- -
- 100%
- +
Традиция не показывать жениху лицо невесты до того, как они окажутся наедине, и не забыть запереть спальню снаружи (ради этого один из служек специально должен был оставаться трезвым весь праздник) родилась после нескольких скандальных прецедентов в истории лукоморской царской семьи, о которых никто не упоминал, но все знали. И однажды совет одного из царей решил, что голодная невеста и невменяемый жених – достойная альтернатива спорадическим международным конфликтам и непредсказуемым войнам, возникающим из-за того, что лицезрение суженой произошло раньше, чем нужно или на слишком вменяемую еще голову.
С тех пор под крики "Горько!" жених молодецки опрокидывал в себя чарку за чаркой, пока невеста, сложив на коленях руки, смирно сидела и ждала своего часа. Правда, в тех случаях, когда они с невестой были знакомы и до свадьбы (да, были и такие случаи авангардного мышления, хотя и редко, и родителями не поощрялись), в графине жениха была сильно разведенная колодезная вода.
Было в древнем граде Лукоморске и много еще разных прочих интересных, забавных и поучительных традиций, но на свадьбе Елены и Василия Иван твердо поклялся, что если он что-то и узнает о них, то исключительно из книжек.
Жизнь его была закончена.
Его возлюбленная вышла замуж за другого.
Один друг оставил его.
Другого он обманул.
И хотя теперь выяснилось, что оба коня оказались фальшивыми, Иванушка страдал от этого ничуть не меньше.
Он обманул друга, и оправдания этому быть не могло.
Никто и ничто не могло вытянуть его из мрачной бездны угрюмости.
Ни балы-маскарады в Осеннем саду с катаниями на лодках и фейерверками, ни пиры во дворце и у всех бояр по очереди, со скоморохами, ряжеными и медвежьими потехами, ни охоты на волков (особенно на волков!), ни даже ходоки из той деревни, где он сразился с "деназаром" с возом подарков и угощений – уж шибко общество было благодарно Иванушке за то, что после его удара буйный и склочный старикан присмирел, как ягненок, стал соседям по хозяйству помогать и увлекся вышиванием...
И тогда в дело вступила тяжелая артиллерия – царица и любящая заботливая мать Ефросинья.
Всего парой фраз она легко вывела его из ямы депрессии только затем, чтобы ввергнуть в пропасть тихого ужаса.
Царица, с самого возвращения подхватившего где-то страшную болезнь под названием "самостоятельность" сыночка, сначала с растущей тревогой, а потом и просто с неприкрытой паникой наблюдала, как он изводит себя из-за невесты брата. И, наконец, застав несчастного младшенького на любимом подоконнике в библиотеке, с раскрытой на пустых страницах книгой на коленях, глядящего невидящим взором в какие-то нереальные дали, которые простым смертным были неподвластны (взгляд простого смертного быстро уперся бы в скучную серую стену напротив), она поняла: надо действовать.
Спустя минуту Ефросинья уже приступила к осаде измученного бессонницей, страданиями и голоданием чада со всей тщательностью, целеустремленностью и упорством раненого буйвола, валящего пальму с засевшим на ней обидчиком. Она не отступала со своими уговорами до тех пор, пока Иван не сказал "да", не очень ясно понимая, на что он вообще сейчас согласился, и только для того, чтобы матушка отвязалась и не мешала ему думать про его пропащую жизнь, презирать себя и душевно мучиться.
Но добрая матушка понимала, что ее солнышко сейчас не в себе, и вместо того, чтобы коварно воспользоваться полученным согласием, решила подступить к сыночку, когда он будет в состоянии воспринимать человеческую речь.
Когда с третьей попытки до Иванушки дошло, чего от него хотят, он страшным голосом возопил "нет!!!" и бежал от нее в смятении.
Но от любящей матери просто так не отделаться, и ему предстояло в этом убедиться лишний раз.
Крепость пала через неделю, когда к уговорам взволнованной царицы присоединился сам батюшка-царь – уже не артиллерия, а целые РВСН – и, озабоченно хмуря брови, сообщил сыну, что он – единственный человек в Лукоморье, который может помочь родной стране и народу разрешить старый приграничный конфликт.
И когда Иванушка, рассеянно удивившись, дрожащей рукой рассеяно потянулся к тому месту, где должен был висеть давно забытый им неизвестно где меч, Симеон опередил его и сказал, что все гораздо проще, что силой тут не поможешь, что единственное, что может сработать – его женитьба на царевне Лесогорья, пусть не красавице, ну, если, конечно, сравнивать с женой Василия, но зато девушке доброй, скромной, хозяйственной, ученой арифметике, природоведению, хореографии, астрономии и даже лженауке экономике, и что на него с надеждой и волнением, затаив дыхание, смотрит все просвещенное и не очень человечество.
Иван хотел поначалу, как всегда, возразить, но потом подумал о стране, о человечестве, и согласился.
"Какая мне теперь разница... Если от этого будет хоть кому-то хоть какая-то польза..." – только и выговорил он, вяло пожал плечами и равнодушно отвернулся.
Свадьбу назначили через месяц, приурочив к большой осенней ярмарке, на которую съезжались купцы со всех краев, где когда-либо слышали о Лукоморье.
Царица, вообще-то, хотела пораньше, чтобы сыночка не свел себя в могилу душевными терзаниями, но лесогорские послы ей сообщили, что царевна Серафима отдыхает сейчас в летнем дворце своей троюродной бабушки и жениху, судя по рассказам сватов, сгорающему от нетерпения связать свою жизнь с единственной дочерью царя Евстигнея, придется немножко подождать.
* * *
И вот назначенный день почти настал, и Иванушка из раскрытого окна своей комнаты с беспокойством наблюдал за тем, как во двор, один за другим, втягивались возы с приданным лесогорской царевны.
Непосвященный мог бы принять их за самый огромный купеческий караван на этой ярмарке.
Сундуки, тюки, мешки, ковры, посуда, мебель, штуки ткани, бочки вина, туши лесных и домашних животных и птиц, клетки с перепелам и курами редких пород, пуховыми кроликами, племенными свиноматками, винторогими козами, охотничьими собаками, коробки с чучелами диковинных зверей и рыб – можно было подумать, что вместе с царевной Серафимой в Лукоморье переезжает и все Лесогорье, и что вот-вот из-за поворота покажется обоз с их разобранными по бревнышку и готовыми к сборке на новом месте избами, банями и кабаками...
И зачем только он дал согласие на этот брак?
Ведь он не знает эту царевну со смешным именем Серафима, и совсем не хочет узнать, несмотря на то, что она добрая, скромная, хозяйственная, и, может быть, даже умеет умножать столбиком.
Или, скорее, именно поэтому.
Мне ведь нет до нее никакого дела.
Я не люблю ее.
Сколько бы мы ни прожили вместе – мы будем чужими людьми.
Так кому все это надо?
Фима-Фима-Серафима... Какая ты?.. Зачем ты согласилась на эту нелепую свадьбу? Зачем я согласился? Почему я не сбежал куда-нибудь, где о Лукоморье отродясь не слышали, чтобы забыть обо всем и сгинуть навеки?..
Хотя тебя, наверное, никто и не спрашивал – бедная маленькая испуганная девочка... Приграничный конфликт, благо родной страны... Зато десяток крестьян теперь точно будут знать, чьи это два гектара неудобий.
Что я делаю?..
Что я ТУТ делаю?
И Иванушка, пока не поздно, пока не передумал, кинулся к двери...
Заперто.
– Откройте!.. – затарабанил он в дверь. – Эй, кто там!.. Откройте!!!..
– Это мы – дружинники Денис Пчела да Семен Полушапка, ваше высочество, – отозвался из-за двери почтительный голос одного из дворцовых охранников. – Вас ваша матушка запереть изволили, сказали, что на всякий случай, и ключ с собой унесли, а нас караулить приставили. Не извольте серчать – мы люди подневольные, ваше высочество.
– Ну, ладно, – пробормотал царевич, бросился к окну и быстро глянул вниз – не стоит ли там кто, можно ли прыгнуть.
Внизу стояли.
Четверо дружинников с алебардами из дружины самого Дмитрия.
Заметив выставившуюся из окошка белобрысую голову охраняемого объекта, старший из них помахал ей рукой и прокричал наверх:
– Не извольте беспокоиться, ваше высочество! Пока мы здесь – муха не пролетит незамеченной!
– И это радует, – упавшим голосом похвалила их голова и спряталась.
Бежать было поздно.
Мимо окна Ивана проехал отряд всадников в иностранных доспехах, а за ними – золоченая карета с царским гербом Лесогорья...
Свадебные церемонии и обряды Иванушка прошел как в полусне.
...Хоровод лиц – знакомых и незнакомых, под конец сливающихся в одно лыбящееся бородатое лицо в кокошнике...
...Гул голосов как шум водопада...
...Мышцы лица, сведенные от напряженной улыбки, которая могла обмануть разве что слепого – каждый раз, как только ему удавалось расслабиться, тут же под бок его тыкала матушка и суфлировала: "Улыбайся!.. Улыбайся!.."...
...Запах нафталина и столь ненавистного гвоздичного масла от традиционных свадебных облачений лукоморских наследников престола, пошитых еще чуть не основателем их династии... ...Нечто тихое, покорное, дрожащее, закутанное в непроницаемое расшитое золотыми цветами покрывало, так безмолвно следующее за ним, что временами в его голову закрадывались сомнения, а есть ли там, под всей этой парчой, бархатом и шелком, человек...
ОНА в числе прочих подошла его поздравить.
ОНА поцеловала его по-сестрински в щечку и пожелала долгих и счастливых лет в браке.
ОНА подарила ему рубаху, которую она собственноручно вышила лукоморскими красными петухами и желтыми стеллийскими квадратными волнами.
И единственным, о чем он теперь мечтал, была та часть свадебного пира, где гости кричат "Горько!", а жених напивается так, как будто не будет завтрашнего дня...
И вот, наконец-то, свадебное застолье.
Неизвестный доброжелатель подсунул царевичу вместо горькой водки сладкую наливку, и поэтому неопытный Иванушка только тогда понял, что перебрал, когда, в очередной раз, продрав глаза и потряся какой-то чужой и непослушной головой, обнаружил себя в незнакомой, сильно натопленной полутемной комнате с бескрайней кроватью с горой разнокалиберных подушек посредине и охапками цветов на полу.
Могильной плитой склепа захлопнулась за спиной дверь.
От этого жуткого звука он чуть не протрезвел, обернулся и оказался лицом к... к тому месту, где под слоем всей этой не менее пыльной, чем его фамильные одеяния, роскоши должно было быть лицо, кажется, какой-то лесогорской царевны.
Его жены.
Неверной левой рукой Иванушка попытался найти край покрывала, чтобы выпустить все еще боящуюся проронить хотя бы слово девушку на волю, но, не найдя, стал тянуть его в одну сторону, в другую, вперед, назад, пока, наконец, случайно не задел золотую диадему на макушке неподвижной, как испуганное изваяние, фигуры.
Покрывало спало, и перед его пьяными очами предстала ухмыляющаяся волчья морда.
Дало ли о себе знать длительное нервное истощение, была ли это поздняя стадия безумия или ранняя – белой горячки, Иванушка так и не понял.
Не издав более ни звука, он медленно закатил очи, выронил из правой руки едва початый штоф с наливкой и кулем обрушился на пол.
Когда через несколько минут Иван осторожно пришел в себя, он уже лежал на кровати без сапог, а на него с издевательской улыбочкой поглядывал сидящий рядом с невидимыми под сарафаном поджатыми по-сулеймански ногами, Волк.
– Т-ты... что тут делаешь? – сделал попытку приподняться Иванушка. – Как ты тут оказался?.. И где моя нев... жена?.. Что ты с ней сделал?
– Что-что... – пожал плечами Волк. – Убил по дороге и закопал в лесу. Что же еще-то?
– ЧТО???!!!.. – царевича словно катапультой подбросило. – Да что ты такое!.. Да как ты!.. Да...
– Да дурак ты, Иванушка, – снисходительно махнул рукой Волк, невзначай сбивая уже почти поднявшегося было на локте Ивана обратно.
– Это почему это я – дурак? – нетрезво нахмурился царевич. – Хотя, да... Ты это уже говорил... И, скорее всего, ты прав... Ты знаешь, что со мной произошло, после того, как мы расстались?.. Хочешь, расскажу? Вот, слушай...
И тут какая-то мысль заскочила невесть откуда в его голову, и Иванушка осекся, помолчал, обдумывая ее, и, наконец, задумчиво проговорил:
– А послушай, Сергий... Я тут немножко перебрал... кажется... чуть-чуть... на свадьбе... Слушай, у меня же сегодня свадьба была с какой-то этой... как ее... не помню... А, вспомнил! Царевной. Так вот, ты, случайно, не моя галлюцинация?..
– Не твоя, – хмыкнул Волк.
– А чья? – не унимался Иван.
– Сама по себе.
– А-а... – больше Иван не нашелся, что сказать, но другу не поверил. Несмотря на его уверение, он молчаливо пришел к выводу, что незаметно спятил на почве всего, чего можно было и нельзя, и сейчас разговаривает сам с собой.
– А послушай, Сергий, ты ведь тогда прав был... Она меня действительно не любила... Они с моим братом поженились недавно... Такой счастливой я ее никогда не видел... Даже когда коня подменил... Как она хотела... Понимаешь, Сергий, я ради нее сделал то, на что считал себя не способным!.. Я обманул Кевина Франка!.. Но, впрочем, это оказалось все напрасно. Калиф Шатт-аль-Шейха тоже жулик и обманщик еще тот... Как я... И с этого коня краска смылась за несколько дождливых дней... А потом...
– Ахмет не обманщик, – вдруг нарушила молчание галлюцинация. – Это я обратно поменял коней. В ночь перед тем, как вы поскакали в Мюхенвальд. Кевин Франк получил настоящего коня.
– ЧТО???!!! – Иванушка снова почти вскочил с кровати. – ЭТО ПРАВДА???!!! Какой ты молодец!!! Спасибо!!!
И, на мгновение позабыв, что перед ним плод его залитой алкоголем фантазии, кинулся обнять старого друга.
К безграничному изумлению царевича руки его сомкнулись на живом теплом теле.
И тут же от неожиданности разжались.
– Так ты... ты... настоящий?..
– Иванко. Твоя сообразительность и быстрота твоей реакции когда-нибудь сведет меня в могилу, – с мрачной уверенностью сообщил ошеломленному царевичу Волк.
– Так значит... значит... ты действительно... ты на самом деле... убил... ее... царевну... ЗАЧЕМ???!!!..
– Иванушка, милый, ну нельзя быть таким... сам знаешь, кем, – устало-сочувственно улыбаясь, произнес Волк, демонстративно-кокетливо оглаживая парчовый, шитый золотой и серебряной нитью и жемчугом, фамильный сарафан лесогорской царской семьи. – Ну, как невозможно понять, что царевна Серафима – ЭТО Я?
– ЧТО??!!!..
– Да, Иванко. Я – не Серый. На самом деле. Я – Серафима Лесогорская. А Ярославна – моя троюродная бабушка. Я у нее в гостях была. Меня к ней отец отправил, чтобы от вредного влияния братьев хоть на лето избавить, чтобы я хоть на девушку была похожа. Хоть с первого взгляда. А Волк – это прозванье отца Ярославны. И мне оно всегда нравилось. То есть, я не самозванка какая... А потом я и... Это... Отдохнула у нее... Так получилось... Пока отец не видит... А то бы он мне устроил... Что я столько времени опять... Ну, что ты на это скажешь? Что ты молчишь? Ну, скажи же что-нибудь!.. – голос Серафимы неожиданно зазвенел и сорвался, как растянутая на разрыв струна.
– Я... Ты... Ты хочешь сказать, что ты... все это время... и я не знал... и не догадывался... а ты... ты надо мной смеялся... смеялась... наверное... вот, скажет, простофиля... Ты это специально... Чтобы издеваться... И что я женился... а ты все это время знал, что ты... знала... что я... И сейчас... Ты специально согласилась выйти за меня, чтобы лишний раз поиздеваться? Это твоя шутка такая, да? Ха-ха. Посмейтесь над Иваном – он дурак!..
Замолчав вдруг, Иванушка обнаружил, что царевна лежит, уткнувшись лицом в подушки, и если бы он не знал, что Серафима еще и Серый, он бы мог подумать, что она плачет.
И тут, выступивший из алкогольного тумана, как скала во время отлива, мозг царевича начал работать... вспоминать... анализировать... понимать... понимать... понимать...
Иванушка молча сидел на кровати, обняв колени, рядом с тихо вздрагивающей Серафимой, пока она не затихла и, похоже, не заснула, и не знал, что делать.
Во-первых, в его короткой, но богатой книге жизненного опыта не было ни одной страницы, посвященной девушкам, плачущим в его комнате на кровати, и как в таких случаях надо поступать, было для него тайной не то что за семью печатями, а закрытой в сейф, помещенный в банковское хранилище, закопанное, забетонированное и забытое потомками на века.
Во-вторых, если он понял правильно, а он чувствовал, что он понял правильно, то самое гадкое, что он мог сделать – это сидеть молча на кровати, обняв колени, рядом с тихо вздрагивающей Серафимой, пока она не затихнет и не заснет.
Но в настоящий момент именно этим он и занимался, потому что, как непреодолимая вамаяссьская стена для кирдыцкого кочевника, перед ним вырастало и уходило, насколько хватало глаз, неумолимое "во-первых", отягощенное тем, что на его кровати плакала не какая-то абстрактная царевна, а вполне конкретный Серый, хоть и не отрок теперь, а отроковица...
Но, наконец, Иванушка решился и, откашлявшись для храбрости и рассеянно пожалев и забыв о разлившемся по полу штофе, тихо прошептал:
– Сер... рафима?.. Ты чего?.. С тобою... что?.. Я... тебя... обидел?..
Посапывание, перемежаемое сонными всхлипами, было ему ответом.
И тогда, абсолютно без предупреждения, в еще наполненную алкогольным туманом взлохмаченную голову Ивана откуда ни возьмись пришла и поселилась одна идея.
Все просто.
Если он оказался не готов ко встрече со своей женой сейчас, то ему надо быть готовым к тому моменту, когда она проснется.
И царевич, осторожно ступая босыми ногами по живому ковру из цветов на полу спальни и попутно экспериментальным путем обнаружив, что розы в лукоморских оранжереях еще не совсем отцвели, подошел к окну, распахнул створки и глянул вниз.
Второй этаж.
Охрана внизу спит сном славно погулявшего на свадьбе богатыря.
Очень хорошо.
И он зажмурился и сиганул вниз.
Предусмотрительно оставив на столе самый страшный предмет для библиотеки – свечу – Иванушка беспорядочно, но усердно начал перерывать все, что скопилось на уходящих под потолок полках за двадцать поколений лукоморской династии.
Она определенно должна быть где-то здесь.
Я точно видел ее, случайно, еще до отъезда, когда искал что-нибудь новенькое, еще не читанное...
Еще подумал, как странно... Кому это может быть интересно... Там же нет ни одного сражения или чудовища...
Она была даже с картинками...
Там так все подробно расписывалось, что за чем делается...
И зачем...
И подробно перечислялось, что для этого может понадобиться...
Я и слов-то таких раньше не слыхал...
И называлась она как-то чудно... То ли "Ритуалы и таинства"... То ли "Секреты мастерства"... Что-то такое... Загадочное...
Никогда бы не подумал, что она может мне пригодиться... Я, помнится, еще специально ее куда-то подальше с глаз долой забросил... Думал, что витязям Лукоморья такие занятия не пристали...
А теперь вот ройся...
Второпях...
В темноте...
В пыли...
АПЧХИ!!!..
Ой-ой-ой-ой-ой-ой!!!.. Прямо на ногу ведь свалилась!!!.. Ах-х-х-х!!!.. Чтоб тебя!!!..
Стоп.
Да это же она!!!
* * *
Серафима еще раз всхлипнула, вздрогнула и проснулась.
В комнате было тихо.
Чересчур тихо.
Не поднимая головы и не открывая глаз она поняла, что Ивана здесь нет.
А значит, больше и не будет.
Она сама во всем виновата.
Она должна была ему признаться как-нибудь, пока они еще мотались по белому свету вместе.
Но сначала было забавно, потом привыкла, потом не до того, потом неловко, потом просто глупо, а сейчас уже поздно...
Он подумал, что это она специально...
Подумаешь, какие мы нежные!
Он обиделся и не вернется...
И мне пора уходить.
Куда мне до этой противной Ленки, если вот так, по правде-то...
Тем более что она стала еще красивее, когда за его брата замуж вышла...
Чтоб у ней веснушки повылазили!
Нужна я ему двадцать раз...
Убегу куда-нибудь, где про это Лукоморье никто и слыхом не слыхивал, и пусть папочка любимый сам эту кашу расхлебывает. Я же говорила, что ничего из этой затеи не получится, так нет – "добрососедские отношения, родственные народы, приличная партия, ля-ля – тополя..."
Ну, что ж...
Уходить – так сразу.
И, не раздумывая больше, Серафима швыркнула последний раз носом, утерла глаза колючим парчовым рукавом, спрыгнула с кровати и неслышным шагом решительно подошла к раскрытому окну.
Из него, едва выставляясь, торчали рога лестницы.
По которой кто-то тяжело понимался.
Царевна прижалась к стене, стараясь слиться с ней, в то время как рука ее автоматически нащупала и подняла над головой в замахе первый попавшийся увесистый предмет – резную дубовую табуретку.
Одинокая беззащитная девушка темной ночью в незнакомом месте, без меча, ножа и кистеня, должна держать ухо востро.
Кто бы там ни был, решила Серафима, делать ему здесь нечего. Начнут расспрашивать, уговаривать, отговаривать...
И-эх!..
АЙ!!!
ОЙ!!!
– Это ты?!..
– Это ты?!..
– Ой, извини, пожалуйста... Я не хотела... Я думала, там кто-нибудь другой... – и, не удержавшись:
– Знала бы что ты – убила бы...
– Ах, так... Ну, спасибо... Я, конечно, догадывался, что ты обо мне думаешь, но...
– Я пошутила!..
– Да из-за твоих шуток у меня теперь...
– Ну, я же сказала, что нечаянно!..
– Нет, не сказала! Ты сказала... – возмущенно начал было Иванушка, но прикусил язык, почувствовав надвигающуюся никому не нужную нелепую перепалку, способную привести к неизвестно каким непредсказуемо-катастрофическим последствиям, возможно, даже с летальным исходом и, пока не поздно, быстро нащупал на полу небольшой плетеный берестяной короб, который был у него в руках, пока на его голову не обрушилась оперативно-тактическая табуретка наступательного действия.
Он с некоторым усилием откинул крышку и протянул короб на вытянутых руках Серафиме.
– Это тебе.
– Что это? – подозрительно прищурилась царевна.
– Я сам сделал.
– Да что это?..
– Пробуй.
Серафима поставила, наконец, табуретку на место, наклонилась над коробом, потянула носом и ахнула:
– Не может быть!!!.. Где ты это достал?!
– Я же сказал – сам сделал. Для тебя, – скромно потупив взор, с особым удовольствием повторил Иванушка.
– Для меня?!.. Сам?!.. Ванечка!.. Ты настоящий герой! – всплеснула руками царевна.
– Пробуй-пробуй! – Ивана просто распирало от гордости.
Серафима осторожно взяла из короба с чистого рушника один банан в шоколаде и, предвкушая неземное удовольствие, откусила.
Не гамма – целая симфония чувств отразилась на ее лице, и они моментально передались на встревоженную, замершую было в ожидании, физиономию Иванушки.
– Ну, как?.. – с замиранием сердца, наконец, сумел проговорить он. – Как?.. А?..
Серафима дожевала откушенный кусок, потом взглянула на Иванушку и откусила еще.
Хоть у него и отлегло от сердца, но все же он напряженным взглядом провожал каждый кусок, исчезающий во рту его жены.
Когда был доеден последний, он, нерешительно улыбнувшись, снова спросил:
– Ну, как?..
Глаза их встретились, и лик Серафимы расплылся в лукавой улыбке.
– Замечательно. Никогда не едала ничего подобного.
– Правда?.. – наконец, улыбка переползла и на физиономию Иванушки.
– Чистая правда, – подтвердила царевна. – Только в следующий раз не забудь их сначала почистить, пожалуйста...
КОНЕЦ
P.S.:
Бананы в шоколаде
Рецепт от Иванушки
3 ст. ложки воды
2 ч. ложки лимонного сока или разведенной лимонной кислоты
4 больших очищенных банана, порезанных поперек на 3 части
12 деревянных палочек для мороженого
Ґ чашки кокосовой стружки
Ґ чашки вафельной крошки
180 г шоколадной крошки
2 ст. ложки салатного масла
1) В большой чашке размешать воду с лимонным соком; осторожно обвалять бананы в получившейся смеси до полного покрытия. Вставить палочку для мороженого на 2,5 см в торец каждого банана. Разложить на пергаменте; заморозить до затвердения (ок. 45 мин.).
2) В это время высыпьте кокосовую стружку и вафельную крошку на тарелки. Любители экспериментировать могут их смешать. На паровой бане над горячей, но не кипящей водой растопить шоколадную крошку с салатным маслом, временами помешивая. Вылить в тарелку.
3) Достаньте бананы из холодильника и быстро обмакните каждый в шоколад. Далее часть бананов обваляйте в кокосовой стружке, а часть – в вафельной крошке, или в смеси, если ранее они были смешаны.
4) Положите бананы обратно на пергамент и замораживайте в течение 30 мин. как минимум перед употреблением по назначению.
Приятного аппетита!-)