- -
- 100%
- +
Вспоминая все это, он быстро смочил кусок ткани, оторванный от подола бурнуса Шарада, успевшей когда-то уже нагреться водой из бурдюка, и приложил его к покрасневшим и истекавшим слезами глазам Виктора.
– Подержи так, не убирай. Скоро будет получше. И на будущее – урок тебе: не пялься, куда не надо. Понял?
– Но оно было такое... прекрасное... невероятное... ослепительное...
– Вот и ослеп... – проворчал Сергий, прикладываясь к бурдюку перед тем, как его завязать.
– Так ты точно знаешь, что это пройдет? – тревожно спросил Огранщик.
– Пройдет, пройдет. Не успеешь оглянуться – пройдет, – успокоил его Волк.
– Как я счастлив, что первым из моего народа увидел Солнце!.. – Огранщик, облегченно улыбаясь, откинулся на теплый песок и прижал повязку к глазам. – Когда они выйдут на поверхность, это будет обязательно Ночью, и мы не будем спать всю Ночь, а будем смотреть на Звезды, а Утром все вместе встретим Солнце!.. Но я предупрежу, чтобы они не смотрели на него в упор... Как они будут счастливы тоже... Как рады... Если человек не видел Солнца – жизнь его прожита зря... Кстати, Путешественник, ты имел возможность подумать над тем, как помочь моему народу выбраться наверх?
– Ты хочешь сказать, как сломить их сопротивление и вытащить их наверх? – кисло поправил его Волк. – Или после вчерашнего выступления у тебя еще остались какие-то сомнения по этому поводу?
Улыбка медленно сползла с лица Виктора.
– Что я мог сделать... Глупые люди... Их загнали под землю, как камнеежек, обратили в рабство, а они счастливы!..
– Как кого? – недопонял Серый.
– Ну, ты в детстве приятелям загадку загадывал? – проснулся Шарад.
– Какую загадку?
– "Кто это – маленький, зеленый, камни ест?".
– Н-нет... А кто это?
– Маленький зеленый камнеежка, кто же еще.
– Преглупое животное, но хорошая шкура для сапог, – добавил Виктор. – Из крупного может выйти даже две пары. Хотя такими большими они вырастают редко.
– А-а... А из чего у вас одежду шьют, раз уж про это речь зашла?
– Базальтовое волокно.
– Я так и думал, – с видом знатока кивнул Серый, взяв на заметку при случае спросить у Ивана, где растет базальт.
– Значит, нет никакой надежды возродить наш город?.. – тоскливо проговорил Огранщик, возвращаясь к больной для него теме. – И мои люди так и останутся рабами?.. Я не понимаю, как так можно – предпочесть остаться сытым рабом с крышей над головой, и отказаться от голодной, бездомной, безводной, но свободы!.. Мне стыдно за них, Путешественник...
– В принципе, можно вернуть реку обратно в старое русло, – пожав плечами, стал рассуждать вслух Волк. – Можно спустить вниз те металлические ворота, которые мы видели в том зале, привалить их к дыре, а сверху присыпать камнями и песком. Масдай нам в этом поможет. Тогда колодцы наполнятся, и в городе снова можно будет жить. После капитального ремонта, конечно... И завоза продовольствия... Можно пробраться в ваше Королевство и поодиночке перебить стражу и запугать всех остальных недомерков, чтобы они не мешали нам. Но как заставить людей вылезти из-под земли, если они этого не хотят... Я не знаю.
– Конечно, я всегда могу вернуться... – угрюмо заговорил Огранщик. – И еще раз попробовать поговорить с ними... Сначала с родней и друзьями... Потом... если они не передадут меня стражникам... с остальными, кому можно доверять... Наверное... И тогда, может быть, мы соберемся и вырвемся на волю...
– Ты сам веришь в то, что говоришь? – вмешался в разговор Шарад.
Виктор вздохнул и отвернулся.
– Вот видишь, – удовлетворено продолжил джин. – Даже ты понимаешь, что заставить их оттуда выбраться может только чудо. Поэтому давайте не терять времени и...
– Или волшебство, – вдруг проговорил Волк.
– Что?..
– Ребус. Когда мы найдем твой кувшин, и ты поменяешься местами с Иваном, мы сможем вернуться сюда и все исправить?
– Я не Ребус, я Шарад!.. И – да, я один из самых могущественных джинов в нашем мире. Я могу построить дворец или разрушить город...
– А можно, чтобы и дворец построить, и город? – загорелся идеей Огранщик и даже вскочил на ноги.
– Легко, – снисходительно повел сутулым плечом Шарад.
– И вытащить мой народ на землю?
– Не проблема.
– И наказать угнетателей?
– С удовольствием! – энергично потер ладошки джин. – Что мы с ними будем делать? В этом веке самое модное наказание угнетателям подземных народов – это...
– Потом, потом, – замахал на них руками Волк. – По дороге обсудите. А сейчас, джин, погадай лучше, там ли еще твой сосуд. Нам надо спешить.
– Слушаюсь и повинуюсь...
* * *
Иван отложил фолиант в сторону, отодвинул чернильницу с пером и стопку пергаментов, на которых он выписывал основные даты и события «Истории Третьей Великой Войны джинов и людей» автора, пожелавшего остаться неизвестным.
Если бы не события, сопутствующие его появлению здесь, он мог бы подумать, что попал в рай. Все полки, стеллажи, этажерки, шкафы, тумбочки, корзины и даже тазы под кроватью были забиты книгами. Научными трудами, магическими трактатами, описаниями самых невообразимых стран и земель, приключений и путешествий, которые бедному королевичу Елисею, наверняка, даже и не снились. Самые старые из них были написаны еще на папирусах, грубо выделанных шкурах и глиняных дощечках, а новейшие, если как следует принюхаться, еще распространяли запах свежей краски – наверняка, и месяца не прошло, как вышли они из-под пера переписчика.
Свободной от беспорядочной экспансии вещей оставалась только одна стена.
Она была ровна и гладка, как бывает ровной и гладкой поверхность воды. Как вода, она отражала в себе все, что размещалось и происходило в кабинете джина. В движение, подобно потревоженной брошенным камнем поверхности озера, она приходила только тогда, когда его вызывал из их мира Фарух. И тогда царевич мог противостоять этому призыву не больше, чем лосось перед нерестом – зову реки, в которой он когда-то появился на свет. Что бы он ни делал – все мгновенно выпадывало у него из рук, и он, не разбирая пути, бросался в это безводное озеро, поднимая волну, выплескивавшую его на той стороне реальности...
Вспомнив о Елисее, Иванушка почувствовал себя виноватым. Ведь, если посчитать, он не вспоминал про него уже несколько недель!.. Раньше о таком святотатстве и помыслить было немыслимо, и скажи ему кто-нибудь такое дома, он не только поднял бы его на смех, но и посчитал бы за ненормального.
А вот, гляди-ка же...
Не вспоминал...
Надо же...
Кряхтя и ойкая, он кое-как поднялся с ковра. Ноги, шея, спина, руки и даже уши затекли от долгого полусидения-полулежания в разнообразных позах – одна неудобнее другой. Судя по всему, стулья, диваны и кресла в стране джинов или не были еще изобретены, или были уже запрещены, как предмет излишней роскоши. И лукоморская анатомия царевича после полуночи физических мучений за увлекательными книжками взбунтовалась.
И Иван чувствовал, что подавить эту смуту могла только энергичная прогулка.
Но прогулка где?
Ходить по кабинету Шарада было хоть и интересно, но опасно для окружающих объектов – свидетелями тому уже стали три пробирки, две колбы, большая реторта, какой-то замысловатый, но очень хрупкий приборчик и чучело неизвестного страхолюдного зверя – размером при жизни он был с буйвола, морда и все восемь лап как у крокодила, а хвост загнут колесом кверху и с жалом длиной с меч – как у скорпиона.
Ходить по чужому дому и чувствовать себя то ли вором, то ли шпионом, царевичу ужасно не нравилось, хоть и проделал он это уже пару раз – тоже по настоянию природы.
Выйти на улицу? Но что ждало его там? Ведь это был не просто чужой город – это была чужая волшебная страна, и без особого приглашения в гости к ней заваливаться побаивался даже Иванушка. И, к тому же он опасался, что если вдруг джин его найдет и начнет ритуал обратного обмена, то вне дома он может его и не услышать... Ведь кто его знает, как там у них, джинов и магов, все устроено... Если ты с этим не рожден, то, наверное, двадцать лет учиться надо...
Но теперь, когда про него, наконец, вспомнили, королевич Елисей не собирался покидать память Иванушки так просто. Он подбоченился, подкрутил молодецкий ус, повел богатырским плечом и сказал: "Послушай, Иван-царевич, выйди на улицу! Чего тут бояться? Пока этот молодой сулейманин доберется до Шатт-аль-Шейха, пройдет, может, неделя! И что, ты все это время собираешься просидеть в четырех пыльных затхлых стенах? И когда ты будешь рассказывать Сергию, да и всем остальным, что побывал в стране джинов, ты не постыдишься добавить, что не знаешь, как она выглядит и на что похожа, потому, что наружу высунуться побоялся? И не будешь жалеть, что ты, единственный, может, на свете сейчас живущий человек, побывал в таинственной стране из древних сказок и ничего, кроме книжного шкафа, не увидел? Никто ведь не заставляет тебя пускаться в далекое и опасное путешествие – ты всего лишь должен выйти на улицу и погулять по городу!.. Ты же видел этого Шарада – внешне он ничем не отличается от нормального человека, что бы Фарух не говорил – ни рогов, ни дыма из ноздрей, ни пламени из ушей, ни прочей ерунды, а, значит, и на тебя на улице никто не обратит внимания. Настоящие витязи Лукоморья отвернулись бы от тебя и никогда не подали бы тебе руки и вслух не произнесли бы твоего имени, если бы знали, что ты струсишь выйти на какую-то жалкую улицу какого-то захолустья!.. Ну, решайся!.. Витязь ты или не витязь?!.."
Иван подумал, и решил, что он витязь.
После ошеломляющей четырехчасовой прогулки по сказочному городу из грез и сновидений, во время которой, как он и надеялся, он не привлек ничьего внимания – возможно, не в последнюю очередь, потому, что улицы были пусты и безлюдны, как в Лукоморске в полдень первого января – Иванушка, кроме того, еще решил, что он не просто витязь, а витязь потерявшийся.
Понимая всю серьезность предпринимаемого шага, царевич чрезвычайно ответственно отнесся к вопросу ориентации на незнакомой местности. Он не забывал отсчитывать кварталы, запоминать повороты, отмечать про себя вывески, фонтаны и прочие достопримечательности, от которых разбегались глаза и захватывало дух, обращать внимание на форму и цвет булыжников на мостовой под ногами, но вот поди-ка же! – когда пришла пора поворачивать обратно, этого самого "обратно" он и не нашел.
Были на месте и арки, и колонны, и великое разнообразие иных моментально западающих в память ориентиров, но это были ДРУГИЕ арки и ДРУГИЕ колонны, которых – Иван "Приключениями лукоморских витязей" поклясться мог бы! – еще минуту назад на этом самом месте не было!.. ДРУГИЕ повороты вели на ДРУГИЕ улицы, и ДРУГИЕ вывески зазывали-заманивали невидимых клиентов в загадочные лавки и непонятные мастерские...
Несколько раз Иван, набравшись смелости, наугад открывал незапертые двери, и изумленному взору его открывались то сыплющая искрами драгоценных камней ледяная пещера, то прохладный сад с белыми мраморными скамьями у журчащих ручьев, то зловонный каземат, в котором что-то кишело и скреблось в промозглом мраке, то безжизненный стальной лабиринт с раскаленными решетками над бездной вместо пола...
В принципе, хотя бы в сад можно было бы и заглянуть для подробного осмотра, но задумчиво извивающиеся черные листья невиданных растений (ой, растений ли?.. и листья ли?..) на фоне ядовито-лимонного неподвижного неба как-то быстро отбили у царевича желание встретиться с такой матерью-природой наедине.
Осторожно прикрыв очередную дверь, за которой остались сиреневые волны неведомого океана и розовые птицы на фоне бирюзового не то заката, не то восхода, Иванушка почувствовал, что в районе желудка у него медленно зарождается холодная пустота ужаса.
Или он сошел с ума, или заблудился.
В безгранично-волшебном городе.
В равнодушном, изменчивом, издевательски-безлюдном... или безджинном? чужом городе.
Интересно, что лучше?..
Зато теперь ему будет, что рассказать Сергию.
И всем остальным тоже.
Ха-ха.
Что бы сделал сейчас королевич Елисей?
А Волк?
Иванушка безнадежно вздохнул.
Он готов был спорить с кем угодно и на что угодно, хоть на свое спасение из этого безумного города, что такой ерунды с отроком Сергием-то уж никогда и ни при каких обстоятельствах бы не приключилось.
Он не заблудился бы на постоянно меняющихся улицах просто потому, что он не вышел бы из дома джина.
А не вышел бы из дома джина он потому, что он туда просто бы и не попал.
Он никогда бы не согласился поменяться местами с Шарадом, он не поддался бы на сентиментальную историю о безответной любви, он не свалился бы от лихорадки просто потому, что с ним не могло это произойти по определению!
Только с недотепой и растяпой Иваном, царевичем Лукоморским...
Как хорошо быть отроком Сергием!..
И как ужасно – Иваном-дураком...
Сколько раз называл он меня так... И, наверное, в этом есть изрядная доля истины...
И даже, ох, боюсь, не доля...
Удрученный царевич снова расстроено вздохнул, и на этот раз ему показалось, что весь город горестно охнул, содрогнувшись всеми своими фантастическими переулками, домами и парками, сочувствуя ему.
Впрочем, виновато оглядевшись, Иванушка убедился, что все вокруг осталось, как было – то есть, как не было – еще три минуты назад.
Какая блажь...
Да и жалобами беде не поможешь.
Уж Волк-то ни за что не стал бы посреди незнакомого города жаловаться перекресткам на превратности судьбы.
И Иван, сердитым взмахом головы отогнав праздные мысли, решил вернуться к стеле, которую он минуту назад видел на площади в квартале отсюда, и под ней все обдумать.
С чего он взял, что под стелами лучше думается, или что он найдет ее на той же площади, когда вернется, или что эта площадь вообще окажется на том же самом месте, что и была минуту назад, он объяснить вряд ли смог бы.
Но его никто и не спрашивал.
С чувством глубокого удовлетворения обнаружил царевич, что ни площади, ни стелы на старом месте уже нет, но зато за его спиной появился сквер с нефритовым фонтаном и глыбами грубо ограненного горного хрусталя вокруг него – наверное, специально для сидения.
Он быстрым шагом, почти бегом подошел к фонтану, пока тот не передумал, и, игнорируя хрустальные банкетки, торопливо бухнулся прямо на бортик – пойди теперь, и исчезни вместе со мной, мрачно подумал он и ухватился покрепче за край.
Но зловредный фонтан исчезать не торопился.
Он старательно делал вид, что ничего более стабильного во всей этой стране, да и в десятке соседних, нет и быть не может, и что просиди Иван-царевич тут хоть до старости – его полупрозрачная изумрудная чаша с места не сдвинется ни на миллиметр.
Но Иванушка был настроен на продолжительную осаду.
Он уже привык к тому, что не то, что дома – целые улицы и кварталы, дождавшись, пока он отвернется на мгновение, исчезают или меняются местами с другими частями городской географии, играя, похоже, в какие-то безумные архитектурные прятки или догонялки друг с другом.
Он не удивился бы, если бы вдруг оказался на карнизе последнего этажа какого-нибудь легкомысленного здания, или на спине каменной химеры на крыше полупрозрачного дворца, как раз собирающегося слетать на пару часиков в соседний город навестить знакомых.
Но он никак не мог свыкнуться с тем, что сквер вокруг него и фонтан под ним остаются неизменными.
Такое постоянство требовало изучения, чувствовал царевич.
Держась на всякий случай одной рукой за бортик, он обошел фонтан кругом.
Центральная фигура, обратил он теперь внимание, была похожа не то на распустившийся цветок, не то на извержение вулкана, не то на осьминога со сковородкой на голове, танцующего брейк-данс. И, совсем рядом с тем местом, где он просидел битых полчаса, и где спускался к воде листик, или вытекала лава, или проступал клюв – в зависимости от направления работы воображения наблюдателя – Иванушка вдруг заметил какую-то надпись. Он начиналась почти над самой водой и уходила столбиком причудливо переплетавшихся символов вниз, в блистающую зеленоватую глубину чаши.
Он попытался ее разобрать, но значки были довольно мелкими, а бликующая под солнцем вода почти полностью скрывала даже сам факт наличия каких-то знаков, и поэтому, прочитав первые несколько слов – "Радость воды ощути перед" – он встал на бортик коленями, на всякий случай крепко ухватился за край руками и наклонился чуть вперед, желая узнать, перед чем же все-таки надо было ощутить радость воды предполагаемому читателю.
Но пальцы его соскользнули с мокрого камня, он покачнулся, окончательно растеряв остатки равновесия, и неуклюже, боком, полетел в воду.
Мир завертелся у него перед глазами, громадная прозрачная волна накрыла его, и он увидел звезды.
Чьи-то руки подхватили Иванушку, приподняли его и потащили в неизвестном направлении.
Он попытался открыть глаза, но то ли ресницы слиплись от воды, то ли веки свело от отчаянного зажмуривания, но это ему не удалось.
Он хотел остановить своих переносчиков, спросить, кто они, где он и что с ним произошло, но язык не слушался его, а мысли, хоть и подмокшие и отяжелевшие, все же умудрялись разбегаться в разные стороны как ошпаренные тараканы каждый раз, как он пытался собрать их воедино для составления простейшего вопросительного предложения.
Он подумал о том, чтобы постараться высвободиться, но сконфуженный и дезориентированный организм, так до сих пор и не понявший, тонул он только что, летал или был пропущен через соковыжималку, решительно отсоветовал ему это делать, сославшись на головокружение, тошноту, сердцебиение и прочее тотальное ухудшение самочувствия на грани с полным его отсутствием. Одним словом, бедный Иванушка испытывал на себе сейчас явление никому из его современников не знакомое – глубокий шок человека, еще несколько минут назад не подозревавшего, что слово "мир" имеет множественное число.
И тогда он расслабился и стал ждать, когда же его доставят туда, куда его собираются доставить, приведут в чувство, накормят-напоят (при одной мысли о еде желудок его энергично потер стенку о стенку) и начнут расспрашивать. Тогда уж и он своего не упустит...
– Эй, вы, голодранцы, куда это вы его несете?
Надменный, слегка гнусавый голос прервал блаженное Иваново полузабытье.
Несущие его остановились.
– Это наш брат. Он опять напился. Мы его несем домой, к матери – пусть проспится.
Брат?!.. Кто – брат? Какой брат? Голос отвечавшего не был похож на голоса ни Дмитрия, ни Василия. А о существовании других братьев ему до сих пор известно не было...
– А-а... Ну, проваливайте. Не задерживайтесь здесь, среди благородной публики.
– Уже идем... Уже бежим...
Голоса раскланивались и заискивали.
– М-м-м... Ах-х-х...
– В себя приходит... Быстрее давай!.. – тревожно прошептал один из людей (Иван уже понял, что их было двое. Кроме того, он очень надеялся, что они были люди).
Парочка действительно побежала – путешествие стало более тряским и неудобным. Правда, вскоре оно завершилось.
Как куль с мукой, Ивана с размаха бросили на землю, и встретившись с пренеприятно твердым и острым камнем, неизвестно зачем в этом месте находившимся, его голова непроизвольно сказала "Ой".
– Смотрим бегом, может, он за нами увяжется! – опасливо пробормотал тот же голос, и две пары рук нервно зашарили по карманам Иванушки.
– Нет ничего...
– По-хорошему смотри!..
– Сам смотри.
– И верно – нет...
Иван почувствовал, как в голове его туман начинает медленно рассеиваться – наверное, от удара. Нет худа без добра...
– Такого добра на дороге как навоза! – разочарованно протянул второй, и выпустил из пальцев его амулет-переводчик.
– От... от... отстань... те... – с усилием приподняв голову, пробормотал Иванушка.
– Ничего нет... А с виду – приличный человек... Тьфу...
– Да ладно, Охр. Нет, и нет. Снимаем с него сапоги – и дуем отсюда. На бутыль кайшлыка у старого жмота как раз хватит.
– Пожалуй, больше нам ничего не остается... Хе-хе...
– Н-не... н-не...
– Р-раз-два!..
Иван ощутил, как его ноги взметнулись в воздух и тут же пребольно стукнулись босыми пятками о жесткую землю.
– Ах-х... – снова вырвалось у него мучительно, и от этого усилия вдруг даже приоткрылись глаза.
Замутненному взору его предстали два слоника.
Или зайчика?..
Или он все-таки, наконец, сошел с ума?
– Гляди, глядит.
– Пусть глядит. Если он попытается получить обратно свою обувку у старины Панта, это я бы на него хотел посмотреть.
– Пока, модник! – один из грабителей незлобно пнул его в бок, и оба они не торопясь перешли через дорогу и скрылись за дверями какого-то заведения. На то, что это было именно заведение, и ни что иное, указывали веселые вопли, хохот и громкая музыка, доносившиеся из окон без стекол и рам, завешенных шторами из чего-то, похожего на раскрашенную акварелью мешковину. Впрочем, музыкой вылетавшие из окон звуки Иванушка назвал весьма условно, и только потому, что это сопровождало смех и веселье в заведении с кружкой и бутылкой на вывеске. Для его же измученной головы это звучало так, как будто кто-то долго и мучительно спускался с потемкинской лестнице на копчике, а по окончании спуска ему же надели на голову медный котелок, поверх него – деревянную шайку, и начали затаскивать обратно за ноги.
"Вот это да..." – впервые за сознательный период мысли царевича хоть и неохотно и с оговорками, но начали собираться в привычном месте. "Ничего себе... Сходил погулять, называется... Розовые слоники... Зеленые человечки... Интересно, можно заболеть белой горячкой на трезвую голову?.. Или это осложнения после старой простуды?.."
В это время дверь трактира открылась, и из него вышли те же двое, но с большущей и, судя по виду, тяжелой бутылью в руках.
Иван понял, что они те же, потому, что они приветливо помахали ему и улыбнулись, как старому знакомому.
Он как-то читал, что белым все люди с черной и желтой кожей кажутся на одно лицо, но все как-то не имел возможности в этом лично убедиться.
Зато теперь к этому списку он своею рукою мог бы приписать людей с кожей зеленоватого цвета, с заячьими ушами и носом-хоботом, свисающим до подбородка.
Людей, бесстыже пропивающих чужие сапоги.
Он сделал попытку встать.
Минут через десять эта попытка увенчалась бесспорным успехом, и он, раскачиваясь и балансируя, как моряк, впервые сошедший на берег после трехлетнего кругосветного плавания, галсами пересек узкую улочку и вошел в трактир.
Трактирщик, бросив опытный взгляд на его босые ноги, встретил его холодно.
– Пошел вон, бродяга, – посоветовал он.
– Я не бродяга, – сосредоточенно, стараясь не смотреть на еду, безвозвратно исчезающую в бездонных ртах посетителей за столами, ответил Иван. – Только что... Недавно... сюда приходили двое и приносили вам сапоги.
– Да? – приподнял бровь хозяин.
– Да. Это мои. Отдайте их мне, пожалуйста.
– Кайса, – обратился он к тощей старухе в ужасно-фиолетовом платье, протирающей кружки у противоположного конца стойки. – Нам какие-нибудь двое приносили сегодня какие-нибудь сапоги?
– Не так давно, – подсказал Иванушка.
– Что у нас тут, базар? – неприязненно отозвалась хозяйка, не поворачивая головы. – Нет у нас никаких чужих вещей.
– Ты слышал – нет, – любезно продублировал трактирщик.
– Но я видел, как...
– Слушай, парень, тебе же сказано – нет, – из-за ближайшего стола, угрожающе шевеля ушами, стали подниматься четверо громил. – Давай, или делай заказ, или проваливай отсюда, не приставай к честным предпринимателям.
Пант (судя по всему, это был тот самый пресловутый скупердяй, которого упомянули в разговоре грабители) недоуменно повел хоботком – видимо, до него не сразу дошло, что под "честным предпринимателем" подразумевают именно его.
– Ты слышал, что тебе сказали? – поддержал, наконец, он своих незваных защитников. – Если у тебя нет денег, чтобы заплатить за обед или выкупить свои шмотки – вали, пока тебя не вышвырнули.
Иван недобро прищурился и схватился за меч.
Вернее, за то место, где меч обычно был.
Если бы царевич воспитывался в легендарном монастыре Бао-Лине, о чем он долго мечтал и бесплодно намекал своим родителям, он бы сейчас схватил со стойки крышку от кастрюли, и через три минуты в этом заведении вертикально остались стоять бы только стены.
Но он вырос во дворце лукоморского царя, вернее, в его библиотеке, и этот прискорбный для уличного бойца факт любого делал полностью непригодным к рукопашной с четырьмя зелеными верзилами из неизвестного мира.
Поэтому единственное, что оставалось побежденному в так и не начавшемся сражении лукоморскому витязю, это гордо развернуться, презрительно пожать плечами и, не теряя чувства собственного достоинства, покинуть помещение.