Роберто Баджо. Маэстро итальянского футбола
- -
- 100%
- +
– Извини, давай по порядку. Я нормально себя чувствовал перед матчем, иначе я не вышел бы на поле. Я тренировался все утро перед игрой. Я провел самую настоящую тренировку в гостинице, в зале, который обычно используют для свадебных банкетов. На мне были кроссовки, и я бил в стену до полного изнеможения. Мышцы реагировали, ноги были свободны, я не чувствовал боли. Уверяю тебя, я спокойно мог с этим справиться.
– Кто видел тебя в этом матче, не вполне с тобой согласны.
– В полуфинале мы играли на сорокаградусной жаре при стопроцентной влажности – это очень тяжело. Через три дня я играл – и бегал – сто двадцать минут. Если бы это было что-то серьезное, то в таком климате, в жаре, с джетлагом, да еще и с нервным напряжением, если бы я при всем при этом не был в нормальном состоянии, я бы, наверное, там просто умер. Имей в виду, что мы еще были выжаты шестичасовым перелетом до Калифорнии, а бразильцы сразу были на месте, и, конечно, это стало их большим преимуществом. Кроме того, они шли до финала не таким трудным путем. Если бы я не был в форме, я бы просто столько не выдержал. Италия не играла вдесятером. Да, возможно, вначале я был чуть скован, подсознательно боялся что-то повредить, но потом я полностью расслабился.
– Прости, но, по-моему, ты провел не выдающийся матч.
– Конечно, не выдающийся, как и вся команда. Мы были вымотаны.
– Какую роль сыграл в твоем выходе Сакки?
– Он отдал это решение на откуп мне. Он спросил меня перед игрой, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо, и он включил меня в состав. Ответственность полностью на мне.
– Икеда оказался прав: исход чемпионата решился в последнюю секунду.
– Бывает такое, что ты хочешь сделать одно, а получается совсем другое. Мы проседали физически, были менее напористы, чем соперник, по тем причинам, которые я назвал. Я не преувеличиваю, но в своей карьере я редко ошибался в пенальти. И даже когда мне не удавалось забить, это было из-за того, что мяч брал вратарь, а не из-за того, что я бил выше ворот. Это чтобы тебе было понятно: случившееся в Пасадене не имеет простого объяснения. Когда я шел к 11-метровой отметке, я был относительно спокоен – насколько это вообще возможно в такие мгновения. Я помнил, что Таффарел всегда прыгает, я хорошо его знал, поэтому решил пробить по центру, на середину высоты ворот, или примерно на полметра выше, чтобы Таффарел не смог отбить мяч ногой. Это был правильный выбор, потому что Таффарел бросился влево, и там, куда я намеревался послать мяч, он бы его ни за что не взял. Но, к сожалению, я не знаю, каким образом мяч взлетел метра на три над перекладиной.
– Бразильцы сказали, что твой мяч поднял Сенна с небес.
– Как знать. Это романтическое объяснение совершенно необъяснимого с технической точки зрения – причиной могла быть разве только моя усталость.
– Ты чувствовал, что забьешь этот пенальти?
– Я был основным пенальтистом, и не было причины, по которой я мог бы его не забить. Я никогда не убегал от ответственности. Как я уже много раз тебе говорил, в пенальти ошибаются только те, кто имеет мужество их бить. А в этот раз я промахнулся. Точка.
– Это был худший момент в твоей карьере?
– Да. Годами это влияло на меня, он до сих пор мне снится. Было тяжело избавиться от этого кошмара. Если можно было бы что-то поменять в моей спортивной карьере, я поменял бы именно это.
– Обсуждая этот пенальти, многие забывают: даже забей ты, у Бразилии оставался еще один удар.
– Это часть игры. Я промахнулся на последнем ударе, как бы «отменив» промахи моих партнеров. В качестве символа этого чемпионата выбрали мою ошибку. Ну, или, другими словами, нужна была жертва на заклание, и выбрали меня. Забывая, что, возможно, без меня до этого финала мы и не дошли бы.
– У тебя было окаменевшее лицо.
– ОНО НАДОЛГО И ОСТАЛОСЬ ТАКИМ. Я ПОМНЮ ОБЪЯТИЯ РИВЫ, ПОМНЮ, КАК МЕНЯ ПОДДЕРЖИВАЛА КОМАНДА. НО УЖЕ ТОГДА Я БЫЛ НЕ ТАМ, Я НЕ МОГ ПРИНЯТЬ ТО, КАКИМ ОБРАЗОМ ЭТО ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. КОГДА МОИ ПАРТНЕРЫ ПОШЛИ НА УЖИН, Я ЗАКРЫЛСЯ В КОМНАТЕ ОДИН. Я СНОВА ВЫБРАЛ ОДИНОЧЕСТВО, ЧТОБЫ РЕШИТЬ СВОИ ПРОБЛЕМЫ.
– И опять, как на чемпионате мира в Италии в 1990 году, вылет по пенальти.
– Вот это я вообще никогда не смогу принять. Если ты проигрываешь на поле – это понятно, это нормально, даже если ты, возможно, заслуживал большего. Но по пенальти – нет, это неправильно. Разве тебе кажется нормальным, что четыре года жертв и тяжелого труда за три минуты обесцениваются серией пенальти? Мне – нет. Проиграть так – несправедливо, впрочем, и победить тоже. Намного лучше «золотой гол». Или, как делали раньше при ничьей, – переиграть финал заново.
– После проигрыша в финале Сакки радикально изменил свое отношение к тебе?
– Я много раз спрашивал себя об этом, но никогда не спрашивал у него. Я знаю, что на момент окончания мундиаля мне было 27 лет и на моем счету было 24 гола в сборной. Я был в 11 голах от Ривы и собирался достичь этой цели. Я заслуживал другого отношения к себе, а Сакки вызывал меня на поле все меньше и меньше, последний раз – 6 сентября 1994 года. Я играл несколько минут в конце матча – и все, больше ничего. Я надеялся на чуть большую благодарность с его стороны. Мне было бы понятно, если бы меня не выпускали по тактическим причинам, но это было не то. Кажется, что это было что-то личное.
– Наверное, он никогда не простит тебе ту ошибку в одиннадцатиметровом.
– Я часто об этом слышал, наверное, ему тоже был необходим громоотвод. Я не знаю, так ли это, и никогда не узнаю, наверное. Я тебе больше скажу: я на самом деле и не хочу этого знать.
– Ты смотрел по телевизору чемпионат Европы 1996 года?
– Нет. Я посмотрел только голевые моменты. Я болел за Италию, но у меня были и другие дела.
– Какое впечатление на тебя произвело окончание его тренерской карьеры?
– Меня это не удивило. Сакки всегда казался мне человеком, полностью погруженным в мир схем и доски. Умный, способный, но чересчур «упертый», слишком зацикленный на том, что он делает. Слишком большое нервное напряжение. Понимаешь, я всегда думал, что не стоит, насколько это возможно, слишком сильно отдаваться делу своей жизни. В футболе – в первую очередь. В тех пределах, о которых ты уже знаешь, я стараюсь приложить этот принцип к своей жизни и по-своему в этом преуспел. Несмотря ни на что, я всегда старался сохранить баланс, поддерживать дистанцию. Но я не думаю, что Сакки делает так же.
– Такое ощущение, что ты затаил на него обиду.
– Нет, точно нет. Я не люблю слово «обида», оно отражает негативное чувство, которое я ни к кому не испытываю. Гнев – да, по отношению к некоторым.
– Липпи? Уливьери?
– Оставим эту тему.
– Вернемся к Сакки.
– К нему – нет, даже не гнев. Я живу в соответствии с законом причины и следствия, и мой долг – создавать позитивные причины. Я фаталист, считаю, что нужно дать всему идти естественным путем. Пять лет назад Сакки был самым могущественным человеком в итальянском футболе, на сегодняшний день, насколько я понимаю, он больше не в состоянии тренировать. И это не случайно. Было понятно, что все так и закончится.
– Ты этому не рад?
– Наверное, кто-нибудь рад – у Сакки было много врагов. Некоторые радовались бы его поражению, но не я. Знаешь что? Мы с ним снова обнялись однажды. Мы давно не виделись, с последних и весьма невеселых месяцев 1997 года, когда мы были в «Милане». И вот встретились в Комо, снимались в рекламе для «Винд», той, где я забивал пенальти в Пасадене и мы выигрывали чемпионат мира. Кстати, это фактическая ошибка: даже если бы мы забили, у Бразилии оставался еще один удар. Но для рекламы менять действительность – это нормально. Прошлое не изменилось, однако наше объятие с Сакки в рекламе не было фальшивым. Он улыбнулся мне, пригласил меня в Фузиньяно. Во время съемок рекламы, когда выдавались перерывы, он все время разговаривал со мной и пытался объяснить. Сидя на двух мячах, мы заново переиграли весь тот чемпионат мира. И мы его выиграли.
Буддизм
Мне видится, как Тропы Песен простираются через века и континенты; и, где бы ни ступала нога человека, он оставлял за собой песенный след (отголоски тех песен мы иногда улавливаем)…
БРЮС ЧАТВИН. Тропы песен[6]Я научился жить с естественной мыслью о смерти, составляющей часть обычной жизни. Я не жду ее, но знаю, что она придет. Она не пугает меня – это будет конец, который готовит новое начало. В тот раз мне просто показалось, что она пришла слишком рано.
Я НЕ ЗНАЮ, КАКОВЫ ОНИ, ОБЪЯТИЯ СМЕРТИ, И НЕ СТРЕМЛЮСЬ УЗНАТЬ. ТОГДА У НЕЕ НЕ БЫЛО ЛИЦА. У НЕЕ НЕ БЫЛО КОСЫ. ТОЛЬКО ВОДА. МНОГО ВОДЫ. ОЧЕНЬ ХОЛОДНОЙ. ЛЕДЯНОЙ.
Есть приятные объятия, а есть те, которых ты хотел бы избежать. Объятия той воды казались мне последним, что я почувствую в жизни. Это случилось не так давно. Я никому об этом не говорил.
Наверное, эту историю лучше расскажет Ферруччо. Он был в лодке, когда я тонул. Мы с ним охотились, и он мог стать свидетелем моей последней схватки за жизнь. Схватки, которую я должен был проиграть, если рассуждать рационально. Потому что когда такой человек, как я, который не умеет плавать даже во сне, падает в такую глубокую воду, что даже не может представить себе ее глубину, логичнее всего предположить, что он пойдет на дно. До самого дна. До конца. А в тот раз вышло иначе. И я последний человек, который может объяснить эту странность.
Было раннее утро на северо-востоке Италии. Вокруг меня – погруженный в туман Венето, бора[7] не дает даже вдохнуть. Январь, холод пробирает до костей и остается в них. Представляя берег, лежавший в трехстах метрах от нас, я вновь и вновь думал о только что написанных заметках, о природе вокруг, о темноте, новой спутнице моей души. Я был встревожен.
Ничего такого особенного в тот раз не было. Обычная охота, как всегда. То самое ощущение человека, который в ладу с самим собой, которому нравится жить здесь, в окружении болот, всегда одинаковых и всегда разных, я так хорошо был с этим ощущением знаком. Но я не был знаком – а может быть, просто слишком задумался, у меня есть такой недостаток – с тем, какую сильную волну может создать ветер. Волна подняла борт лодки, и это была атака, которой я не ожидал. Я слишком поздно ощутил этот удар и просто пассивно смотрел со стороны, как взлетаю в воздух. Неуклюжий полет, на который с тревогой смотрел мой друг, понимая, что дальнейшее неизбежно.
Ледяная вода попала мне в сапоги, и они отяжелели, как свинец. Я начал опускаться на дно, можно было не сопротивляться. Я вообще не видел никакого проблеска надежды.
Говорят, что перед смертью перед глазами пролетает вся жизнь, как фильм. Я не видел никакого фильма. Только две ярчайших картинки. Первая – стоп-кадр, в центре которого были мои предметы культа. Моя жизнь, мой Гохондзон. Вторая – мой сын, малыш Маттиа, улыбающийся мне. Нет, подумал я, еще нет. Слишком рано. Я не могу оставить его, оставить их всех одних. Пока нет.
Я выбрал не тонуть и не замерзнуть – я выбрал абсурдную надежду. Ферруччо пытался подвести лодку ко мне, но мотор не заводился. В отличие от меня, у него возможностей для борьбы было не много. Ферруччо греб ко мне, я пытался плыть – я, который вообще не умел плавать, я плыл к нему. И я добрался до лодки. Я испытывал ужас перед смертью от обморожения, ногу свело судорогой, перед глазами было лицо сына – я доплыл.
Остальное я смутно помню. Что говорил Ферруччо, как я не чувствовал своего тела, потому что его охватил холод, как мы доплыли до берега… Друзья, которые не знали, что случилось… И много воды – теперь уже теплой – на обмороженные, будто охваченные смертью части тела, оживающие через боль. И потом, спустя долгое время, объятия друзей. Я был жив. Я это понял только тогда.
И мое ощущение – больше нет холода. Мозг не понимает. Так хочется поверить в чудо. И единственный ответ на это – сомнение.
Я сам не понимаю, как не умер. Но одно знаю точно. Знаю, что через неделю снова был там. Та же лодка, то же место, тот же путь. Если бы я ждал, я бы дал страху время стать еще больше. Я бы потерял контроль над собой и свою волю.
Я И СЕЙЧАС ПРОДОЛЖАЮ ПЛАВАТЬ НА ЭТОЙ ЛОДКЕ. У МЕНЯ НЕТ ПРИЧИНЫ БОЯТЬСЯ ВОДЫ, ХОЛОДА, ВЕТРА. ДАЖЕ ТУМАН МЕНЯ НЕ БЕСПОКОИТ. ТАМ, ЗА ЕГО ОДЕЯЛОМ, Я ВИЖУ УЛЫБКУ МОЕГО СЫНА МАТТИА.
Я смотрю на его улыбку, двигаюсь к ней. И приближаюсь. Я сын этой земли, этого ветра бора, и я понимаю его. Смерть еще может подождать.
– Тебя называют «чудом человеческой веры». Твоя жизнь вращается вокруг буддизма.
– Буддизм – это основа моей жизни. Самое прекрасное, что могло со мной случиться, мое самое большое открытие. Я доверил ему всю свою жизнь.
– Многие над этим иронизируют…
– Я никогда не придавал особенного значения тому, что обо мне говорят. Абсолютно точно лишь то, что, если бы я не открыл для себя буддизм, я бы не смог бороться со своими физическими проблемами и ты бы здесь меня не слушал. Обо мне много пишут и много иронизируют, но это никогда не мешало моему пути веры, а только помогало мне становиться лучше.
– Как ты пришел к буддизму? Шестой из восьми детей в католической семье.
– Это произошло во Флоренции. Это был конец 1987 года, очень трудный период в моей жизни. За два года до этого я повредил колено, и все говорили, что мне нужно уйти из футбола. На протяжении двух лет я не мог вернуться в форму, я сам себе не верил. Я редко выходил из дома, мне все время нужно было держать лед на колене, и я боялся, что кто-нибудь, увидев меня, скажет: «Смотри, Баджо развлекается, вместо того чтобы лечиться». Я разрешал себе только походы в центр к другу, он давал мне музыкальные пластинки.
– Маурицио Болдрини, твой старший друг. Намного старше тебя.
– Это Маурицио привел меня к буддизму. В буддизме есть цепочка. Мне о нем рассказал Маурицио, ему – еще кто-то и так далее. Вершина айсберга – мой Учитель, Дайсаку Икеда. За то, что я буддист, я должен благодарить всех членов сообщества Сока Гаккай. У меня появились единомышленники, которые меня всегда подбадривали и поддерживали во всех городах, где я играл: во Флоренции у меня был синьор Канеда, в Милане – синьор Кандзаки. Это два пионера буддизма в Италии, но, как я и говорил, я не забуду всех тех, кто за эти годы сделал вклад в мое духовное развитие. Это не отменяет того, что и Маурицио имел для меня очень большое значение. С того времени, как мы познакомились, он говорил со мной о буддизме. Говорил, что буддистские практики мне очень помогут. Стояла зима, и я был в такой меланхолии, что ты не можешь себе представить. И я был очень, очень осторожным. Я с большим скептицизмом смотрел на этот мир «мистики». Я мало что понимал в этом. Когда он говорил со мной о буддизме, у меня перед глазами были люди в оранжевом, «Харе Кришна»… в общем, я ничего в этом не понимал.
– Ты был католиком?
– Ну, я всегда ходил на воскресную мессу, когда футбольное расписание позволяло. Я даже прислуживал в алтаре вместе с друзьями, но это была не глубокая вера, а просто привычка. Я это заметил, когда перестал посещать мессу. Ее отсутствие не причиняло мне боли – просто раньше я это делал, а потом перестал.
– Как ты преодолел свой скептицизм в отношении буддизма?
– Мне понадобилось время. Сначала меня интересовал только внешний аспект. Другие религии казались мне немного странными. Маурицио был настойчив, и я многим обязан его упорству. Его рассказы спровоцировали мое любопытство, и я однажды пошел в книжный, известный тем, что там продавалась религиозная литература. Я подошел к консультанту отдела «мистицизма». Я был смущен, мне казалось, что я вторгаюсь на территорию, от которой всегда старался держаться подальше.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Оригинальное название автобиографии Баджо «Дверь в небе» (Una porta nel cielo) многослойно, но, в первую очередь, отсылает к поэтичной фразе итальянского композитора и певца Лучо Даллы: «Наблюдая за игрой Баджо, чувствуешь себя ребенком. Баджо – это невозможное, ставшее возможным, снег, падающий из открытой двери в небе». – Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, примечания научного редактора.
2
Фраза из «Избранных естественно-научных произведений» Леонардо да Винчи, наброски к компасу. – Прим. переводчика.
3
Айртон Сенна да Силва (1960–1994) – легендарный бразильский автогонщик, трехкратный чемпион мира в классе «Формула-1». Погиб за два с половиной месяца до описываемых событий, 1 мая, во время Гран-при Сан-Марино – на повороте «Тамбурелло» болид Сенны сорвался с трассы и врезался в ограждение на скорости свыше 200 км/ч.
4
Даймоку – мантра в буддизме, направленная на достижение полного пробуждения. – Прим. переводчика.
5
Гохондзон – объект почитания в буддизме, бумажный свиток с иероглифами, считающийся средством для раскрытия своего потенциала. – Прим. переводчика.
6
Чатвин Б. Тропы песен. Перев. Т. Азаркович. М.: Паулсен, 1987. С. 315.
7
Бора – холодный северо-восточный ветер. – Прим. переводчика.