротивляющегося любым изменениям во времени.
Если сказать образно (не без известного упрощения) «Медея» – богиня и женщина в одном лице, и, в зависимости от художественных задач и исследовательских трендов, можно отдать предпочтение тому или другому «образу».
Поворот к «Медее», кроме всего прочего, свидетельство того, что возможна версия трансформации образов мужчины и женщины, которая опровергает версию, которой придерживался в этой книге.
И не исключено, что новая версия, может оказаться более убедительной и более доказательной.
…загадочная МедеяМедея – персонаж загадочный и таинственный.
Из древнегреческого её имя переводят приблизительно как «замышлять». Она действительно будет «замышлять» всё необычное, главным образом зловещее и мрачное.
По одной из версий, она внучка бога Гелиоса[197], всевидящего бога Солнца, которого отождествляют то с Аполлоном, всезнающим богом-прорицателем, то, с самим Зевсом. И как Гелиос Медея способна прорицать и обжигать, даже испепелять.
По другой версии, она жрица (или дочь) Гекаты[198], а Геката, как известно, древнегреческая богиня колдовства, богиня ведьм, ядовитых растений и многих других колдовских атрибутов.
На этом остановимся чуть подробнее.
Медея, в сущности, дочь Лилит[199], ведь Геката – одно из её имён. А за образом Лилит огромный пласт сатанизма и демонизма.
Имя Лилит встречается уже в «Эпосе о Гильгамеше»[200] во втором тысячелетии до н. э. А древнееврейский текст гласит – «Ибо до Евы была Лилит».
Согласно другим источникам, Лилит была змеёй, она была первой женой Адама и подарила ему «сверкающих сыновей и сияющих дочерей». И одной из её «сияющих дочерей» – была Медея.
В имени Лилит скрыто значение Тёмная Мать, Чёрная женственность, Чёрная богиня, губительница зародышей света.
В каббале Лилит – дьяволица, являющаяся во сне неженатым мужчинам и соблазняющая их.