Легионы идут за Дунай

Крепкая, глубоко сидящая барка вынырнула из-за кормы круглобортого «купца». Левый ряд весел вовсю подгребал, правый держал лопасти кверху.

– Раз-два! Раз-два! – слышалась команда старшего гребцов. Три моряка на палубе тянули шкоты, сворачивали парус.

– Эй! На пристани! Прими конец! – коренастый крепыш боцман швырнул швартовый трос коллапину на причале. Паннонец проворно подхватил канат и хитрым тугим узлом завязал вокруг грубо отесанного бревна-кнехта.

– Якоря в воду! – прозвучала еще одна команда.

Массивные каменные жернова взбили кучу брызг на корме и носу.

– Готово! Сходни!

Коллапин на пирсе надежно установил спущенные с борта мостики. Боцман выудил из кошеля у пояса медный асс и бросил моряку.

– Держи!

Пассажиры по одному спускались на гулкие доски пристани. Паннонец-матрос внимательно разглядывал прибывших. Первыми сошли четверо центурионов и опционов. Безразличными, видевшими смерть глазами окинули ошивавшегося без дела коллапина. Затем пропыхтел толстый легионный квестор. Последними были молодой, прихрамывающий на правую ногу центурион и закутанная в накидку девушка. Экипаж барки быстро и привычно перетащил вещи путников. Показался капитан. Худой и длинный азал. Кожаная безрукавка на нем лоснилась от жира и дегтя. На животе извивалась стрекалами искусно татуированная цветными красками медуза.

– Будь здоров, Эраций! – военные прощально подняли руки.

Капитан лениво махнул в ответ.

– Бывайте! Клянусь Амфитритой, где эти бездельники из таможни? Когда не надо, по сорок раз останавливают на реке!.. мать! О! Вот и они! Испепели их молниями, Юпитер!

Вдоль кромки берега поспешали два досмотрщика и маленький, черный, как головешка, секретарь. Чуть дальше – пяток легионеров преторской стражи. Завидев служителей порта, праздношатай-паннонец моментально скрылся между кладками пустых ивовых корзин. В одном из закутов его ждали несколько сильно оборванных молодцов. Почти у каждого за поясом торчал нож, а то и два.

– Ну, что там, атаман?

– Римская барка, кажется, из Сингидуна или Ледераты. В воде сидит хорошо. Товара много. Но что привезли, узнать не успели – прибыл Виталий со своими псами. Не хватало еще показываться им на глаза!

– Плохо. Но где же тот «купец» с кожами и мехами из Дакии, о котором говорил начальник порта?

– Заткнись, Мухолов! Я перережу глотку любому, кто хоть раз упомянет про начальника порта!

Мухолов виновато почесал голову. Приятели его притихли и, повинуясь молчаливым указаниям главаря, по одному исчезли среди вонявших протухшим оливковым маслом пустых амфор и корзин.

Тем временем чиновники влезли на корабль. Капитан посторонился, пропустил важных визитеров.

– Salve, Эраций!

– Salve, Виталий! Хоть одну пилюлю, да подсластили боги! Хорошо, что досмотр проводишь ты! А я уже скис, ожидая Агенора.

– Ну-ну, старый жук! – таможенник иронически погрозил моряку пальцем.

– Погоди-ка! – капитан отвернулся и крикнул молодому центуриону с девушкой.

– Тициан! Забыл тебе сказать, на улице Мебельщиков есть мастерская моего приятеля Пранта. Слышишь! Пранта! Зайди к нему. Он поможет достать повозку и лошадей!

Центурион благодарно сложил ладони в пожатии и потряс ими в воздухе.

– Пошли вниз, Виталий! Боцман! Список товаров!

Легионеры расселись на палубе, а секретарь и досмотрщики во главе со старшим нырнули в трюм.

– В первом отделении – рабы-даки. Двенадцать человек. Во втором – слитки меди и сушеные сливы.

Капитан запалил подвесной масляный светильник, и чиновники принялись осматривать груз.

...Прант выслушал Тициана и, покусав в раздумье губы, поставил на таганок горшочек с едким клеем. Вся мастерская была завалена обрезками досок разных размеров. Отдельно стояли готовые табуреты с резными ножками в виде львиных лапок или бычьих рогов.

– Гермолай! – позвал хозяин помощника. – Сходи с этими людьми к Ситу и помоги устроиться на пару ночей.

Подручный, быстроглазый парень-грек, понимающе кивнул. Снял с себя истертый кожаный фартук и жестом пригласил следовать за собой. Тициан поправил тяжелый меч на перевязи, подхватил увесистый дорожный мешок и, взяв за руку спутницу, двинулся следом.

Содержатель гостиницы, рябой паннонец из корнакатов по имени Сит, без долгих разговоров проводил гостей наверх и открыл свободную комнату. Попрощавшись с путниками, ушел. Корчмарь протянул офицеру ключ.

– Когда будешь куда уходить, отдавай его мне или Нанте – моей жене. Если есть что дорогое, ну, из добытого на войне, – Карнакат было подмигнул, – то лучше сразу передай на сохранность. Раз вы от Пранта и Эрация, то приберегу все в лучшем виде. С постояльцами особо не болтайте. Есть будете?

Центурион устало-безразлично выслушал заботливого хозяина, дал ему два серебряных денария и распорядился:

– Корзину с продуктами и вина пришлешь нам ближе к вечеру. За мешок не беспокойся – там одни тряпки. Смени простыни на ложах. И прикажи рабам подогреть воды. Два! Нет, три пифоса.

Когда за ним закрылась дверь, девушка облегченно присела на край ложа. Тициан расшнуровал сандалии и, не снимая меча, повалился на массивный топчан.

– Тисса.

– Да, Барбий.

– Ты не очень измучена, моя голубка?

Дакийка еще плохо понимала латынь и потому скорее догадалась о смысле вопроса.

– Нет, – отрицательно помотала отросшими волосами. – Вот, только...

– Что, моя любовь?

– В Транстиерне я забыла свое серебряное зеркало. Я такая лохматая. Наверное, похожа на брошенную кошку?

Центурион хохотнул. Тисса, глядя на него, залилась серебристым, переливчатым смехом.

– Потерпи чуть-чуть. Сейчас вымоемся с дороги, а потом отправимся на рынок. Нам надо сделать кое-какие покупки. Тебе нужна помощница, моя нежность. И потом, ты поможешь подобрать вещи матери. Она вдвойне полюбит невестку, когда узнает, что та выбирала ей подарки.

– Марк, а она полюбит меня?

Мужчина с хрустом потянулся и присел на кровати.

– Тебя нельзя не любить, моя дакийская рысь. Я расскажу маме, как ты чуть не пристрелила меня в горящей Сармизагетузе, и она...

– О! Прошу тебя, Марк, не надо!

– Ха-ха-ха, испугалась?

– Марк, – на глазах дакийки выступили слезы, – я так люблю тебя. Этого не было. Не было стрелы, горящей Сармизагетузы! Ничего не было! – Тисса разрыдалась.

Тициан мгновенно пересел к ней и прижал ее голову к своей груди. Склонившись, начал целовать теплый пробор в волосах.

– Успокойся, бабочка. Я ведь только пошутил...

Она доверчиво прижалась к сильному торсу и задышала ровно.

В дверь три раза стукнули.

– Войдите!

Появилась старуха служанка. Концы повязанного вокруг лба платка трепыхались, как заячьи уши. Рабыня сложила кисти на животе.

– Хозяин велел передать, что вода готова. Господин соизволит сойти вниз? – латынь иллирийки напоминала бормотание пьяного солдата вспомогательных войск.

– Идем! Слушай, мать купален, ты могла бы помочь моей сестре привести себя в порядок?

Старая невольница со скрытой радостью покивала подбородком и, положив руки на плечи вытиравшей глаза Тиссе, повела вниз по лестнице. Центурион порылся в походном мешке, извлек оттуда чистую синюю тунику с красной каймой и в два приема спустился во двор. За дощатым ограждением на подставке из толстенных бронзовых прутьев стоял глиняный пифос, в рост человека, полный горячей воды. Здесь же находилась деревянная чаша с уратом[202] и надорванная губка. Тициан ополоснулся из деревянного ковша, натерся песком, черпая желтую жидкость, и до жжения кожи растерся шершавой губкой. Повизгивая от удовольствия, он поливал себя теплой водой из пифоса. Тяготы дороги, корабельная качка, спанье в душном трюме отходили прочь. Вытершись куском холстины, трибун надел тунику, зашнуровал влажные отмытые сандалии, перепоясался широким военным поясом с серебряными бляшками. Мурлыча под нос походную песенку, поднялся к себе. Пока он надевал перевязь с мечом и прятал на груди плоскую сумку, наполненную документами, вернулись женщины. Рабыня усадила девушку на скамеечку и двойным самшитовым гребнем стала расчесывать ее густые вьющиеся волосы. Тисса, прикрытая льняным покрывалом, прошла все к тому же вещевому мешку и вытащила коричневое, с аппликациями, дакийское платье и вышитую цветными нитями безрукавку. Старуха, невзирая на свое рабское положение, бесцеремонно вытолкала римлянина вон.

– Подождешь за дверью.

Барбий ревниво подергал затасканную рукоятку, потом весело плюнул и спустился в трапезную залу пропустить стаканчик вина. Помещение встретило центуриона гомоном и звоном медной и глиняной посуды. Моряки, легионеры, грузчики, клиенты юридических контор поедали бобы, жареную курятину и запивали блюда ходовым паннонским вином.

– О! Еще один наш! Эй! Квирит! Давай сюда!

– Барбий Тициан. Препозит пятой когорты II Помощника.

Центурион за третьим от входа столом делал приглашающие знаки. Тициан приблизился.

– Salve.

– Salve.

– Садись. Я – Гай Сальвий Пудент. Центурион седьмой когорты XV Аполлонова легиона. Эти, – сотник ткнул в соседей по столу, – мои сослуживцы. Декурион палатки и контубернал префекта лагеря. Садись!

– Барбий Тициан. Препозит пятой когорты Помощника.

Новые знакомые налили гостю вина Дружно сплеснули на пол богам и, разом чокнувшись, выпили. Вино было заурядная трактирная дрянь. Тициан поморщился.

– Кошачья моча! В любой хижине варвара за Данувием и то лучше!

– Точно! Ты откуда, препозит?

– Из Колонии Ульпия Траяна.

– Из бывшей Сармизагетузы, значит. Мы туда только к концу подоспели. Н-да! Жарко вам приходилось.

Барбий отрезал ломоть от изрядно пообъеденного свиного окорока.

– А вы откуда? Из-под Напоки или Пороллиса? После Адамклисси о XV Аполлоновом мы не слышали.

– Не переживай, и мы хлебнули. Сначала на лимесе «Траянова вала» в восточной Дакии. Оттуда – на дробетский Мост. Там меня топором по плечу и шарахнули. Декурион стрелу пузом поймал позже. На охране ампельской дороги.

– Как там, достроили ее?

Контубернал криво усмехнулся.

– Строят. Днем. А по ночам караулят, чтобы даки не растащили. Режут квиритов по палатке в декаду. Пней, и тех опасаемся. Анекдот знаешь? «Стоят на посту двое. Один говорит: «Луций! Я отойду малость по нужде». Через время возвращается, ему товарищ навстречу орет: «Стой, кто идет?» – «Луций! Ты что, не узнал, это же я – Сервий! Только что отошел!» – «Врешь! Не обманешь, дакийский шакал!» И копьем в брюхо. Вот так и строим.

– Да-а... в пяти милях от Ульпия Траяна такая же картина.

Легионеры злобно задвигались, завозились.

– Ничего. Закончат без нас. Ты по договору шатаешься или квестор отпуск выписал? – глаза Пудента остро буравили препозита.

– Чин-чином, – Тициан извлек из-за пазухи узкий кожаный лоскут с клеймом II Помощника в правом верхнем углу и собственноручной записью квестора, удостоверяющей законный полуторамесячный отпуск владельца документа.

– Я тоже по закону. А вот, декурион, – центурион Пудент побарабанил костяшками пальцев по столешнице, – за сто денариев прогулку выкупил. Устроит префект Сиския проверку – погорит. Тебе-то, собственно, куда?

Препозит допил еще один стакан вина, вытер влажные губы.

– Домой! Мать повидать надо. Да и дела кое-какие накопились. Рабыню мне надо купить молодую.

– О-о! – декурион оскалился. Другие тоже понимающе перемигивались.

– Да нет! – досадливо передернул плечами Тициан. – Девчонку посопливее, хотя можно и старуху крепкую. Для матери. Для ухода.

– Ну за этим дело не станет. Рынок в двух стадиях отсюда. Выбирай – не хочу. Правда, там больше дакийской дряни. Дикие. Ни «бэ» ни «мэ» по-нашему. Хочешь, пойдем, посмотрим!

– Благодарю. Я сам.

– Ну, как говорится: «Юпитеру решать». Давай, препозит. Если понадобимся, то, где искать, знаешь. Живем наверху. Лестница снаружи по левой стороне.

Тициан коротко распрощался с солдатами и торопливо выскочил во двор. Перепрыгивая через три ступеньки, поднялся в комнату.

Тисса, похорошевшая, опрятно одетая, сидела на скамеечке и с тоской ожидала своего покровителя.

– Марк! О! Марк! Ты нехороший.

– Тисса, милая моя. Прости меня. Ты, наверное, голодна. Мы сейчас пойдем с тобой на базар. Купим что надо. А заодно и перекусим.

Девушка с обожанием заглянула в лицо римлянина и крепко ухватила его под локоть. Они заперли дверь и, сунув ключ старухе-рабыне, пошли по замусоренной улице Сиския. На углу трактира красовалась надпись: «Граждане Сиския! На выборах в эдилы не голосуйте за Палия Прима. Он вор и бездельник. Коллегия мусорщиков».

Рынок оглушил сутолокой. У пожилого опциона преторской стражи Тициан узнал, в какой стороне помещаются меняльные и ростовщические конторы. Лавируя между вязанками хвороста и штабелями поленьев, выставленными на продажу, центурион и девушка направились в северо-западный угол базара. Ростовщики за прочными дубовыми стойками листали свитки папируса, скребли стилями церы. Контора Дуилия по счету оказалась четвертой. Агент-ростовщик цепкими глазами впился в подошедших.

– Что угодно командиру доблестной римской армии?

Марк Барбий достал кожаный учетный вексель ростовщической конторы Дуилия с оловянной печатью. Протянул служащему.

– Я хотел бы вот по этому документу получить 1500 денариев наличными.

Меняла ловкими белыми пальцами принял пергамент и внимательно прочел текст два раза.

– Кто выдал его вам, уважаемый? Простите, но мое ремесло требует точности.

– Я получил вексель в Виминации в обмен на сданные 1532 денария в отделение вашей конторы. 32 денария пошли в уплату за услуги. Расписку на получение выписал мне Дуилий Феликс.

Агент обернулся в глубину лавки:

– Публий! Прими и учти вот этот вексель. Но включи его в расходы нового месяца! Отсчитай центуриону 1500 денариев.

– Я хотел бы тысячу монет получить в золотых ауреях и пятьсот денариями и дупондиями!

– Публий! Тысячу денариев – ауреями!

Деньги пересчитали три раза. Два – ростовщики. Третий – Тициан. Тисса с изумлением рассматривала объемистый холщовый кошель. Центурион, уверенно расталкивая локтями толпу, протискивался к месту торговли рабами. На низком дощатом помосте переминались выставленные для продажи невольники. Ноги их были выбелены мелом. Мужчины связаны. Женщины и дети скреплены одной веревкой за шеи. Победоносная война с даками привела к выбросу на рынки Римской империи огромного числа дешевых пленников. Средняя цена мужчины колебалась от сорока до восьмидесяти денариев. Женщины – тридцать-шестьдесят. Дети шли по двадцать, редко по сорок денариев.

Барбий несколько раз прошелся вдоль площадки, высматривая нужный объект. У всех рабов без исключения глубоко запавшие глаза и бессильно опущенные руки говорили об усталости и апатии. Работорговцы предпринимали всевозможные ухищрения, стараясь подать товар лицом. Зубы людей отбеливались смесью мела и пережженной дубовой коры, тела натирались оливковым маслом. Ногти аккуратно подрезаны. Женщины помоложе непрерывно жевали комки кедровой смолы с нардом для того, чтобы изо рта шел приятный запах.

Сильно исхудавшая девочка-подросток изумленными глазами уставилась на Тиссу. Даже Тициан заметил, как побледнела и напряглась его подопечная.

– Марк! Выкупи эту рабыню! Возьми ее! Я прошу тебя. Ведь ты же пришел купить матери служанку. Заклинаю тебя, римлянин!

– Кто она? Ты что, знаешь ее? – центурион чуть не оробел перед таким натиском.

– Я потом когда-нибудь все расскажу тебе. Купи ее!

– Но она самая неказистая из всех. Да и что эта девчонка умеет делать? Она же не знает никакого ремесла.

Глаза Тиссы наполнились горестными слезами.

– Марк! Она вышивает не хуже меня. А убираться по дому умеет любая женщина.

Центурион недоуменно пожал плечами. Отыскал взглядом продавца. Здоровенный, пузатый киликиец жевал песочные печенья на медовом сахаре.

– Сколько просишь за ту дохлятину?! – брюзгливо поинтересовался препозит у киликийца. Торговец заткнул плеть за пояс, стряхнул с подбородка крошки. Брови его сошлись в один рыхлый бугор. Он соображал.

– Она вовсе не дохлятина, как вы изволили выразиться, доблестный. Я перекупил ее у солдат цезаря Траяна Августа, да будут милостивы к нему боги, на левом берегу Данувия. Она свежа и нетронута. Центурион, сторговавший мне девочку, клялся водой Стикса.

Тициан резким жестом оборвал хвалебную тираду продавца.

– Слава богам, я не первый год таскаю меч на поясе. И прекрасно знаю, каких девственниц сплавляют маркитантам мои легионеры. При этом они поклянутся и костями родного папаши! Короче. Может, ты хочешь, чтобы я попросил любую бабу на рынке проверить невинность твоей чудо-рабыни? Если брать девку на вес – она не потянет и двадцати денариев. Если по пригодности к работе, то не вытянет и на десяток.

Киликиец, насупившись, выслушивал резонные замечания маститого, несмотря на молодость, покупателя. Тисса тоже с напряжением вслушивалась в диалог. Рабыня, понимая, что речь идет о ней, присела на помосте и с надеждой обхватила свои выбеленные известью голени.

– Сколько же ты предложишь?

– Чтобы не обидеть себя, дал бы двадцать. Но когда думаю о трудностях, с которыми ты волок ее от Дакии до Паннонии, считаю, надо дать двадцать пять.

– Торгуйся с ларами ее покойных предков! За такую цену продают облезлых шавок!

– Тридцать!

– Послушай, центурион. Зачем тебе такая замухрышка? Посмотри вон на ту рыжую или вот на эту светленькую. Возьми бечевку, измерь ее бедра, хочешь, поцелуй для пробы. Они зажгут негасимый пожар в твоей постели!

– Я сказал и повторяю последний раз – тридцать.

– Ну если так, – работорговец вытащил плеть, – то сорок – и ни денарием меньше.

Тисса подала девочке руку, и та, колеблясь, тихонько скользнула вниз. Пока Барбий Тициан составлял продажные документы, они заговорили между собой по-дакийски.

– Ранта, ничего не говори. Я такая же рабыня, как и ты. Расскажи мне о себе. И не плачь. Не плачь! Наш господин – хороший человек. Он не такой, как остальные.

Младшая дочь Дазия грязной исхудавшей рукой вытирала слезы, бегущие по щекам.

– Мама осталась в Сармизагетузе вместе с папой. А я и Тереса успели убежать из города. Нас было человек двадцать. Никто не знал, куда идти. Пошли в сторону Ампела. Мы надеялись по дороге встретить кого-нибудь из наших. Из даков. Но утром следующего дня нас догнали чернокожие всадники. Связали, а ночью в сарае надругались, – девочка зарыдала сильнее. – Потом всех распродали в разные места. А меня купил вот он. – Ранта указала на киликийца, с довольным видом укладывавшего ауреи в мошну.

– Не плачь! Теперь все позади.

– Я только и надеюсь: может, где встречу папу или маму.

Тисса прикусила губу. Несчастная ничего не знает. Нет. Сейчас не стоит говорить ей о том, что ее отец и мать выпили яд из общего котла на площади. Позже. Много позже. Когда все забудется. Хотя, можно ли забыть прошедшее?

– Да, маленькая. Они обязательно найдутся.

Барбий Тициан приблизился с купчей. Весело подмигнул.

– Уже болтаете. Поглядим, Тисса, какую рабыню ты приискала моей матери. На мой взгляд, она отправится на поля Элиси не сегодня-завтра.

Дочь Децебала холодно посмотрела на бестактного центуриона. Под ее взглядом он осекся.

– Что ты, любимая? Я же пошутил. Всего-навсего пошутил.

– Марк! Ее нужно одеть и накормить.

– Это мы мигом, – Барбий Тициан покорно склонил голову и поцеловал кончики пальцев возлюбленной. Он готов был потратить все полученные деньги. Такую власть стала забирать над ним девушка с изящным, но решительным подбородком. О, если бы он знал, от кого она его унаследовала!

Препозит ласково улыбнулся измученной девочке.

– Так куда же сначала?

– Сначала к тканям.

... Телеги мерно поскрипывали. Низенькие лохматые паннонские лошади потряхивали на ходу гривами, отгоняя назойливую мошку. На передней ехал сам Тициан, Тисса и молоденькая рабыня. Здесь же лежали покупки для дома и подарки матери. Поверх всех тюков и рогожных пакетов был привязан инкрустированный цветным мрамором и малахитом деревянный столик с комплектом стульев. От дождя мебель прикрывала прочная дешевая ткань. На второй, свесив ноги по разные стороны, тряслись центурион Пудент и его приятели – декурион с контуберналом. Повозка бравых вояк осела под тяжестью амфор с вином. Початой и запечатанных. Громоздились корзины с провизией и припасами. Короткие копья и прочные расписные щиты хищно гремели за целую милю.

Мебельщик Прант оказался действительно необычайно полезным человеком. Он быстро помог раздобыть необходимый транспорт. Друзья его из коллегии мусорщиков предоставили в распоряжение Тициана две чистые новые телеги. Плата была почти символической. Центурион в ответ тонко польстил столяру. Купил столик и стулья из мастерской Пранта, заявив при этом, что всегда ценил подлинно красивые вещи. Мебель и вправду стоила похвалы. Хозяин едва не стонал от восхищения и удовольствия. Они с препозитом расстались искренними приятелями.

– Да сохранят тебя боги, мой друг. Если будешь еще в Сискии, заходи. Дом Пранта всегда открыт для тебя, – такими словами напутствовал трибуна умелец.

Охрана имущества в дороге тоже не стала большой проблемой. Новые товарищи Марка Барбия не заставили себя долго упрашивать.

– Тициан, мы проводим тебя со всеми потрохами, даже через дебри германских лесов до самого Свевского моря. Не то, что в пат в сотне миль от Сиския. Но одно условие: ты запасешься самым лучшим вином, какое только найдешь у портовых жуликов-греков!

Легионеры сдержали данное слово и не посрамили высокого звания ветеранов. На тридцать шестом милевом столбе от Сиския на маленький обоз напала шайка латрункулов. Одиннадцать бандитов ринулись к лошадям с парализующим волю свистом. Придорожные кипарисы стали свидетелями знаменательной схватки. Будь на месте Тициана, Пудента и контубернала с декурионом простые поселяне или незадачливые купцы, то в исходе дела сомневаться бы не пришлось. Но разбойники не ожидали напороться на солдат-ветеранов. Профессионалов высокого класса. Первых же четверых нападающих как корова языком слизала. Дротики, брошенные тренированными за годы службы руками, без промаха пронзили тела.

– А ну подходи, рвань латрункулярная! – заорал таким диким голосом центурион Пудент, что бандиты даже присели.

– Бвау!!! – по-дакийски завыли и заулюлюкали Тициан и молодой контубернал.

Копье, кинутое атаманом, разбило амфору с вином.

– А-а! Суки! – остервенился Сальвий Пудент. – Я вам покажу, как разливать мое вино!

Между телегами закипела настоящая битва. Шесть против четырех. Атаман продержался против обиженного им вояки ровно десяток секунд. Испытанным боевым приемом Пудент ударил разбойника кованой военной сандалией по колену. И вслед за этим нанес семь колотых и рубящих ран по всем мыслимым участкам тела открывшегося противника. Контубернал теснил своего врага к телеге. Бандит прислонился спиной к деревянному борту и стойко отбивал все выпады. Тисса не нуждалась в подсказках. Видавшая виды дакийка хлестнула молодчика сверху по голове. Удар плети пришелся по зубам. В следующее мгновение меч контубернала прикончил латрункула, не успевшего и вскрикнуть. Тициан, мастерски фехтуя, отражал согласованные удары двух негодяев. Один зашел сбоку. Центурион выхватил астурский кинжал цезаря и швырнул, почти не глядя, лишь уловив боковым зрением коварное движение. Короткий всхрип. Второй, не дожидаясь такого же конца, кинулся бежать. Тем временем декурион с Пудентом расправились с последними нападающими.

– Сволочи! – сокрушенно посетовал Сальвий, стоя над разбитым кувшином, и, зачерпнув полной горстью остатки жидкости, плеснул на маленький порез пониже плеча.

...Возле скромной калитки в чисто выбеленной стене типично римского дома Тициан слез с повозки и с замиранием сердца постучал резным деревянным молотком. Изнутри отозвался приглушенный собачий лай. Ждать пришлось довольно долго. Центурион постучал еще раз. Дверь распахнулась, и старый седой раб-иллириец выглянул на улицу.

– Что угодно?

Горло Марка Барбия стиснул комок. Наверное, так всегда случается с людьми, когда возвращаешься к родному порогу четыре года спустя.

– Ливалий! Это я! Ты не узнал меня?

– Боги! Марк! Марк-сорванец! Я сейчас... – старик бегом кинулся в глубь дома. – Госпожа Ларция! Госпожа Ларция!

А Тиберий Барбий Тициан, препозит пятой когорты легиона II Помощника, в сладостном оцепенении стоял на мостовой и не решался войти следом.

Раздались знакомые тихие шаги. В тени перистиля появилась мать. Лицо пожилой матроны дышало скрытым благородством и истинно латинским достоинством. Скрывая брызжущую через край радость при виде сына, она медленно приблизилась к нему и сказала с такой материнской любовью, что у переминавшихся неподалеку Сальвия и товарищей защемило сердце: