Союз трёх девиц и тайна Медной горы

Глава 4. Подробности про Лизу.

Семья Лизы относилась к зажиточным мещанам – сословию городских обывателей, что выше крестьян, но ниже дворянства. Аккуратный домик в большом селе Нижне-Исетской волости Пермской губернии принадлежал их семейству, сколько она себя помнила, хотя няня рассказывала, что Лизавета появилась на свет в деревне, где родители крестьянствовали, а бабки с дедами были крепостными.

Отец, столь существенный скачок в сословной иерархии, объяснял собственной деловой хваткой и смекалкой. Да и маменька, обожавшая супруга нездоровой любовью зависимой женщины, поддакивала и с придыханием рассказывала всем, как умен и оборотист её муж. Папенька, оптовый торговец продуктами, сбегал от любящей супруги в деловые поездки, длившиеся по несколько месяцев. Дом и восемь детей, 4 девочки и 4 мальчика, находились полностью в её власти. Елизавета была старшей.

Маменька, женщина малообразованная и недалёкая, весьма гордилась, что в доме всё как у приличных людей – кухарка, нянька и приглашенный учитель. Младших со временем отдадут в гимназию, а с Лизки довольно и того, что есть, ни к чему ей образование.

Это материнское пренебрежение Лиза чувствовала, сколько себя помнит, и братья с сёстрами также стали к ней относиться, и даже кухарка. Только отец и няня немного любили её. Она не понимала причин и старалась изо всех сил заслужить любовь домочадцев. Первой начинала смеяться грубоватым шуткам батюшки, исполняла все прихоти матушки. Лет с 8 присматривала за младшими и терпела их капризы, помогала на кухне, мыла полы и окна.

За малейшую провинность Лизу сурово наказывали. Там, где младшим матушка грозила пальчиком, её карали ледяным молчанием, лишением еды или заключением в тёмном чулане, смотря какое настроение было у маменьки. Она ни разу не ударила старшую дочь, но Лиза была готова подставить спину под розги, лишь бы не страшный материнский бойкот.

Но отец опять уезжал надолго, родительницу это раздражало, и она отыгрывалась на Лизе. Братья и сестры не ставили её заботы ни в грош и даже кухарка отчитывала за то, что Лиза плохо делает её работу. Немного скрашивала непростую жизнь няня, мастерица рассказывать истории. Заслушиваясь байками про леших, водяных, домовых, русалок и ведьм, Лиза погружалась в сказочный мир, представляя всё как наяву.

Подросшая Лизавета обратила внимание, что и внешне отличается от семьи. Как-то она подслушала беседу кухарки с няней, те перемывали косточки хозяевам и соседям. Девушка не обратила бы на него никакого внимания, если бы они не заговорили про маменьку.

– Да иди ты! – скептически сказала няня. – Ни в жисть не поверю, что хозяйка такая.

– Ага, – неприятно захихикала кухарка. – Нешто не видишь, что Лизка на других детушек не похожа? Те короткие да коренастые, а она дылдища. Волосы и глазья одной масти, но носишко у ей маленький и уста приглядные, не в родню.

– Хозяин говорит, что в бабку она, его порода, – защищала няня благодетелей. – Чего ты болтаешь, злословница!

– Да знамо дело, наблудила в своё время жинка – ехидствовала кухарка. – А хозяин срам прикрыл, охомутался. Лизка на пять лет старше второго сына, а остальные погодками повыскакивали.

– Вот же зловредная баба, – рассердилась нянюшка. – А ну рот закрой и ступай щи варить, смотница пустозвонная! Вот ужо хозяйке расскажу, она тебе всыпет!

– Хозяяяйка! – продолжала злобная баба. – От сохи ища недавно, а заважничала. Потаскунья, прости Господи. Тьфу!

Разговор глубоко запал в душу Лизе. Может в этом причина семейной холодности и она живое напоминание материного позора? Лизавета жалела её и старалась ещё больше угодить, но напрасно.

Равнодушие домочадцев подтолкнуло Лизу к поиску одобрения вне семьи. Примерно в 10 лет она обнаружила, что церковь это место, где её понимают и принимают безусловно, батюшка хвалит за обладание «высшей христианской добродетелью – скромностью» и дурного про неё не знают. И пару лет Лиза с удовольствием ходила на утренние и вечерние службы.

Маменька, посещавшая храм только по церковным праздникам, сжимала губы куриной гузкой, слушая похвалу старшей дочери и по пути домой, говорила, что расскажет настоятелю про грехи её сатанинские – неуёмную любознательность и мотовство. Она считала, что Лиза дорого им обходится, потому что слишком быстро растёт и чересчур много ест. Девочка молила не делать этого, но маменька только радостно смеялась над её унижением. Вскоре Лиза перестала ходить в церковь.

А в 12 лет она поняла, что любит Никиту, соседского сына. Они жили рядом давно и даже играли вместе, когда были совсем юными. Потом Никиту увлекла мальчишеская жизнь, а Лизу отдалили от совместных беспечных забав учёба и домашние хлопоты. Но он продолжал защищать девочку от мальчишек-задир, приносил кусочки колотого сахара, заменявшие недоступные конфеты, и Лиза потянулась к нему всей нерастраченной нежностью. Они стали встречаться, не позволяя себе ничего лишнего, разве что кроме нескольких целомудренных поцелуев, и уговорились, что поженятся, когда придёт время.

Лизавета примирилась с ссылкой в Сосновоборск. Она выдержит, вернётся и исполнит своё яркое, страстное желание – выйти замуж. Уверенная в том, что только став доброй женой и любящей матерью, она обретёт истинное счастье и стремилась уложить жизнь в простую формулу – жила, родила, померла.

Глава 5. Обитатели весёлого дома.

За исключением Аксиньи и Лизы, обитатели весёлого дома просыпались поздно. Хлопотать насчет еды кухарка принималась с раннего утра, ведь кормить дюжину человек каждый день непросто. А уж угодить взыскательным гостям? Право, разве могла обыкновенная кухарка изготовить томлёных в трюфелях перепелов или лосятину, запечённую с белыми грибами? Но Аксинья варила отличные щи и уху, запекала ароматное жаркое, стряпала отменные блины и вкусные пироги, так что с повседневной стряпней справлялась прекрасно. Большинство девиц совершенно не избалованные, и довольствовавшиеся ранее тюрей с квасом и печеной репой, объедались местными кушаньями, особенно по первости. И мадам Жанетт нашла наилучшее решение – для званых вечеров и гостей блюда доставлялись из ресторана, а кухарка кашеварила для работниц.

Аксинья ходила на рынок 2-3 раза в неделю, разбирала провизию, топила печь и готовила. Попутно шпыняла поваренка, мальчишку лет 12, обязанного натаскать воды и дров, почистить овощи и сделать прочие несложные дела. Помощник огрызался, кухарка ворчала – день продолжался как обычно.

Лизавета с утра прибирала комнаты. Бутылки, бокалы, вазы с пирожными и фруктами, обертки от конфет, огарки свечей – гости и работницы борделя в шальном веселье совершенно не стесняли себя. К обеду приходила баба-подёнщица, и пока она отмывала и натирала паркет, обычно просыпались девушки, и Лиза с помощницей шустро наводили порядок в их комнатах.

В борделе проживало девять постоянных девушек. Брюнетки, блондинки, рыжие – на любой вкус и кошелёк, любила повторять мадам Жанетт. Работниц в заведение брали не за красоту. Миловидность, опрятность, зачатки хоть какой-то культуры, отсутствие комплексов и иллюзий – вот критерии, по которым выбирала мадам. У каждой девушки в прошлом своя история, зачастую трагическая, и если это не привело к печальным последствиям, то кандидатка вполне могла справиться с незавидной жизнью продажной женщины.

Мадам строго смотрела за своим цветником, заботилась о здоровье, требовала неукоснительного соблюдения гигиены и чистоты. Кокотки щеголяли в основном дезабилье – корсеты, панталоны, чулки, но на «официальные» мероприятия надевали платья – короткие, с глубоким декольте, оголяющие то, что прятали обыкновенные дамские наряды. Всё это текстильное великолепие постоянно чистилось и стиралось городскими прачками.

Среди девушек выделялись двое – Матильда и Катеринка.

Матильда, которую все ласково звали Мати, изящная сероглазая блондинка, всегда тщательно причесанная, в роскошных нарядах пастельных оттенков, являлась примой заведения с полагающимися ей привилегиями – капризами и шалостями. Матильда неплохо музицировала на пианино и гитаре, и исполняла шансонетки, романсы, народные песни. Сцена её голосу не светила, а вот для борделя он звучал весьма недурственно. Вечера, в которых принимала участие Мати, привлекали больше состоятельной публики, чем обычно, по причине неизбалованности местных жителей заезжими артистами, и за это ей прощали все капризы. Деньги в веселом доме любили.

Но переплюнуть Катеринку в этой любви было трудно. Вторая по значимости куртизанка желала денег до дрожи, до истерик. Страсть её к золотому тельцу изумляла даже, повидавшую жизнь, мадам Жанетт. Внешне Катеринка являлась полной противоположностью Матильде, а на фоне остальных глуповатых и незлобивых товарок, она и вовсе выглядела звездой порока. Густые черные волосы, распущенные по плечам или уложенные в высокую причёску, шелковые платья всех оттенков красного и тугие корсеты. Этакая femme fatal Пермской губернии.

Обе девушки вели неправедную жизнь в веселом доме. Но одна из них просто жила – ярко, весело и не собиралась там задерживаться. А вот вторая…

Глава 6. Снова про Лизу. Май, 1895 год.

– Привычка свыше нам дана: замена счастию она, – твердила Лиза каждое утро, глядя в крохотное зеркало. Ощущать себя образованной особой было приятно, и она с удовольствием цитировала «Евгения Онегина», которого задавал учитель. Хорошо, что маменька не знала об этом, она бы не одобрила.

Лиза уже поняла, что положение её вполне неплохо, начала получать удовольствие от новой жизни и, несмотря на большую загруженность, ощущала себя свободнее, чем в отчем доме. А сердечную тоску заглушили свежие впечатления. Девушка уже осмеливалась на длинные прогулки в свободное время. Особенно по душе пришлась ей вокзальная площадь. Мадам посылала Лизу к прачке, что обитала вблизи вокзала, на извозчике, а обратно дозволяла не спешить, и девушка пользовалась этим, чтобы посидеть в сквере на скамейке и поглазеть на людей. Бытовые сценки, повседневные хлопоты, случайно подслушанный разговор – всё удивляло, восхищало и вызывало приятное чувство сопричастности к другой, более интересной чем у неё жизни. Городок нравился Лизе всё больше.

Прежнее размеренное и скучное существование, где годами ничего не менялось, кроме чисел в календаре, осталось далеко. Конечно, ей не хватало родителей, скупых на ласку, но привычных. Первое время она даже немного скучала по истерикам маменьки и в ушах звучали её наставления:

– Что бабе для счастия нужно? Дом полная чаша, деток поболе да муж справный. Тогда всё верно в твоей жизни, всё по-людски. Так нам родители твердили, так и мы вас напутствуем. Родители плохого не посоветуют.

Странно, что, поучая Лизу такими словами, она услала её за много верст от жениха. Но матери лучше знать, она опытнее, мудрее. Маменька всегда и всё решала за неё, это было очень удобно.

Зато здесь никто не унижал Лизу – мадам строгая, но справедливая, Аксинья приветливая и душевная, и большинство девушек ласково с ней обращались.

Лиза пробовала писать домой, но в ответ пришла только одна весточка. От батюшки. Он сожалел о разлуке и призывал к терпению. Ну и ладно, думала Лиза, не очень-то и хотелось. Хорошо, что у неё есть Никита, он любит, не предаст, дождется и всё у них будет как положено. Правда жених тоже не отвечал на её письма, но Лиза всегда придумывала ему оправдания.

Она ни с кем, кроме кухарки, не сблизилась. Девушка привыкла быть одинокой среди множества людей, даже Никита не понимал её. А так хотелось иметь подле себя родственную душу! Но если бы вдруг Лизу спросили, для чего собственно ей это нужно, она бы не нашлась с ответом.

Вот в романах всё было просто, и возлюбленный понимал героиню с полуслова, и верные друзья спешили на помощь по первому зову. Вот только не написаны в книгах инструкции как искать таких друзей, поэтому, каждый раз, повторяя молитву для отхода ко сну, Лиза просила:

– Боженька, пожалуйста, пошли мне подругу. Ну хоть самую завалящую. Мне многого не нужно. Пусть будет рядом и понимает меня. Спасибо, боженька.

Жалование Лизе назначили небольшое и чтобы накопить денег на приданое потребуется много времени. Аксинья хохотала, предлагая подработать. Девушка сердилась.

Она дурнушка – высокая, нескладная, полноватая, ни интересных форм, ни стати, длиннорукая и длинноногая. Круглое лицо с невнятными бровями и невеликими карими глазками да тёмно-русые тонкие волосы, теперь собранные в пучок. Немного скрашивали общее плачевное зрелище аккуратный носик и красивые, словно нарисованные умелой рукой художника, губы, и выражение лица – немного детское, всегда готовое удивиться.

Конечно, её женская непривлекательность служила охранной грамотой неопытности и целомудрию. Хотя кухарка ехидничала, что на каждую внешность найдется ценитель. Но как же хотелось красоты, притягивающей к себе восхищённые взгляды!

Утешением и предметом восторга неискушённой Лизы стало новое платье, которое мадам называла чуднЫм словом «униформа». Наконец-то, как и подобает юной девице, она начала обзаводиться нарядами! Девушка ласково касалась платья, висевшего на плечиках, и хлопчатая шотландка, из которой пошили наряд, приятно шуршала в ладонях. Облегающий лиф с наглухо закрытым декольте, юбка средней пышности, серый мышиный цвет – то что нужно для рабочей одежды. Из украшений – крахмаленный кипенно-белый воротничок и белоснежный фартук с рюшами. Дополняли наряд исподняя маркизетовая рубашка и нижняя юбка из хрустящего кремового коленкора, их было по несколько штук и полагалось менять ежедневно.

Это первое приличное платье, купленное для неё, а не перешитое из старых маменькиных салопов, батюшкиных сюртуков и пожелтевшего тюля. Модистка приходила в родительский дом раз в полгода и неделю строчила на привезенной с собой машинке Зингер, в специально отведенной комнате, перелицовывая одежду для всего семейства. И хотя мастерица пыталась украсить скудными художественными средствами Лизины наряды, они получались жалкими – мешковатыми, затасканными.

Не доверяя прачке, Лиза чистила обожаемое платье сама, для чего завела специальную щетку. Обедала она теперь с обязательной салфеткой, заткнутой за воротник. Шутка ли – малейшее жирное пятно испортит весь её гардероб! И проходя мимо больших зеркал, всегда украдкой любовалась собой, стесняясь вертеться перед отражающей гладью как остальные местные барышни. Дешёвенькие чулки и удобные туфли на низком каблуке из грубой воловьей кожи также восхищали неизбалованную девушку. Каждый вечер, невзирая на усталость, Лиза смазывала обувь гусиным жиром и натирала суконной тряпицей до блеска.

К приятностям новой жизни относилась и комната во флигеле, стоявшем за домом, в глубине сада. Лизавета, которая всегда делила помещение с младшими сестрами, наслаждалась покоем и уединением в маленьком, зато теплом и светлом жилище.

И столовалась горничная неплохо – её наняли со столом, чаем и сдобой, до которой она большая охотница. Кухарка подкладывала Лизе кусочки повкуснее и пожирнее, резонно отвечая остальным девушкам, что Лизавете поправиться не страшно, она фигурой на жизнь не зарабатывает. Говорила Аксинья по-доброму и никто не обижался.

За одежду у Лизы вычитали из жалования, остальное она откладывала, так как не умела обращаться с деньгами. Нужно накопить рублей триста. Каких-нибудь два-три года службы и она наберет на приданое. Ей будет 18. Почти старуха!

Глава 7. Неожиданная подруга. Июнь, 1895 год.

Когда Лизавета уже смирилась с мыслью, что одиночество – это ниспосланное ей свыше испытание, она внезапно обзавелась подругой. Да какой!

Как-то вечером она заменяла гардеробщицу, разбитную соседку-вдовушку, славившуюся доступностью. Очередной гость, низенький плотный человечек в мундире титулярного советника, отдавая пальто, хлопнул пониже спины отвернувшуюся горничную, и мерзко захихикал.

– Ах, оставьте! – пролепетала растерявшаяся Лиза. – Вы с ума сошли!

Гость, по всему удивлëнный реакцией, разглядел, что перед ним не та девушка. Оглядев её масляными заплывшими глазками, он ухватил Лизавету за талию и заявил слегка заплетающимся, пьяным голосом:

– О, да ты премиленькая!

Неизвестно, чем бы закончилось безобразие, не пробегай мимо Матильда. Она-то сразу поняла, что происходит.

– Господин Стромынский! – защебетала девушка, сцапав коротыша за рукав. – Мы там без Вас скучаем, а Вы прислугу развлекать изволите, шалунишка!

– Тут новая девочка, – лопотал неприятный господин. – А ведь я, Матильдочка, люблю свеженьких!

– Пойдёмте, пойдёмте, – продолжала тянуть его за руку Матильда. – Там поручик Лебедев следующую колоду распечатывают и ждут только Вас!

С этими словами она решительно потащила коротыша в общую залу, не удостоив Лизу взглядом.

На следующий день Лизавета то и дело шмыгала мимо комнаты, так любезно вступившейся за неё, Матильды. Наконец, дверь отворилась, и прима вышла, чтобы спуститься в столовую для обеда. Была она не в духе: изящные брови нахмурены, губы сжаты в полоску, но Лизавета всё равно бросилась к ней с изъявлениями благодарности.

– Что такое? – пробормотала Матильда, откашлялась и громко, раздраженно сказала – Ах, отстань, девИца! Какой пустяк!

Но, смягчилась, увидев, как Лизу задели её слова:

– Право, дружочек, невозможно быть такой шляпой и позволять помыкать собой. Ну ладно, не дуйся. Ты вот что, зайди ко мне в три пополудни, поможешь. Заодно и поболтаем.

Для костюмированного ужина Матильде предстояло надеть наряд в стиле Марии-Антуанетты. Короткое, до колен, платье из переливчатой тафты, оттенка топлёного молока, чрезвычайно шло девушке. Цветки персика, разбросанные по пышной юбке и собранные в букетики у смелого декольте, подчеркивали румянец щек. Платье дополнял белокурый парик, уложенный в высокую прическу и украшенный цветами. Белые панталоны из нежного пу-де-суа, отороченные кружевом по низу, не прятали изящные щиколотки, обтянутые шёлковыми чулками. Завершали образ розовые атласные, расшитые бисером, туфельки с серебряными пряжками.

Облачение в костюм не доставило много хлопот – шнуровку на спине Лиза затянула весьма умело, наловчилась помогая одеваться девушкам, разгладила шуршащую юбку, поправила букетики. А вот парик несколько раз падал, пока они пытались взгромоздить и закрепить его, упрямо не желая держаться на красивой Матильдиной голове. Девушки хохотали, собирали рассыпавшиеся цветы и втыкали их на место, и наконец, одолев упрямца, присели отдохнуть.

В который раз, глядя на Матильду, Лиза задавалась вопросом, как такая красавица попала в бордель. Большинство обитательниц весёлого дома ни наружностью, ни умом не блистали. Елизавета не знала жизни, но даже она понимала, что с подобной внешностью и темпераментом Мати здесь не место – замужество, сцена, ну на крайний случай содержание.

Шелковистые, белокурые волосы, доходящие до пояса, завивались в мягкие локоны. Лицо сердечком, большие серые глаза, опушенные длинными темными ресницами, изящный носик, пухлые губы. «Щёчки персик, зубки жемчуг, губки коралл» – Лиза теперь поняла, как выглядят девушки, которых подобными эпитетами описывали в романах. Невысокая, гармонично сложенная, изящная, обладающая светлой чистой кожей – каким ветром занесло её сюда? Но спрашивать было неловко.

Глава 8. У Матильды. Июнь 1895 года.

Комната Матильды находилась на втором этаже, из окон были видны внутренний дворик, сад и Лизин флигель. Конечно, горничная здесь не первый раз, но время уборки не считается, она хоть и неопытная, но исполнительная, и подробности не разглядывала, как то неловко. Теперь она могла смело потешить своё любопытство. К её удивлению и даже разочарованию никаких намёков на род занятий и темперамент хозяйки, как у других девушек.

Красивая и удобная, но обыкновенная, девичья светёлка с простой белой мебелью из сосны – туалетный столик с зеркалом, кровать, пара стульев. На окнах колыхались нежные кисейные занавеси. Лавандовый аромат сухих букетиков, расставленных повсюду, смешивался с благоуханием, издаваемым изящной пудреницей, раскрытой на туалетном столике, среди множества серебряных баночек и хрустальных флаконов.

А собственно, что ожидала увидеть тут Лиза? По каким признакам комната падшей девушки должна отличаться от обычной? Тут разве что множество коробок с обувью, подобно башне, громоздились около дальней от входа стены. Да на трехстворчатой ширме, скрывавшей гардеробную комнату, развешены чулки броских цветов – жёлтые, лиловые, красные, зеленые, голубые, словно яркие экзотические змеи.

– Перебирала богатства. На предмет ветхости, – девушка перехватила любопытный взгляд своей гостьи. – Хочешь, выбери себе по вкусу, в подарок.

– Нет-нет, – залилась смущенным румянцем Лиза. Как неловко. Наверное, она преувеличенно выказала своё любопытство. – Это для меня слишком…

– Развратно? – Матильда правильно поняла паузу.

– Что ты, Матильда! – залепетала Лиза, – Смело. Я хотела сказать – смело.

– Это сценические, – пояснила хозяйка комнаты. – Можешь называть меня Мати. К чему ненужные церемонии меж своими. А я буду звать тебя Лиза.

– Да, конечно, – обрадовалась смене темы Лизавета. Она коснулась платья Матильды. – Дорогое? Я ничего в этом не понимаю, но ткань премиленькая.

– Угу, дорогое… премиленькая… – бормотала Мати, занятая поисками на туалетном столике. А найдя, развернулась к Лизе лицом и заявила. – Есть и подороже. У меня всегда всё самое лучшее.

– Чудесно, – вновь смутилась девушка.

Она приняла слова Матильды как «Завидуй, дурнушка». Никогда у неё не будет такого роскошного туалета. Её и маменька всегда представляла новым знакомцам «Моя старшенькая. Не смотрите что дурна собой. Она очень скромна, что для девицы важнее красоты». А Лизе всегда слышалось «Моя страшненькая…».

В воздухе повисла пауза. Наконец, Матильда, поняв, что что-то не так, внимательно посмотрела на собеседницу.

– Эй, ты чего? Обиделась? Брось. Я не хвастаю. У меня и в самом деле много нарядов, дорогих и не очень. Я не хвалюсь. Это специфика моей … хмммм… моей жизни. У тебя тоже премиленькое платьице, особенно воротничок. Обожаю белые воротнички.

Лиза нерешительно улыбнулась.

– Это моё первое нормальное платье, – плохое настроение пропало от участливого тона Матильды и её светлой улыбки.

– Оно тебе очень идёт, – не покривила душой Матильда.

– А тот костюм, с персиками, – продолжила спрашивать Лиза. – Ты сама его купила?

– Вот ещё! – фыркнула Матильда, приступая к рисованию бровей. – У каждой приличной камелии должен быть покровитель. Его дело – покупать туалеты. Кстати, вот за той ширмой, в гардеробной комнате, этого барахла просто завались. Предлагать не буду, всё очень смелое.

– Камелии? – Лиза оценила шутку, но её заинтересовало новое слово. Правда реплика про барахло опять уколола, но она решила не обращать внимания, Матильда с ней дружелюбна, и она не будет кукситься. – А при чем тут конфеты?

– Какие ещё конфеты? – вытаращилась на неё куртизанка.

– Ну, маменька у папеньки раз счета нашла и ругала его сильно, что много денег на камелии спустил. Всё кричала «Что, сладко тебе было?!»

Матильда недоверчиво посмотрела на неё широко раскрытыми глазами и поняв, что Лиза не шутит, хмыкнула:

– Mon cher, дружочек, да ты совсем наивная. Камелии – это цветы, очень красивые и весьма дорогие. А также камелиями называют дам полусвета, куртизанок.

И видя, что собеседница все равно не понимает, о чем речь, принялась растолковывать:

– Ну, это падшие женщины, продажные. Право, ангел мой, нельзя же быть такой несведущей. Забыла, где служишь? Тебя постоянно окружают куртизанки, хотя для местных девок это слишком высокое звание.

– Откуда мне знать, – оправдывалась Лиза. – Мой учитель ничего такого не рассказывал, а уж маменька с папенькой и подавно.

– Ах да, – закатила глаза Матильда, – Ты же из этих, как их там – замуж девицей и любовь до гробовой доски. Выводок деток за юбку держится, а ты варенье из крыжовника подаешь к чаю в вИшневом саду.

– Ты так говоришь, как будто это плохо! – возмущенно сказала Лиза. – Да, я из этих самых. И…

– Пффффф, закипела водица, – замахала руками Матильда и примирительно сказала, – И в мыслях не держала обидеть, но учту, что ты весьма чувствительна и со множеством point faible.

– По фебле? – недоуменно переспросила Лиза.