Конец изоляции

Глава 5

«А вдруг реальность запрещает истину? Задав этот вопрос, мы оказались подвешены в пустоте, произрастающей из нашей природной неспособности отделить должное от фактического».

(из "Манифеста Механистических Релятивистов")

###

– Смотри, она на тебя сердится! – сказала малютка Лиза, протягивая Наде куклу с оторванной рукой.

– За что?

– А ты не хочешь её чинить!

– Я не могу её починить, потому что ты потеряла её руку!

– Я не теряла!

– А куда она делась?

– Это Быстрик её сгрыз!

– Быстрик?

– Да, собака. Почини, – сказала Лиза и снова настойчивым жестом предложила Наде взять куклу.

Она подчинилась.

– Хорошо. Я что-нибудь придумаю.

– Спаси-иба! – протянула в ответ девочка и, моргнув своими глазами-васильками, убежала.

– Понимаешь, о чём я? – спросил её Петров, закрывая дверь за внучкой.

Он всё ещё не позволял Лизе бывать с Надей наедине, но часто приводил её с собой.

– Спасибо за этот спектакль. В тебе, Борис Михалыч, умер драматург.

Петров воспринял подкол стоически.

– Согласен, – сказал он.

Надя не смогла сдержать улыбку. Это её смутило. Сукин сын играл с ней в открытую, и она словно видела его карты, но всё равно проигрывала. В харизме ему не откажешь.

С ней обращались как с человеком, находящимся на карантине. Жёстко, но не жестоко. Когда Надя истерила, её лишали еды и общения. Когда она объявила голодовку, сукины дети жарили свинину прямо у неё под дверью. Она сдалась на шестой день. В какой-то момент Надя устала от борьбы и однообразия и решила быть поспокойнее. В течение месяца единственным развлечением для нее было общество её похитителя и его младшей внучки. Потихоньку Надя стала привыкать к ним.

Мать Лизы умерла при родах, а её тётка – младшая дочь Петрова – пропала без вести несколько месяцев назад. Барин по возможности воспитывал внучку сам, а в остальное время за девочкой присматривала Марьяна. В последние дни Петров приносил еду лично и ненавязчиво пытался разузнать что-нибудь о прошлом Нади, попутно рассказывая различные истории из своей жизни.

– Ты когда-нибудь слышала про Гуань Инь? – спросил однажды Борис Михалыч.

– Что-то слышала, – сказала Надя, жуя булку. – Мне тогда было десять лет. Меня тут ещё не было.

– Мне было тридцать три. Я знал её лично, – Петров сказал это с уважением. – Она перешла на сторону предместников. Предала свой народ ради нас. Ты никогда не задумывалась, почему она это сделала?

– А разве твой отец в итоге не предал Гуань Инь?

– Ой, я тебя умоляю! – отмахнулся Петров. – Мой отец поступил в интересах народа. Сейчас бы здесь была выжженная земля, если бы не мой отец.

– Чего же ты тогда так восхищаешься союзником своих врагов?

– Так точно, – сказал барин. – Она не была врагом. Она была именно союзником врага. И логика её поступка была совершенно иная, не такая, как у зажравшихся до полной потери связи с реальностью Кулибиных, и не такая, как у Смирнова и его попрошаек. Первые всерьёз думали, что у пóстов есть какая-то "этика", которая не позволит им вырезать нас под ноль. Переоценили они собственную полезность, так сказать. Вторые же просто считали, что им все вокруг должны. Гуань Инь – она была не за них, понимаешь? Она была за весь наш народ!

– Ваш – это чей? – спросила Надя.

Петров не стал отвечать на этот вопрос.

– В общем, я хочу сказать, что она была за обычных людей, за справедливость.

Надя пожала плечами.

– Все вы за справедливость…, – бросила она.

– Отнюдь, – сказал Петров и сразу же повторил. – Отнюдь…

Какое-то время они посидели молча, каждый думая о своём. Петров прервал молчание первым:

– Сегодня я хочу взять тебя с собой. Поедем на северо-запад. Недавно мы присоединили несколько диких общин к Борисовской губернии. Я должен буду судить там человека. По пути мы собираемся осмотреться на руинах. Взгляд опытного инженера нам не повредит. Что работает, что безнадёжно сломано, что можно починить, а что груда хлама – ты вроде как должна разбираться в таких вещах.

Надя молчала. Она хотела вырваться из этой клетки, но принцип мешал ей принять такое предложение от своего тюремщика.

– Я никуда с вами не поеду, – сказала она. – Лучше состариться в компании твоего родственничка.

Надя кивнула на портрет Петрова Первого.

– Что ж, – сказал Борис Михалыч. – Кажется, я сделал всё, что мог.

И он вышел из комнаты, впервые не заперев за собой дверь. Надя боролась с собой. Куда она пойдёт? Начинается зима. В этом домашнем сарафанчике она мигом замёрзнет. Но что её ждёт здесь? Светские беседы при свечах до конца жизни?

Выйдя из комнаты, она очутилась в небольшом коридорчике, заканчивавшимся винтовой лестницей. Её комната была на чердаке. Она спустилась на второй этаж и оказалась в просторной гостиной. Лиза играла с куклами, сидя на разноцветных ковриках около сквозной печной трубы. Завидя Надю, девочка сказала:

– А я уж думала, ты никогда не спустишься к нам!

В ответ Надя сковано улыбнулась.

– А где твой дедушка?

– Внизу, сказал, чтоб я тебя поторопила.

– Ну конечно…

– Так что, поторопись! – сказала Лиза, неуклюже вскочила на ноги и начала дурачиться. – Быстрее, быстрее! Он жи тебя жди-о-от!

– Ладно, ладно! – подняв обе руки, ответила Надя. – Я иду.

"Я иду", – повторила она про себя и пересекла комнату, шагнув к лестнице, ведущей на первый этаж.

Внизу её ждал Петров.

– Спасибо, – сказал он и указал на сумки. – Выбери себе подходящую одежду. Там есть всё, что нужно, тёплые носки, свитера, джемперы, подштанники, дутая куртка, шапка, перчатки. Вон, зимние ботинки – размер вроде твой. Я подожду снаружи.

Петров вышел в сени и снова не закрыл за собой. Надя услышала, как входную дверь он всё-таки захлопнул – холодно. Она оделась по погоде и вышла вслед за ним. На улице был минус, но снег ещё не выпал. Ещё вчера шёл дождь. Надя прошла по дорожке в сторону калитки, тоже открытой, и наконец оказалась за пределами своей тюрьмы.

Петров стоял около двухместного вездехода, расписанного краской и увешанного всяческим хламом, и курил. Вот уж точно – богатый клан!

– Ты можешь бежать, – сказал он. – Я правда не знаю, куда ты побежишь и зачем, но я разрешаю тебе уйти.

Надя молча развернулась к нему боком и пошла вдоль ограды.

– То, что случилось там в лесу было ошибкой! – крикнул ей вслед Борис Михалыч. – Если ты останешься, я дам тебе всё. Ресурсы, свободу передвижения, охрану, подмастерья, всё, что угодно. И ты сможешь уйти в полис в следующее окно. Если же ты уйдёшь сейчас, то я не стану тебя защищать. И пускай тогда родственники Шкобаря сами решают, что с тобой делать.

Надя остановилась. Это пат. Безнадёжная ситуация. Если она уйдёт сейчас, то проиграет… Идти-то и некуда. Но как остаться? Как можно вот так предать память о Стасе и Вите?

– Пожалуйста, не уходи! – услышала она вдруг тоненький голос Лизы.

Она повернулась. Девочка стояла у калитки, утонув в тулупе, который был ей страшно велик. На ногах – дедовские незашнурованные ботинки.

– Ты чего выскочила? – ахнул Петров. – Почему без шапки? А ну-ка, бегом в дом! Бегом, я сказал!

Девочка не слушалась.

– Ты обещала починить мою куклу! – закричала она и расплакалась, прижав свои миниатюрные кулачки к глазам.

– Я скоро вернусь, – сказал Петров и подхватив внучку под руки, унёс её обратно.

Надя стояла, не в силах сдвинуться с места. Когда барин вышел за ограду, она вперила в него свои глаза и спросила:

– Почему так жестоко? Почему послал за мной этих отморозков? Почему не переговоры, как сейчас? Где было твоё змеиное дружелюбие? Что ты вообще, блядь, за человек такой?!

– Ну вот мы и дошли до самой сердцевины этой истории, да? – спросил вдруг Петров уже не так дружелюбно. – Разве ты не знаешь, что твой деверь проиграл в карты членам БЧП гораздо больше, чем у него было? Даже после того, как они забрали его землю и дом, он всё равно остался должен.

– И что? – неуверенно спросила Надя.

– Ладно бы только это, так он ещё и нанёс оскорбление моему младшему брату, между прочим, папе нашего Славика. Помнишь такого? Его ещё Чехманом называют.

– Мразь…

– Да! – согласился Петров. – Отважная мразь, совершению тупоголовая, но целеустремлённая и сдуру способная на настоящий подвиг! Тут сошлись два фактора. Во-первых, вы, к вашему несчастью, попались отряду Славика, а не другим моим ребятам. Во-вторых, ко всеобщему уже сожалению, когда я давал указания относительно вас, я не подозревал о столь тонких нюансах во взаимоотношениях Виталь Степаныча и моего племянника. В общем-то, можно сказать, что твой деверь был в розыске, и вы автоматически поставили себя под удар, связавшись с ним. Я ничего этого не хотел! – он резким движением выкинул окурок. – Эти ебанаты голову же себе сломают, лишь бы угодить старшему! Понимаешь? Ну?! Что мне теперь, сука, обосраться что ли, чтобы ты осталась?!

Повисло молчание. Они смотрели друг другу в глаза пару секунд и вдруг рассмеялись. Надя прыснула первая, Петров неуверенно подхватил, и вот они оба стоят и хохочут, как парочка сумасшедших. Когда приступ смеха прошёл, Надя утерев выступившие слёзы, сказала:

– Я ненавижу тебя, Петров. Не могу не ненавидеть…

– Мне твоя любовь даром не далась, Наденька, – ответил Борис Михалыч. – Мне нужны твои мозги.

Надя сделала несколько неуверенных шагов в сторону вездехода и, проходя мимо Петрова, сказала:

– Поехали…

Петров кивнул и сел за руль.

– Значит, на выезде из Борисовки к нам присоединятся две машины сопровождения и грузовик, – деловито сказал он. – Ребята все хорошие у меня, бойцы. Эти места давно вычищены подчистую мародёрами, но вдруг мы что-то пропустили? Заодно навестим парочку общин, соберём дань, свершим суд и посмотрим, что там к чему. У нас тут есть старая карта с обозначениями стратегических объектов и заводов. Бункеры, плотины, электростанции. Там по пути немало было населённых пунктов, так-то. Кое-где даже дома дособытийные стоят. Ну как, дома. Остовы. Ты там бывала?

– Нет.

– М-м. Ну всё равно, если будут идеи, где можно поживиться на благо общины, милости прошу, делись, не держи в себе. А то, может нам туда и не надо, а надо куда-нибудь ещё, в более козы́рное место, м?

– Не знаю, – сказала Надя. – Не галди.

– Угу-угу, – промычал Петров и кивнул, глядя перед собой.

За пределами своей крепости и в окружении вассалов Борис Михалыч несколько преобразился. Грудь колесом, взгляд сосредоточенный, голос повелительный. Он был из тех, кого слушались. Что-то в его повадке, в позе, в том, как уверенно он двигался, заставляло людей хотеть подчиняться ему по собственной доброй воле, хотя он, в общем-то, был не очень крупный мужчина.

Мат Борис Михалыч использовал, как некое супер оружие. Работало безотказно.

– Миш, ты долбоёб, вот признайся мне? Куда ты прёшь? Ты первый раз что ли едешь? Какого хера ты прёшься вперёд? У тебя маневренности нет, гололёд вон, посмотри, блестит дорога, у тебя задний привод. Встань в середину колонны! За мной. И едь, нахуй! Да! И Шеру скажи, чтоб шёл за тобой. А ребята замыкают! – Петров закрывает дверь, через которую только что орал. – Ебану-уться… Простите мой французский. А ты говоришь, гуманистическая миссия! У меня вон, толпа ебанашек на выезде! Поехали!

Он посигналил и махнул рукой, когда колонна, наконец, выстроилась.

– Поехали, говорю!

– Действительно, хорошие ребята, – съязвила Надя.

– Когда надо, они своё дело знают. Это я их так. Для порядка.

– А Чехман тоже с нами едет?

– Слава? Нет, – заверил её Петров. – Понимаешь, Слава – это особый случай. Во-первых, он мой родственник. А во-вторых, у них же, можно сказать, религиозная организация. Их много, с ними надо осторожно… Они верные, но жадные и требовательные.

– Разве не ты лидер БЧП? – удивилась Надя.

– С недавних пор. И не могу сказать, что получаю от этого удовольствие. Не я это начал.

– А кто?

– Видишь ли, мы с братьями все трое от разных матерей. Средний брат – Степан Костолом – о нём ты, безусловно, слышала. Он заведует в Туголесье, по-моему, ты там некоторое время жила неподалёку?

Надя кивнула. О зверствах Костолома по отношению к тем, кто отказывался платить налоги, складывали легенды.

– Суровый он тип, знаю, – сказал Петров. – А мой самый младший брат, Ерёма который помер год назад, унаследовал Барановское. Оно, если помнишь, чуть правее, туда, на северо-восток. Они там производили неплохую пастилу из яблок, ну и хозяйство у них хорошее, мясо было, молоко, соответственно, да так много, что долгое время были на самообеспечении, я только и успевал им помогать с доставкой всего этого добра туда-сюда по разным губерниям. Жили в общем хорошо, все были, что называется, в шоколаде. Только-только восстановили хоть что-то после этого ебанутого, прости Господи, набега на Москву. Лет, наверное двенадцать-тринадцать назад. Ну я туда и не совался с советами. Оказалось, в общем, что всё это время Ерёма пестовал среди своих крестьян некий культ Чистой Плоти. Мол, все люди рождены идеальными от природы, и любое вмешательство в замысел Божий грешно и поэтому нежелательно. Известно же, что заставь дурака Богу молиться, так он череп себе пробьёт? Ну и усмотрели местные жители в пóстах всё самое, что ни на есть, демоническое, поминая всем известные события. А потом стали отказываться от удобрений, которые мы получали из Москвы – дьявольские же технологии. Особенно хорошо эти идеи пошли у безотцовщины. Они даже стали называть фуражиров бесами, потому что те, якобы, бессмертные. А Славик был вообще самый ярый служитель культа и всё обещался убить фуражира при встрече. Не удивлюсь, если он-таки преуспел. Некоторых бэчепэшников тогда прилюдно казнили пóсты, что всех только раззадорило, а потом какие-то придурки и вовсе подожгли городские склады с припасами.

– Это я помню, – сказала Надя. – Кстати, зачем?

– Они всерьёз думали, что фуражиры пришли за их жратвой! Понимаешь, что в голове у людей? Я когда об этом всём услышал, понял, что клан мой в опасности. Мне пришлось, грубо говоря, немножко вмешаться в идейную сторону вопроса.

– Каким образом? – спросила Надя.

– Я ратовал за прагматизм. Когда становится нечего жрать, люди слегка отпускают свои идеалы, если только это позволяет им снова начать жрать. Я поощряю их, когда они правильно себя ведут. Стал их покровителем. А когда умер Ерёма, то и предводителем. Но обретя таких сторонников, я конечно, беру на себя риск. Эти ребята порой неистово исполняют.

– Что исполняют?

– Да ничего не исполняют. Выражение такое.

– Понятно.

Долгое время они молчали. Дорога здесь была расчищена, но вся была покрыта трещинами и рытвинами. Чем дальше от Борисовки, тем хуже. Они ехали не быстрее шестидесяти километров в час, объезжая бесконечные ухабы. Надя разглядывала окрестности.

На землю опускалось молоко тумана. Сквозь белую хмарь порой выглядывали гигантские сооружения прошлого, пришедшие в полную негодность. Перекошенные опоры линий электропередачи, с которых давно растащили все провода и цветные металлы, выглядели как скелеты доисторических животных, однажды побеждённых и оставленных здесь, чтобы пугать детей и одиноких путников. Разрушенные градирни со следами от осколков и фугасов больше никогда не выпустят пар в серое небо. Кратеры от падения бомб превратились в овраги и пруды. Дикие животные и птицы куда-то попрятались. А может быть их всех давно съели? Надя никогда не заезжала так далеко на север от Москвы. По слухам, места дальше были лютые.

Они пробыли в пути уже около часа, когда Петров снова разорвал тишину своим глубоким баритоном:

– Вот хотел тебя спросить, не знаешь, что это вон там за херня стоит? Чем они там заняты на этой тарелке? Вокруг даже трава не растёт, а охраняют они её чуть ли не строже самой Москвы. Жратву только у нас выменивают на всякое.

Надя посмотрела, куда он показывает и вдалеке на холме увидела гигантскую антенну, направленную в небо.

– Москва запечатана, – сказала она. – Мы своим оружием даже не поцарапаем её корпус. А тут, как ты скажешь, стратегический объект – средство связи с космическим аппаратом, во-о-он там, – она указала пальцем на "Пионер".

– Зачем им такая большая тарелка?

– На "Пионере" всё время живут пóсты. Вахтёры, – объяснила Надя. – Пóсты должны быть связаны с родной сетью, а это просто огромный поток данных. Немыслимый, пожалуй.

– Тогда почему они не подают сигнал напрямую в Москву?

– Как ты заметил, здесь даже растительность пострадала. На этих станциях посты живут глубоко под землёй, чтобы не попасть под облучение. Там же сигнал преобразуют и направляют по оптическому каналу в полис. В обратную сторону это работает точно так же. Такие тарелки есть рядом с каждым полисом. Потом "Пионер" направится к другому городу и эта станция надолго опустеет.

– И откуда ты всё это знаешь? – заговорщически спросил Петров.

– Просто знаю, – ответила Надя.

– Нет, на самом деле.

– Это долгая история.

– А я не тороплюсь, – сказал Петров. – Мы обернёмся только к ночи. Если хочешь, конечно, можем молчать всю дорогу. Или о погоде поговорим?

– Мои родители – пóсты, – зачем-то призналась Надя.

– Так и знал, – сказал Борис Михалыч.

– Ага, конечно.

– Нет, правда. Либо ты одна из них, что вряд ли, судя по твоей кондиции в твои сорок с лишним лет…

– Ну спасибо, поддержал…

– Уж как есть, – отмахнулся Петров и продолжил. – Либо ты их потомок или типа того. Третьего не дано. Ты лучше скажи мне вот, что – почему твои родители ушли из полиса? Это же не Москва была, так?

– Новосибирск, – сказала Надя.

– Ну и зачем пóсту бежать из своей стальной пещеры? Что им там не понравилось?

– Тебе не понять, Петров. Это история любви.

– Почему же? – спросил Борис Михалыч. – Я знал любовь. Однажды…

Надя посмотрела на него сбоку и увидела, как вокруг его глаз скопились горестные морщины. Он старался не смотреть на неё.

– В полисах нельзя рожать детей обычным способом.

– Как же они, блядь, размножаются? Как микробы? Почкованием? – Петрова аж всего передёрнуло от этой мысли.

– Каждый пóст имеет право оставить после себя одного потомка. Рост популяции в закрытом городе, населённом людьми, живущими по триста с хреном лет – это огромная проблема.

– Ну надо думать, так и есть…, – обронил Михалыч.

– Они берут свои гены и смешивают с чужими в пробирке. Отбираются самые жизнеспособные варианты, штуки три-четыре, и из них начинают выращивать человека в искусственной матке. До рождения доходит только один.

– А остальные?

– Грубо говоря – в компост…

– Сатанизм! – ужаснулся Петров.

– Ну… Прагматизм, Борис Михалыч. Всё, как ты любишь. Один человек – один наследник. При этом, если ты решаешь оставить после себя потомство, ты должен уйти из жизни, когда отпрыск достигает шестидесятилетнего возраста.

– И многие так делают?

– Далеко не все, поэтому город постоянно и цапает себе предместников. Большинство пóстов откладывает этот момент до последнего. Правда, после достижения двухсот пятидесятилетнего рубежа, размножение запрещается. Но клетки могут взять в хранилище, чтобы потом использовать для смешения, и многим этого вполне хватает.

– И что? Твоя мама забеременела?

– Да. Они с папой решили, что оставят ребёнка, и убежали из города ещё до моего рождения, которое им никто бы не разрешил.

– И что стало с ними потом?

– Их убили, когда мне было семнадцать. В Новосибирских предместьях…другие порядки. Люди заметили, что родители не стареют, начали задавать вопросы. А потом.... "Здесь жизни нет", – такими вот были последние слова моего отца. Я чудом избежала их участи и без сожаления свалила оттуда. Работала на фермах, какое-то время путешествовала с бродячей бандой, попала в хорошие руки. Видела целые города, возведённые исходниками в нейтральных землях. Много было всякого, в основном жуткого. Там, как выяснилось, тоже жизни нет. Тогда я решила, что однажды стану пóстом, и приехала в московские предместья. И встретила Колю. Он был грубый, сильный, но красивый и сообразительный. Я забеременела и осталась жить у него на ферме. Родился Стас. Пять лет всё было хорошо. Пять лет я думала, что возможно даже смогу жить, как все… А потом кто-то из твоих людей оклеветал Колю. Он совершил ужасную ошибку – и пóсты его убили.

Петров цыкнул языком.

– Коля, Коля…, – пробормотал он. – Коля Жаворонок?

– Он самый.

– Я что-то такое припоминаю, – сказал Борис Михалыч. – Но детали как-то рассосались в памяти. Приедем, я уточню это. Говоришь, оклеветали? Кто?

– Некто Грабовский.

– А! Так это Ерёмы был счетовод. Пропал он без вести, как говорили. Ну его и не искали особо. Дерьмо был человек.

– Мне сказали, что в этом виноват Петров.

– Ерёма и есть Петров. То есть, был.

Надя промолчала.

– Это был не я, – сказал Борис Михалыч. – Клянусь тебе всем, что у меня есть.

– Клянётся он…

Петров пожал плечами.

– Говорю, как есть.

###

Они прибыли в Новую Фирсановку к обеду. Туман улёгся, выглянуло скупое белое солнце. В воздухе запахло особой зимней свежестью. Природа готовилась впасть в спячку.

Поселение было огорожено бревенчатой стеной. С юга и севера его прикрывали непроходимые болота, а с восточной стороны проточное озеро служило естественной преградой. Попасть внутрь можно было только через главные ворота.

Здесь в основном жили рыбаки и фермеры. Свиней, коз и кур содержали прямо в посёлке. Поля за пределами городских стен обрабатывали совместно, урожай и заморозку хранили на общем складе. Всего в округе жило не более тысячи человек. Все друг друга знали, что по-своему служило залогом спокойной жизни.

Колонну встретили радушно. Петрова здесь знали и уважали. Он и его бойцы навсегда защитили деревню от постоянных набегов одичалых из Старого Леса, истребив несчастных при помощи автоматического оружия и возведя на въезде в поселение эту самую бревенчатую стену. С тех пор жители Фирсановки добровольно платили барину дань, а кроме того, обязались соблюдать закон, установленный Петровым.

Когда припарковали машины, местные проводили гостей в одноэтажный кирпичный дом собраний, усадили там за длинный составной стол и накормили досыта.

– Сыр с местной сыроварни, – сказала старая Вера. – Фирсановы в этом деле знатоки. Хлеб у нас тоже свой. Всё своё.

– Спасибо, очень вкусно, – сказала Надя.

– Не за что, моя хорошая, – ласково говорила старуха. – Ешь, ешь. Это самое… Вон, яичко съешь всмятку. Знаешь, как говорится? Мал золотник, да дóрог!

Надя вежливо отказалась.

– Самую силу оставила, – пробурчала Вера. – Как хочешь. Проголодаешься ещё, вспомнишь меня.

– Чего пристала к бабе? – покровительственно сказал Петров. – Сыта она. Давай лучше рассказывай, что у вас тут. Гонца я твоего с собой привёз. Но он что-то туговат, в деталях ясности мне нé дал, так что рассказывай всё сызнова сама, заодно мои ребята послушают.

Ребята – восемь вооружённых до зубов человек сопровождения, два дальнобоя и посланник старой Веры, который, кажется, быстро нашёл с мужиками общий язык – все как один перестали болтать и приготовились слушать. Охрана старухи стояла на почтительном расстоянии от стола, также храня молчание.

– Ну значит, это самое, – отложив пучок зелёного лука, сказала она. – Был у нас кузнец. Большой талант. Оградки делал, инструмент всякий починял. В прошлом году зимой его пьяного в лесу нашли, голого совсем. В общем, занемог бедолага и отдал Богу душу. Хвала небесам, у него подмастерьем был сын, значит, Алёша. Парень толковый, дело отца своего уважает и умело обращается с его кузней. Незаменимый, в общем, кадр. Да вот незадача, на прошлой неделе он взял дочь нашего табунщика силой.