Белокурая гейша
- -
- 100%
- +
На пороге показалась юная девушка, которая передвигалась на коленях и трижды поклонилась присутствующим, касаясь лбом пола. На ней было темно-синее шелковое кимоно с полосатым бело-розовым поясом, повязанным на талии. Черты ее лица были непримечательны, но ее миловидность привлекла мое внимание. Было в ней нечто невинное, почти детское.
Девушка подала чай, поставив на низкий черный лакированный столик крошечные чашечки и поднос с конфетами в форме золотых рыбок с веерообразными хвостами. Сахарная чешуя их поблескивала, точно крупинки золота, заставляя мой рот увлажниться.
Девушка подала мне чашечку чаю, затем салфетку и, наконец, конфету.
– Спасибо, – прошептала я ей по-японски и поклонилась.
Девушка удивленно округлила глаза, затем отвесила мне еще один поклон и сказала:
– Это честь для меня.
Я хотела было еще раз поклониться, но тут взгляд мой упал на моего отца и замер. Я не могла ни поднести чашку к губам, ни положить в рот конфету. Я не верила своим глазам. Мой отец и Симойё стояли в тени в углу комнаты, и тела их соприкасались самым интимным образом. Женщина, казалось, забыла о моем присутствии и не отклонялась от ласк высокого американца. Он погладил кончиками пальцев сначала ее лицо, затем губы, обнимая ладонями подбородок. Она не отпрянула даже тогда, когда руки его скользнули вниз по ее ногам, лаская упругие бедра и круглые ягодицы. Затем, запустив руку за отворот ее кимоно, отец коснулся ее грудей, принялся поигрывать ими. Я почувствовала, что женщине трудно скрыть свои эмоции, хотя она привыкла это делать. У меня создалось впечатление, что она не может дольше сохранять хладнокровие, хотя и продолжала говорить мягким голосом, четко произнося слова.
– Как много ты рассказал девочке? – поинтересовалась Симойё, высвобождаясь из объятий отца, хотя и не возражая, когда он положил руки ей на плечи, омывая ее лицо своим дыханием и лаская губами шею.
Я открыла рот, намереваясь спросить отца, что еще он от меня скрывает, но сидящая рядом со мной девушка прочистила горло, чтобы привлечь мое внимание. Я посмотрела на служанку, и она тут же приложила палец к губам, показывая, что нужно хранить молчание.
– Что не так? – смущенно поинтересовалась я, гадая, не нарушила ли я какое-то правило гейш.
– Приношу вам свои извинения, – прошептала девушка, кланяясь мне. – Мне очень жаль. Я не хотела оскорбить вас.
Я поклонилась в ответ и ничего не сказала. И как же это я позволила себе, будучи в восторге от того, что смогу стать гейшей, забыть о своих манерах? Служанка спасла меня от неловкой ситуации, ведь при таких обстоятельствах я должна была притвориться невидимой.
Но действия мои не укрылись от глаз отца.
Он вперил в меня взгляд, от которого сердце мое неистово забилось в груди, точно пойманная в банку бабочка. Он знал о моих лингвистических способностях, поэтому я не удивилась, когда он, снова повернувшись к Симойё, ответил:
– Она знает, что жизнь моя в опасности.
– Известно ли ей, что ты возвращаешься в Америку? – поинтересовалась женщина сдавленным голосом.
На этот раз мне не удалось подавить страха, который ворвался в мою душу стремительно, как кролик, удирающий от стрелы охотника. Не такие слова ожидала я услышать. Мною овладела паника.
– Это же неправда, отец, да? – вскричала я, вскакивая на ноги и нимало не заботясь больше о том, что нарушаю правила. Мой отец был гораздо важнее для меня любых правил. Я бросилась ему в объятия и, прижавшись щекой к его груди, всхлипнула. – Ты же никуда не уедешь, правда? Ты не можешь так поступить.
– Не хочешь ли сказать дочери правду? – спросила Симойё. На этот раз голос ее был тверд и требователен.
– Нет. Если она узнает, то окажется в еще большей опасности, – возразил мой отец. – Она должна остаться жить здесь, с тобой, Симойё-сан, и научиться быть майко. Для меня это единственный способ ускользнуть от приспешников принца.
Женщина поклонилась и с величайшим усилием молвила:
– Как пожелаешь, Эдвард-сан.
Я отказывалась верить в то, что со мной происходит. Просто не могла.
– Я хочу поехать с тобой, папа, – без раздумий произнесла я, мгновенно отринув свою мечту сделаться гейшей. Сердце мое взывало к отцу, и я с силой вцепилась в рукав его пальто. Он заметил, что я употребила уменьшительно-ласкательное слово «папа» вместо привычного «отец», и это поразило его. Я решила было, что он передумает. Но он всего лишь обхватил мое лицо ладонями и посмотрел мне в глаза. Я не в силах была различить выражение его лица за пеленой слез, катившихся по моим щекам так же быстро, как дождь, барабанивший по крыше деревянного чайного дома, но его слова были мне отлично слышны.
– Я должен вернуться в Америку, Кэтлин, и находиться там до тех пор, пока не придумаю, как исправить то неверное, что я совершил.
– Ничего подобного ты не делал, отец. Ты хороший и добрый.
– Как бы я хотел, чтобы так оно и было на самом деле, Кэтлин, но на этот раз я не оправдал твоего доверия. И по этой причине мне нужно уехать.
– Но почему я не могу отправиться вместе с тобой? – вскричала я, и голос мой разнесся по всему чайному дому, приглашая любопытные глаза подсматривать в щели в бумажных дверях, а уши подслушивать. Молодые любопытные девушки столпились за полуприкрытой раздвижной дверью, взирая на меня, белокурую гайджин, но я не обратила на них никакого внимания. Действительно, я хотела стать гейшей, но отец был для меня гораздо важнее.
– Опасность слишком велика, Кэтлин. Мне придется передвигаться как можно быстрее и не всегда в приятном окружении. А ты должна остаться здесь с Симойё-сан. Она хорошая женщина и станет обращаться с тобой как с собственной дочерью, – сказал он и, помолчав немного, добавил: – А тебе следует подчиняться ей и делать все, что она говорит, Кэтлин, даже если не понимаешь зачем. От этого зависит моя жизнь.
– Это единственный способ, отец?
– Да. Я никогда ни о чем не просил тебя, Кэтлин, – произнес отец глубоким голосом, который мне никогда прежде не доводилось слышать. В нем звучали мрачные нотки, предупреждавшие меня не спорить с ним. – Тебе известны законы этой страны и важность сыновнего долга. – Он погладил мои волосы, пальцами убирая их с лица и заставляя посмотреть ему в глаза. – Не навлекай на нас бесчестье.
Хотя обычно я была чрезмерно любопытна, сейчас требовательный тон отца напугал меня. Да, я знала, какая роль отводится долгу в этой стране. Преданность семье была незыблемым устоем общества.
У меня не осталось выбора, кроме как повиноваться отцу, хотя подобное предложение судьбы и показалось мне довольно странным. Чтобы мечта моя стать гейшей осуществилась, мне придется отказаться от единственного человека в мире, которого я люблю, – своего родителя. Что за злую шутку сыграли со мной боги?
– Я все поняла, – произнесла я дрожащим голосом, едва сохраняя самоконтроль и ощущая на себе бесчисленные пары черных глаз, особенно взгляд той служанки, которая удержала меня от опрометчивого шага, когда я хотела броситься вперед, подстегиваемая бешеными эмоциями.
– Уверена ли ты, что понимаешь, чего от тебя ожидают, Кэтлин? – требовательно спросил отец, опуская голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза.
– Я сделаю, как ты пожелаешь, отец, – почтительно ответила я, хотя и не осознавала, зачем я это делаю. Возможно, потому, что я болезненно прочувствовала важность ситуации, или потому, что на меня взирало множество темноволосых девушек, чьи глаза отмечали мою уникальность, а голоса тихо нашептывали что-то друг другу. Возможно, в первый раз в жизни я была поставлена перед неким обстоятельством, которого не могла ни до конца понять, ни успешно сопротивляться ему. Не отрицаю, я была заинтригована идеей присоединиться к этим молодым женщинам, столь открыто выказывающим передо мной свое любопытство.
Они не верят, что я останусь. По словам одного японского поэта, американцы подобны бабочкам, порхающим с цветка на цветок, они беспокойны, как океанские волны. Я же должна придержать свою мятущуюся натуру и ждать. Ждать возвращения отца за мной, а также того дня, когда я стану гейшей.
Я разжала руки и отпустила полы его пальто.
Глаза мои застилали слезы, и я изо всех сил старалась не проронить ни слова, когда отец поцеловал меня в щеку, после чего в молчании поспешил к секретному выходу из чайного дома и исчез, растворившись в пелене дождя и ином мире, куда я не могла последовать за ним. Отец сообщил мне, что возвращение в Америку займет у него около восемнадцати дней, потому что погода часто бывает холодной и море штормит. Хотя айсбергов в Беринговом проливе не наблюдается, на Алеутских островах дуют суровые ветры, и многие суда погибают в пучине. Я молилась, чтобы эта страшная судьба миновала корабль моего отца.
Я вскинула голову и расправила плечи. Не в обычаях этой страны было показывать свои эмоции при посторонних. Я напомнила себе, что нужно быть мужественной, чтобы отец мог мною гордиться.
В этот поздний час летней ночи, находясь здесь, в Чайном доме Оглядывающегося дерева, я начну свое обучение, чтобы стать гейшей, или гейко, как их называют на местном диалекте Киото. Я научусь быть идеальной женщиной в искусственном мире, где каждая является искусной любовницей, чьи губы чувственны, улыбка обаятельна, но едва заметна, а глаза искрятся, готовые соблазнять или развлекать.
Мне привьют самые лучшие манеры, а также научат откровенно высказывать свое мнение, заразительно смеяться и флиртовать. Каждый изящный жест – будь то опускание глаз или поклон, призванный подчеркнуть красоту шеи, или покачивание длинными пальцами – будет являться частью моей скрупулезной подготовки. Я буду распространять вокруг себя одухотворенность, стану живой статуей идеала женщины, отполированной до совершенства.
И помимо всего прочего в мои обязанности всегда будет входить создание для мужчин комфортной обстановки. Я узнаю, как очаровывать их изгибами моего тела и возбуждать в них желание. Мир наслаждений подобен пчеле, смакующей первый глоток цветочного нектара, или голодной птичке, клюющей мякоть сочного персика, – он примет меня в свои объятия, как заблудшую дочь.
Загнав свой любопытный девический дух в дальний уголок сердца, где он будет прятаться до тех пор, пока я снова не выпущу его на свободу, я повернулась к Симойё и поклонилась ей:
– Я готова начать свое обучение, чтобы стать гейшей.
Глава 3
Чик-чик. Чик-чик.
Желудок мой сжался от страха. Что это за шум? Похоже на звук что-то режущих ножниц. Я изо всех сил старалась разомкнуть веки, чтобы увидеть, что происходит, но не могла, поэтому продолжала беспомощно лежать, не в силах пошевелиться, будто находилась под действием заклинания.
Затем я услышала другой звук – вздох, и еще один, снова щелканье ножниц и шорох отодвигаемой в сторону бумажной двери.
– Что ты делаешь, Юки-сан? – поинтересовался девичий голос.
– Отрезаю ее золотистые волосы.
Мои волосы? О нет! Я боролась, изо всех сил боролась, но не могла даже поднять руку, чтобы защититься.
– Зачем, Юки-сан? Она же такая красивая.
– Разве не понимаешь, Марико-сан? Она все погубит, если волосы ее будут оставаться цвета шелковых золотых нитей.
Погублю что? Я продолжала пытаться открыть глаза или пошевелить рукой или ногой, но тщетно. Веки мои тяжелым грузом давили на глаза, а тело лежало неподвижно, точно холодная скользкая рыба, которых выбрасывают на причал встречать приплывающие из-за моря корабли, – я видела это своими глазами, когда ходила с отцом на прогулку по пристани.
Как бы упорно ни старалась, я не могла сдвинуться с места. Я лежала на спине на шершавом матрасе, впивавшемся мне в кожу, прикрытая, судя по моим ощущениям, халатом, какие носят под кимоно. Его шелковистое прикосновение ласкало меня. Тело мое омыл холодный ветерок, когда кто-то приблизился ко мне. Я услышала шелест длинных одежд по коврику-татами и мягкие шаги. Соленые капли пота покатились по моим губам и на подбородок. Я вздохнула и расслабилась. Девушки удалились.
Где я нахожусь? Что происходит?
Я вспомнила, что последовала за Симойё по сияющему коридору, а потом, поднявшись по ступеням, оказалась в длинной комнате с низким потолком, разделенной на три секции ширмами из непрозрачной золоченой бумаги. Не успела она меня остановить, как я выбежала на балкон из полированного кедра, чтобы посмотреть в ночь в надежде увидеть отца. Но его нигде не было.
Сердце мое отозвалось болью, и я беспомощно упала на колени перед стенным экраном и, вцепившись ногтями в нарисованные на нем изящные ветви, разрыдалась. Я молилась лишь, чтобы боги не отнеслись к моему поступку неблагосклонно. У меня вдруг возникло странное чувство, что я никогда больше не увижу своего отца, и эта утрата породила в моей душе гнев и печаль, столь сильные, что я напрочь забыла о хороших манерах, которым меня учили в миссионерской школе. Терзаемая болью, я схватила вазу с цветочным орнаментом, стоящую в нише в стене, и зашвырнула ее через комнату, чтобы дать выход своему гневу. Симойё просто стояла и наблюдала, на лице ее не отражалось никаких эмоций, что было свойственно гейше. Я же выпустила пар и теперь, тяжело дыша и хватая ртом воздух, смотрела на нее, смотрящую на меня. То был самый возвышенный момент в моей жизни. Как это ни странно, полнейшее отсутствие у Симойё эмоций успокоило меня и осушило мои слезы.
Мне стало холодно, по моим обнаженным грудям забегали, точно играя в салки, мурашки, а соски напряглись, как почки вишневого дерева. Тело мое омывало приятное ощущение, и я поняла, что могу пошевелить пальцами на руках и ногах. Неужели боги освободили меня от сна мертвого духа? Если это так, то мне нужно исчезнуть до того, как девушки вернутся. Я слегка покачала бедрами, и шелковый халат соскользнул с моего живота. Все мое существо трепетало, будто ко мне прикасалась испытующая рука. Я дотронулась ладонью до преддверия своего лона и ощутила под пальцами мягкую обнаженную плоть, а затем…
Вздох замер у меня в горле, когда мозг получил сигнал, в который я не могла поверить.
С меня сняли панталоны. Я лежала совершенно обнаженной.
Где же моя одежда? Ах да, вспомнила. Симойё позвала свою служанку Аи, чтобы та помогла мне снять намокшую под дождем одежду. Аи говорила мало и критиковала все, что делалось не так, как было принято в Чайном доме Оглядывающегося дерева, что распространялось и на мою просьбу оставить при мне мою одежду. Служанка унесла ее, стоило мне на мгновение отвлечься, а я осталась стоять голой в холодной комнате, испытывая при этом сильнейшее смущение.
Или это также является частью обучения гейши?
Завернувшись в футон, я поспешила по коридору прямиком к двери комнаты старой служанки и забарабанила в нее. Бормоча что-то себе под нос о «вонючих чужестранцах», она выдала мне белый шелковый халат и чашку зеленого чая, обжегшего мне губы и имевшего странный привкус. Под пристальным взглядом Аи я выпила напиток до дна – а в него была добавлена рисовая водка, я уверена! – и погрузилась в глубокий сон. Пробудилась я лишь тогда, когда услышала щелканье ножниц.
Я пыталась сесть, но мышцы словно задеревенели. Тогда я принялась проклинать богов за то, что привязали меня к полу невидимыми путами действия сильного напитка. Я снова сделала попытку пошевелиться. Ничего не произошло. Дыхание мое участилось, когда я услышала голоса. Девичьи голоса.
Они идут назад.
– Она не сделала нам ничего дурного, Юки-сан. Отчего же ты хочешь, чтобы она потеряла лицо?
– А у тебя в голове, похоже, вместо мозгов птичьи перья, Марико-сан! – огрызнулась та, которую звали Юки. – Будто не знаешь о новом постановлении императора.
– Нет, – покорно отозвалась Марико.
– Он безмерно уважает представителей Запада, поэтому повелел, чтобы наши мужчины женились на белых женщинах.
Я слышала ворчанье Юки о том, как сильно все изменилось с появлением этих европейцев, говорящих по-английски, которые на приемах у гейш обсуждают лишь политику, напрочь игнорируя как самих гейш, так и их таланты. Мне очень хотелось сообщить ей свои соображения на этот счет, но под воздействием рисовой водки я сделалась вялой и безынициативной.
– А мы-то что можем сделать, раз император хочет заключения таких браков? – возразила Марико. – Мы всего лишь служанки.
– Совсем скоро я стану майко. А если боги улыбнутся и твоему непримечательному лицу, Марико-сан, то однажды и ты ею станешь.
– Я всем сердцем желаю сделаться майко.
– Так почему ты хочешь, чтобы все внимание досталось этой девчонке, Марико-сан? Что же тогда будет с нами?
– Не беспокойся, Юки-сан, – заверила ее собеседница, – гейши будут существовать до тех пор, пока мужчины будут испытывать сексуальные желания.
Голосок у нее был почти детский, но мелодичный, нежный и мягкий. В этой девушке я уловила отголосок того же желания, которое испытывала и сама, и покрепче смежила веки, молясь, чтобы она помогла мне.
– Окасан говорит, что эта девчонка тоже станет майко, а это, в свою очередь, означает, что однажды она сделается гейшей, – ответила Юки. Слова ее дышали яростью и презрением к той, кого она рассматривала в качестве прямой угрозы своему будущему, то есть ко мне.
– Ты уверена, что это правда, Юки-сан?
– Поживем – увидим, Марико-сан. Она завоюет сердца всех мужчин, приходящих в Чайный дом Оглядывающегося дерева, а мы с тобой останемся ни с чем.
– Ни с чем? – недоверчиво переспросила Марико.
Я уже начинала терять надежду в то, что она мне поможет.
– Ни с чем. У нас не будет благодетеля, который подарит нам собственный чайный дом, где мы могли бы жить в старости. Мы останемся бедными и превратимся в мешки с костями, которые только на то и годятся, чтобы бросить их на обед собакам. Этого ты хочешь, Марико-сан?
Долгое время девушка не произносила ни слова, затем наконец молвила:
– Белокурая гайджин так с нами не поступит, Юки-сан. Я чувствую это сердцем.
– Предупреждаю тебя, Марико-сан, нам нужно избавиться от нее, в противном случае придется платить слишком большую цену богам, распоряжающимся нашими судьбами.
– Нет, Юки-сан, я не позволю тебе сделать с ней эту ужасную вещь.
– Тебе не удастся меня остановить…
– Нет, я все же помешаю тебе!
Тут тело мое содрогнулось от громкого шума, сравнимого с тем, будто двое сильных животных пытаются разорвать чайный дом на кусочки. Прикладывая неимоверные усилия, я открыла глаза.
Я не ошиблась.
Две девушки дрались.
Несмотря на все еще владеющий мной ступор, я различала две туманные фигуры, борющиеся друг с другом. Их длинные волосы разметались и рассыпались по плечам и спине, точно плащи, которые треплет ураганный ветер. Бледно-желтый шелк халата одной девушки мелькал на фоне розовой камчатной ткани кимоно второй, затем они сорвали друг с друга одежду и отбросили прочь. Рукава кимоно удивительно напоминали птиц, хлопающих крыльями в тщетной попытке взлететь.
Вид обнаженных тел девушек удивил меня. Никогда прежде мне не доводилось видеть свою ровесницу без одежды, так как отец не позволял мне ходить в общественные бани. Передо мной мелькали голые упругие груди, стройные бедра, шелковистые треугольники волос между ног. Девушки продолжали сражаться, они тянули и толкали друг друга, и ничто не могло остановить их. Я подозревала, что каждый дюйм тела одной стремился захватить контроль над телом другой и наоборот.
Заметив, что одна из них выхватила из руки другой маленькие ножницы и отбросила их прочь, я вздрогнула. Я попыталась дотянуться до них, но они, скользя по гладкому полу, оказались вне пределов моей досягаемости. Девушки не обратили на это внимания, они продолжали бороться. Ягодицы их сотрясались, я наблюдала, ощущая трепет вдоль позвоночника, будто пробуждалась от страшного сна.
Я просто обязана завладеть ножницами.
Я попыталась встать, и колени мои предательски задрожали и подогнулись. Плечи мои опустились под действием все еще владеющего мною опьяняющего напитка, но тем не менее мне удалось заставить левую руку повиноваться. Затем я подползла к тому месту, где лежали ножницы, и увидела груду своих отстриженных волос. Забудь о ножницах.
Я схватила свои волосы. Длинные белокурые пряди просачивались у меня между пальцами, а я тщетно пыталась их удержать. Я услышала, как вскрикнула одна из девушек, поскользнувшись на коврике, и упала, отчего дыхание ее пресеклось. Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как другая выскочила через бумажную дверь и захлопнула ее за собой. Послышался топот убегающих ног.
– Я глубоко сожалею и извиняюсь за то, что Юки-сан сделала, Кэтлин-сан, – произнесла девушка, тяжело дыша, но все же низко кланяясь мне, так что ее лоб коснулся татами. Она пыталась восстановить дыхание. Я ее знаю. Она была той самой молодой служанкой, предостерегшей меня от опрометчивого поступка в присутствии отца.
– Тебе известно мое имя? – удивилась я.
– Да. – Помолчав некоторое время, она добавила: – А меня зовут Марико.
– Благодарю тебя, Марико-сан. – Я тоже поклонилась, хотя и не коснулась лбом татами, так как не в силах была отвести глаз от собеседницы. В тусклом колеблющемся свете я заметила, что на запястьях ее и руках проступили красные пятна от борьбы.
– Ты превосходно говоришь на нашем языке, Кэтлин-сан.
Я улыбнулась. Мне приятно было слышать ее похвалу.
– Я обучалась японскому в миссионерской школе.
Девушка вздохнула.
– Как бы мне хотелось быть юношей! Тогда бы я смогла ходить в Английскую школу в Токио! – с чувством воскликнула Марико. Решив, что сказала слишком много, она снова поклонилась и смиренно добавила: – Но я недостойна такой чести. Я всего лишь девушка, чей мозг не сможет постигнуть науку коммерции и бизнеса, а также другие вещи, которым учат молодых людей.
– Почему ты говоришь так о себе? – удивилась я. – В интеллекте ты ничуть не уступаешь юношам.
Марико задумалась на мгновение, потом, все еще не поднимая глаз, возразила:
– Религия шинто гласит, что женщина – существо нечистое.
– Ты в этом уверена? – спросила я просто из любопытства, а не потому, что хотела оскорбить девушку.
Она кивнула:
– Учение буддизма гласит, что если женщина ведет себя достаточно покорно, то она может надеяться, что в следующей жизни переродится в мужчину.
– Покорно? Что это значит?
– Я должна поступать так, как говорят мне старшие.
– Это как? – не унималась я.
– Я была рождена, чтобы ублажать мужчин, чтобы приносить им удовольствие, когда они станут запрыгивать на меня подобно белому тигру, – нимало не смущаясь, пояснила Марико. – И еще чтобы смешивать мой мед с их молоком.
Я потупилась. Неприкрытое заявление собеседницы о доставлении удовольствия мужчинам привело меня в замешательство. Я не знала, что ей на это ответить, поэтому сменила тему:
– Я намерена поступить в Женское высшее педагогическое училище, когда мой отец вернется за мной.
– Не хочу обидеть тебя, Кэтлин-сан, но, находясь здесь, ты приносишь своему отцу удовольствие, – без толики сарказма произнесла Марико. – Почему бы тебе не поступить схожим образом и по отношению к другим мужчинам?
Я хотела было огрызнуться, но ощутила усталость, страшную усталость. Вопрос девушки не предполагал простого, однозначного ответа. Вместо этого я задала вопрос, очень меня волновавший:
– Зачем ты помогла мне, Марико-сан?
Она потупилась и слегка пошевелилась, сгорбившись, будто проделывала это постоянно.
– Я понимаю, каково это – оказаться вдали от семьи. Это делает тебя не похожей на прочих.
– А где твоя семья?
– Жизнь в моей стране непроста для всякого, кто… в чем-либо отличается от других, – произнесла Марико, не давая прямого ответа на мой вопрос, что лишь еще сильнее раздразнило мое любопытство. Она не пояснила, что имела в виду, но я догадалась, что она пытается сообщить мне об этом иносказательно. Даже в моем маленьком классе девочек в миссионерской школе всякую, кто хоть как-то выделялся из общей массы, тут же исключали из общества.
– Я знаю об этой словесной игре, Марико-сан, и о том, что ты на самом деле чувствуешь. – Я коснулась своих волос. Они были обстрижены не полностью, но я все еще была расстроена тем, что натворила Юки.
– Чтобы понимать нас, ты должна раскрыть свой разум, – сказала девушка, – и свое сердце.
Повинуясь своим инстинктам, я не стала протестовать, когда она снова поклонилась и жестом приказала мне оставаться на коленях там, где я сейчас сижу и где в воздухе ощущается аромат жасмина и слышится шелест шелка. Я же продолжала взирать на нее, так как хотела понять этот чуждый мне мир и инстинктивно угадывала в ней свою союзницу.