Хмельной транзит
- -
- 100%
- +
Несколько месяцев упорных тренировок с учителем, который ставил жесткую манеру ведения боя, дали результат – Федоров сильно выделялся среди сидельцев реакцией и скоростью. И однажды в затянувшемся спарринге Филимон стал медлить и пропускать удары, так что Гришке дважды удалось отправить Деда в нокдаун. После второго такого приема тренер не поднялся, потеряв сознание. Испугавшись, мальчишка заботливо отнес поджарого Филимона на шконку и облил водой. И тогда у очнувшегося учителя обнаружилась частичная потеря памяти. Когда боксер вспомнил детство, отрочество и юность, стало понятно, что в спарринг-партнеры Дед Филимон больше не годился. В тот же вечер перед отбоем тренер, хитро прищурясь, сел на шконку и закурил папиросу.
– Две минуты и двадцать секунд… Столько времени мне понадобилось, чтобы стать самым молодым чемпионом в полутяжелом весе. Мне было двадцать, и я в финальном бою отправил одного финна в нокаут. Я был не очень сильным, как ни странно это звучит, но у меня была репутация нокаутера. Меня даже прозвали художником нокаута. Это когда у тебя на ринге появляется бешеное чутье, которое и стало моим главным козырем. Я бил в тот момент, когда надо было ударить, когда соперник этого меньше всего ждал… Вскоре меня настигла слава. Как лавина… И я с ней не справился, – Филимон замолчал, глубоко затянулся, выпуская клубок дыма, и продолжил. – Мне трудно было пройти по улице, останавливали на каждом шагу, и все желали со мной выпить… Мог выпить с соседом, дворником во дворе, с сантехником, который чинил в квартире трубы… Боялся отказать, неловко как-то… Я готовился к Олимпиаде, но к 24 годам моя карьера внезапно закончилась. Тяжелые нокауты начали сказываться на быстроте реакции. Я все еще пытался жестко и неожиданно наносить удары, но чаще всего запаздывал. И это не удивительно. К тому времени я перестал серьезно относиться к тренировкам и спортивному режиму. Был в себе уверен, в своих исключительных природных данных, не хотел тренироваться в полную силу… Вино, друзья, девочки, потом семья… В общем, часто к соревнованиям подходил не в лучшей форме. И только коронный нокаутирующий кросс спасал от постоянных поражений…
– Дед Филимон, а как же… Как же ты здесь? За что?
– Это не твое дело. Не твой базар… Сейчас о другом… Ты готов. У тебя есть чутье… Можешь играть…
– Где? В бараке? На лесоповале? – Федор не скрывал удивления. – Мне дали пять лет!
– Здесь. И на тебя уже делают ставки. Все случится завтра. И помни: дело не в силе. А в том, насколько ты готов идти до конца. Мы – победители. Особенными делает нас страх. Но когда страха нет, значит, ты умер. Так что ничего не бойся.
Своего первого соперника Федор увидел перед самым боем. Справедливости ради, конечно, надо отметить, что иногда в бараке на 140 зэков ему попадался на глаза этот большой человек в тренировочных штанах и дырявом замызганном свитере, но официального знакомства не было. Был он широкоплечим, мускулистым с маленькой лысой головой, значительно превосходил в росте Гришку Федорова, и потому решительно считался фаворитом боя. Ставки были явно не в пользу новичка. Впрочем, это не пугало Федора, напротив, он был как никогда спокоен, уверен в себе, потому что верил слову учителя – авторитетного чемпиона, который случайно оказался изолирован на 15 лет.
«Что могло произойти с таким правильным поджарым человеком в искусных живописных татуировках по всему телу?» – долго задавал себе вопрос Федор, пытаясь заснуть в ночь перед боем. Мысль о том, что, быть может, он тоже, как и Федор, не виновен, роднила и согревала душу. И если Дед Филимон – настоящий чемпион – не сломался, выжил в нечеловеческих условиях, так и ему, Григорию Федорову, тоже удастся прожить оставшиеся четыре года. А потом на свободе отомстит своему обидчику по полной.
В назначенный час, когда законопослушные зэки отправились на лесоповал кормить армию насекомых, барак загудел в истошном исступлении в ожидании яркого спортивного зрелища. Алюминиевые тарелки гремели, как ударные инструменты, заключенные орали по очереди имена героев схватки, готовясь вцепиться в глотку каждому несогласному с его мнением о возможном победителе. Лишь Дед Филимон спокойно крутил «Беломорканал» в углу огражденного табуретками самопального ринга, на месте, где должен был находиться тренер и назначенный жребием рефери.
Перед первым боксерским поединком у Федора, глянувшего на мускулы соперника, в животе посеялся страх, но он вышел на ринг, и неуверенность понемногу рассеялась. Лысая глыба мяса то и дело пыталась настигнуть Федора мощной лавиной ударов, но тот каждый раз ловко увиливал в сторону. В первом же раунде после небольшой пристрелки под истошные крики сидельцев Федор в защите вдруг почувствовал момент и внезапно нанес в челюсть сопернику тот самый правый кросс навстречу – убийственный удар, после которого уже мало кто мог встать. Лысая огромная статуя зашаталась и брякнулась на пол. Так молодой боксер вынес могучую глыбу с ринга за один раунд. Зэки замерли на несколько мгновений, ошарашенные тем, что все случилось так быстро и неожиданно, и в оголтелом улюлюканье застучали тарелками в честь рождения нового чемпиона барака. Федора принялись качать даже те, кто ставил на победу проигравшего соперника, и только лишь Дед Филимон с удовольствием разминал самокрутку, понимая, что это и его победа. Игра принесла слегка прихрамывающему учителю заслуженные дивиденды – обшарпанная тумбочка бывалого арестанта к вечеру наполнилась настоящей лагерной валютой – выигранными папиросами и чаем. К тому же из соседнего барака сидельцами был послан поистине царский подарок – эксклюзивная деревянная трость с рукоятью в виде парящего орла, как знак уважения и признания заслуженного авторитета.
О тренировках, спарринге и боксерских боях со своеобразным лагерным тотализатором вертухаям доложили вездесущие стукачи, так что ничего удивительного, что вскоре для профилактической беседы в свой кабинет Федора пригласил начальник лагеря Бобров.
– Ну что, чемпион, про твою победу уже легенды слагают, – подстриженный под бобрик с чуть побелевшими висками коренастый начальник, пытаясь быть добреньким, указал Федору на стул. Парень отказался, – он четко усвоил наставления Деда Филимона: чтобы не попасть впросак, надо держать ухо востро. – Чаю выпьешь?
– Никак нет, гражданин начальник! – вытянулся по стойке смирно Федор.
– Ишь, какой гусь… Я смотрю, ты слюни-то подобрал… И жалобы больше не строчишь…
– Учителя хорошие были, гражданин начальник! – моментально отрапортовал Федор.
– Слышали мы про твоего учителя – убийцу…
– Как это?
– Ты не знал? Милиционера прикончил. Не кого-нибудь… Но я не об этом. Хочешь скостить срок по амнистии?
– Да кто ж не хочет… Но сразу скажу, гражданин начальник, стучать не буду.
– О! И без тебя такого добра хватает. Драться будешь? На звание чемпиона исправительной колонии? – начальник, которого зэки за глаза называли Бобром, вопреки ожиданиям, оказывается, не имел ничего против лагерного бокса, более того, сам предложил Федору проведение неслыханного чемпионата. – Только не в бараке, а в клубе, с настоящим рингом и перчатками.
– А в чем корысть?
– Ты про свою выгоду не думай, тебе амнистия светит, а там, глядишь, твой срок половиной окажется.
– Подумать можно? – Федор, боясь сделать неверный шаг, хотел посоветоваться с Дедом Филимоном.
– Можно. Минуты хватит? Или я снимаю предложение…
– Согласен! – выдохнул заключенный.
– Вот и славно. Бой на следующей неделе. Выигрываешь – подаю на тебя документы. Сам Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев ко Дню Победы обещал амнистию.
– Вы же, гражданин начальник, обещали просто так…
– Просто так даже прыщ не вскочит. Ты мне веришь?
– Нет.
– Правильно. В нашем мире никому верить нельзя. На вот, подкрепись! – стриженый Бобр неожиданно бросил в мальчишку банкой тушенки, словно футбольным мячиком, а тот быстротой реакции не подвел.
Мистер неизвестный
Дотошный капитан отдела по борьбе с хищением социалистической собственности Корнеев, отправив на положенные по закону трое суток в изолятор временного содержания невозмутимого пижона в белоснежной рубахе с золотыми запонками, стал немедленно наводить справки о владельце «пахучего» автомобиля. Из паспортного стола прислали документы задержанного, а по телефону сообщили, что Александр Соловьев родился на Урале, много лет назад приехал в Минск поступать в институт физкультуры, во время учебы стал мастером спорта по боксу в полутяжелом весе. Прививать любовь подростков к этому виду спорта Соловьев решил в одном известном спортивном обществе, куда пошел работать тренером сразу после окончания института, при этом некоторое время еще выступал на международных соревнованиях. Женат, есть две несовершеннолетние дочки-двойняшки. В общем, обычный советский гражданин, оригинальным способом обеззараживающий поливочные шланги.
– Знаешь, что меня смущает в этих документах? – перед тем как еще раз побеседовать с задержанным владельцем шикарного автомобиля, капитан Корнеев решил приобщить к своим рассуждениям заглянувшего в кабинет инспектора Бусько.
– Что же?
– Последняя запись в трудовой книжке.
– Какая?
– Тракторист на ликеро-водочном заводе.
– Да?
– И на этом заводе он проработал всего 7 месяцев.
– Что же тебя удивляет?
– Человек с высшим образованием, мастер спорта идет работать простым трактористом на ликеро-водочный завод! Зачем?
– Да, зачем?
– А как ты думаешь? Зарплату тракториста сложно назвать высокой, даже в сравнении с тренерским окладом.
– Как говорится, все проходит, но может кое-что застрять. Может, он страдал от алкогольной зависимости? – предположил верный помощник мастера сыска хищений драгоценной социалистической собственности.
– Ага, и пришел на завод, чтобы излечиться… Это как пустить козла в огород. Нет, он пришел туда с какой-то целью. Водка в машине и водка на заводе не могут быть простым совпадением, я чую: что-то здесь не так.
– А ты спроси этого широкоплечего козла, может быть, он тебе еще одну сказку про дачу, волка и семерых козлят расскажет. Кстати, есть у него дача?
– Нет у него дачи, у тещи есть. Спросить-то, конечно, можно, только будет ли толк. Вот что, надо отправить на ликеро-водочный завод официальный запрос: имеют ли место на заводе недостачи основной продукции? Займись этим, Серега.
– Слушаюсь!
На очередном допросе невозмутимый субъект в уже помятой, не совсем свежей рубахе и с трехдневной растительностью на волевом подбородке стойко охарактеризовал свою работу на ликеро-водочном заводе как неудачный опыт.
– Вы бы отпустили меня, товарищ капитан! – все еще пытался превратить недоразумение в анекдот задержанный Соловьев.
– Почему вы ушли с завода? – не унимался сыщик Корнеев.
– Странные у вас вопросики… По собственному желанию. Нареканий не было, насколько мне известно.
– В данный момент, где работаете? – Корнеев как будто начинал терять терпение.
– Нигде.
– Тунеядец стало быть? – оживился двухметровый милиционер.
– Временно безработный.
– Почему?
– Не спешу пока…
– По какой причине?
– Пока не нашел то, что мне нужно.
– И что же вам нужно? На какие шиши живете? – Корнеев расслабился, поскольку его непревзойденная интуиция подсказала, что разгадка хищения уже совсем близко.
– Жена работает. С прошлых соревнований кое-что осталось, – Соловьев широко улыбнулся, обнажив белоснежный зубной ряд, только в невозмутимом его взгляде промелькнула чуть заметная жесткая искорка. – Отпустите меня, прошу вас… Вам же нечего мне предъявить.
И это была чистая правда. Предъявить Соловьеву, действительно, было нечего. А интуицию к делу не пришьешь.
– Ничего, я постараюсь, у меня есть еще время. Вы пока в изоляторе временного содержания отдохните. И ничем-то вас не проймешь.
Впрочем, Соловьев никак не отреагировал на произнесенную язвительную реплику Корнеева, во всяком случае, виду не подал, что его это как-нибудь коснулось:
– Жене моей сообщите, волнуется.
– Разумеется. Телефончик подскажите.
– 66–18–18…
Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Следуя этой древней истине, звонить жене Соловьева Иван Корнеев не стал, а направился незваным гостем прямиком в тихий, усаженный многолетними кленами, переулок буквально в ста метрах от главного столичного проспекта.
На пороге полуоткрытой двери стояла тонкая с чуть заплаканными миндалевидными глазами цвета моря молодая и необычайно привлекательная женщина в наскоро запахнутом халате. Уголки ее пухлых губ слегка подрагивали, передавая нескрываемое волнение.
– Соловьева Нелли Алексеевна? – робко спросил Корнеев.
– Да… – ответила хозяйка квартиры.
– Капитан Корнеев, Ленинское отделение внутренних дел, ОБХСС… – отрапортовал Корнеев, неловко приставив ладонь к виску.
– Что с Сашей? – брови прехорошенькой женщины слегка нахмурились, а губы сложились в неподражаемую уточку.
– Не волнуйтесь, с ним все в порядке, он у нас…
– Что значит у вас, он что-то… что с ним?
– Вы позволите войти? Не в коридоре же разговаривать…
– Да-да… Конечно, проходите, – наконец нашлась расстроенная женщина, – проходите, извините, гостей не ждала, только переоденусь.
Опытный следопыт Корнеев тут же оценил обстановку в гостиной, куда пригласила его обеспокоенная Нелли Соловьева: мягкая песочная мебельная тройка из кожаного дивана с высокими удобными креслами дополняла модную немецкую стенку «Хельга» орехового цвета, в центре которой на самом видном месте красовались золоченые кубки за победы в спортивных соревнованиях. Корнеев отличил бы эту стенку из тысяч других, поскольку намедни завершил расследование деяний одной преступной группы, организовавшей торговлю этим дефицитным товаром из-под полы в Центральном Доме мебели. И все же меньше всего сейчас Корнеева интересовали обстоятельства приобретения шикарной мебели, он пришел не за тем. Вот фотографии, в рамочке под стеклом, счастливого семейства на фоне уже знакомой машины где-то в Крыму: улыбки беззубых девчонок-двойняшек в одинаковых платьицах в крупный белый горошек, над ними настоящий красавец Соловьев, заботливо обнимающий загорелую жену… «Кто же вы, мистер Икс? – морщил лоб капитан. – Откуда этот дурацкий запах водки в салоне шикарного автомобиля советского тунеядца?» – мысленно задавал себе вопросы Корнеев. И не мог найти даже малейшей зацепки.
– Это мы с Сашей в Мисхоре отдыхали прошлым летом… – незаметно в гостиную вошла Нелли в строгом и одновременно экстравагантном черном платье без рукавов. Распущенные по оголенным плечам пшеничные пряди волос подчеркивали изящную шею и точеные черты лица точно с обложки модного журнала.
– Часто ездите на море?
– Да, знаете, у нас две девочки, их надо закалять, и пока есть такая возможность, почему бы и нет? Так, о чем вы собирались со мной поговорить? И почему, собственно, мой муж у вас?
– Видите ли, его задержали до выяснения некоторых обстоятельств… И если он ни в чем не виноват, то вскоре его непременно отпустят.
– Каких обстоятельств?
– Давайте все-таки я буду спрашивать. Вам известно, почему не работает ваш муж?
– Как это? Он работает тренером спортивного общества. Мастер спорта по боксу, тренирует мальчишек, выступает сам, пока здоровье позволяет.
– И много зарабатывает?
– Как видите, не бедствуем.
– А вы кем работаете?
– Редактором на телевидении, в музыкальной редакции. Но зарплата у меня, в отличие от Саши, совсем небольшая – 150 рублей с премиальными.
– И что же делает редактор на телевидении в музыкальной редакции?
– Готовлю передачи, трансляции концертов симфонического или народного оркестров, пишу титры. Авторской работы, к сожалению, не дают. И в кадр не пускают…
– Вас не пускают в кадр?
– Да, увы. Я – не Зинаида Бондаренко, не Катерина Нестерович, у нас в кадре могут работать только дикторы. И если случайно мой нос попадает в кадр, режиссер его тут же отрезает…
– Как это отрезает? Он что же – хирург? Это несправедливо! Вы бы украсили любую телепередачу, не только музыкальную… – произнеся этот дежурный комплимент, Корнеев слегка смутился, и на его щеках проступили заметные красные пятна.
Высокий капитан с глазами итальянца, правильными и мужественными чертами лица покрылся испариной и застыл, пораженный насквозь, ибо никогда прежде не встречал таких изумительных глаз, добрых, теплых и в то же время ироничных и загадочных. Сколько времени простоял Корнеев, словно истукан, перед этой женщиной, история умалчивает, однако за это время Нелли Алексеевна успела собрать разбросанные повсюду детские вещи с игрушками и отнести их на привычные места.
– Скажите, Нелли Алексеевна, ваш супруг выступает на соревнованиях не за деньги? – наконец пришел в себя милиционер.
– Конечно, спорт-то у нас любительский, а не профессиональный. Но, выигрывая тот или иной кубок, к нему полагаются премиальные…
– Понятно… Он пьет?
– Да что вы! Спортсмены не пьют… – с изумлением посмотрела на Корнеева изумрудными глазами.
Раздался звонок в дверь. И Нелли со словами «Извините, это, наверное, няня с детьми, сейчас открою!» поспешила в прихожую. Тотчас в квартиру ворвались две бойкие девчушки с тоненькими косичками в одинаковых платьицах.
– Мама, мама, давай возьмем щеночка! Там во дворе такой беленький, пушистый! – весело щебетали близняшки и одна за другой повисли на молодой женщине.
– Без папиного разрешения мы никого в дом брать не будем! – строго парировала Нелли Алексеевна, – переодеваться, мыть руки и обедать! Тамара Григорьевна, – хозяйка тут же сменила строгую тональность на уважительную мягкость, – не могли бы вы побыть с девочками целый день? Мне надо на работу, а муж неожиданно вынужден был уехать. Я доплачу…
– Разумеется, доплатите, я полагаю, рабовладельческий строй давно канул в небытие, – напомаженная рыжеволосая няня в почтенном возрасте, несколько минут назад готовая покинуть квартиру, поскольку вполне резонно посчитала, что уже выполнила свои привычные обязанности семейного воспитателя, тут же вернула на полку нелепую, давно вышедшую из моды, белую дамскую сумочку и вдруг вспомнила:
– Насколько мне память не изменяет, у девочек сегодня музыка? Кто их повезет, раз отец уехал так срочно? Конечно, Тяпкин-Ляпкин… И как же я без обеда? – разворчалась няня.
– У нас пообедаете, разве в этом проблема. У меня все готово…
Тамара Григорьевна подалась на кухню, по дороге недовольно ворча под нос про свой возраст, незалеченную язву, прочие болезни и мизерную пенсию, из-за которой она вынуждена работать и терпеть обеды вне собственного дома.
Битый час капитан Корнеев задумчиво смотрел в распахнутое окно, не обращая внимания ни на вялотекущее рабочее время, ни на полуденный зной июльского солнца. Перед глазами то и дело возникала и исчезала настоящая заноза – эта удивительная молодая особа в черном платье. Чужая жена с двумя детьми… То есть, конечно, на картинке образ красивой женщины появлялся один, но дети подразумевались определенно. И надо признать, что подобный мираж, как наваждение, Корнеев испытывал впервые. Зеленые глаза женщины источали благороднейшее спокойствие, коим может похвастаться разве что полный штиль огромного манящего океана. Тонкая красивая шея, осанка… Мягкая, кроткая, и в то же время строгая… Воспитанная… Образованная… Локоны, пахнущие свежестью… Искренний и подкупающий взгляд… Сочные губы… Корнееву казалось, что после сегодняшнего знакомства он умрет от постыдного чувства, смешанного с таким невозможным кайфом, которого и вообразить не мог прежде. И какого рожна он потянулся на все это смотреть своими глазами, нельзя было просто позвонить? А он тоже хорош, взял и арестовал ее мужа, чтобы женщина волновалась, выдумывала небылицы и выкручивалась перед всклокоченной няней.
– Товарищ капитан! – закричал Бусько Корнееву в самое ухо.
– Чего кричишь?
– Так ты ж не отзываешься… Витаешь в безоблачном небе?
– Ты угадал… Был у Соловьевых в гостях.
– Познакомился с женой?
– Да уж…
– И что?
– Ничего особенного… – насилу оторвался от неведанного томления Корнеев. – Жена Соловьева, ухоженная блондинка в самом расцвете сил, к тридцати годам добилась престижной работы, тихого и обеспеченного замужества, которое позволяет ей растить детей и наслаждаться жизнью. Более того, Нелли уверена, что муж ее – не только прекрасный семьянин и отец двух очаровательных близняшек, он еще и действующий тренер, выигрывающий неплохие премиальные на международных соревнованиях. В семье высокий достаток, приходящая няня, которая помогает воспитывать детей. У Нелли есть все, о чем можно только мечтать: морские курорты раз в год, платья, шубы, кольца, чешский сервиз и мебельный кожаный гарнитур. А главное – у нее есть две очаровательные дочки-близняшки, в которых она души не чает, и любящий муж с шикарным автомобилем, которым Нелли гордится.
– Не понял, гордится мужем или автомобилем?
– Скорей всего и тем, и другим…
– Сама где работает?
– На телевидении, но получает немного…
– Богема… – присвистнул верный помощник капитана и плюхнулся на расшатанный стул, задумчиво бросая взгляд на растрескавшийся от старых побелок потолок, от чего по обыкновению упала на пол фуражка, которую он позабыл снять в помещении, поскольку образован был не сильно.
– И не говори… Что у тебя? Ответ пришел? – не отвлекаясь от наблюдения за летним зноем за окном, Корнеев с величайшим трудом заставил себя вернуться к теме расследования.
– Да. Ответ производителя не заставил себя ждать: недостачи водки на заводе не обнаружены, технологический процесс не нарушен.
– Уж больно отпускать задержанного не хочется, слишком много совпадений. Навестим ликеро-водочный завод?
– Товарищ капитан, я ж не пью в рабочее время!
– Ну хоть подышишь…
Поражение как победа
Весну 1965 года советское общество встретило с новыми надеждами. И не только от того, что сменившего Никиту Сергеевича Хрущева на посту лидера коммунистической партии Леонида Ильича Брежнева отличал более спокойный стиль руководства. До махровой эпохи застоя оставалось еще целое десятилетие, и страна на всех порах неслась вперед к полной победе коммунизма, осваивая новые технологии и грандиозные экономические проекты, что на благосостоянии простых граждан сказывалось мифически виртуально или не сказывалось вовсе.
В отдельно взятом бараке воцарился особый оптимизм, ибо в апреле, по случаю 20-летней даты, было объявлено о восстановлении празднования в СССР Дня Победы, отмененного еще в послевоенном 1947 году. Нужно признать, что Указ ЦК КПСС, в котором говорилось о предстоящих широкомасштабных празднованиях с вручением фронтовикам юбилейных медалей, мало интересовал Гришку Федорова. Напротив, он совсем не утруждал себя мечтой поучаствовать в готовившемся параде на Красной площади. Федора, как и всех сидельцев, волновало в этих приготовлениях только лишь одно слово – амнистия.
Начальник исправительного заведения Бобров не обманул: подал необходимые документы, и под предпраздничную амнистию Федор попал. Но прежде чем скостить срок своего незаслуженного наказания до условно-досрочного, неожиданным образом прославленному в местах не столь отдаленных, молодому боксеру предстояло поучаствовать в боях на звание чемпиона лагеря, поскольку маховик лагерного тотализатора не могла остановить будущая амнистия, даже если она подписана самим Брежневым. Какие дивиденды от триумфального выигрыша в азартной игре получал начальник лагеря, история умалчивает. Ясно было только одно: с каждой победой Федора папиросно-чайные склады в тумбочке у Деда Филимона неизменно пополнялись, тем самым подогревая его и без того непререкаемый авторитет.
В местном клубе на сцене под красочным рукописным транспарантом «Привет участникам соревнований!» устроили настоящий ринг. Собрание осужденных воодушевленно отметило появление необычного ограждения из дефицитных прочных веревок.
– Это прямо как настоящий подарок к суициду петуху после гарема. – Войдя в клуб, в один голос отметили бритые уголовники, вожделенно хохоча и сплевывая на пол.
Лагерным спортсменам по случаю чемпионата даже выдали настоящие боксерские перчатки, и по команде зрительный зал заполнился серо-черными ватниками зэков. В первом туре при полной тишине Гришка вышел на ринг и за один раунд вынес боксера из соседнего барака. Жахнул, что тот под канаты упал, подкошенный. Все произошло так быстро, что мрачный зрительный зал даже согреться не успел. Ко второму туру ватники расшевелились, понемногу выкрикивая в поддержку бранные слова из скудного лагерного лексикона, и Федор выиграл по очкам у местного вертухая, по собственной глупости поспорившего с начальником, что нокаутирует молодую лагерную знаменитость. К этому времени вся серая масса ватников уже исступленно визжала в экстазе от невиданного зрелища, в котором сбылись мечты многих сидельцев положить на лопатки ненавистного конвойного упыря.