Случайный трофей Ренцо

7. Илойский трибун

Ужинали в шатре, молча.

Что-то шло не так.

Лисичка. Имэйдаль… Да сколько их, таких лисичек? Джийнарская кровь… Это детское, домашнее имя, но официальное она назвать не хочет. Боится? Пытается защитить?

Кого может защитить эта девочка?

У нее тонкие нежные пальчики, несмотря ни на что. Веснушки на носу.

Когда он снимал ее с лошади… поймал, поставил на землю, и едва нашел в себе силы отпустить. Невыносимо. Она замерла в его руках, поджав губы, глядя в сторону. Отпускать ее не хотелось, хотелось прижать к себе и целовать. Близость сводила с ума. И невозможность, неправильность этого – пронзала острой болью в висках и где-то под ребрами. Ослепляя.

Не сейчас.

Ренцо боялся спугнуть ее. Одно неверное движение – и ненависть в глазах.

А ненависти он не хотел, и так хлебнул с лихвой. Теперь хотелось тепла и мира.

Устал.

Уходя из Джийнара, они оставляли за собой выжженные поля.

Не победа – мир. Спустя пять долгих лет. Мир на условиях Илоя, но все же не победа. А ведь казалось, уже все решено. Они прошли все до конца, захватили Лааш, крепость в Этране, оборонявшуюся до последнего – всю осень, всю зиму и всю весну. Взяли крепость. Ренцо казалось, он может гордиться, это его победа и его слава! Там, в Этране, по большей части, руководил он, Тэд уехал решать другие важные дела. Казалось, все безнадежно, но они взяли. Казалось – это последняя точка в войне.

Она и была последней.

Потому, что Юттар, молодой эмир Джийнара, договорился о чем-то за их спинами с Гильдией, и Гильдия велела уходить. Тэд, вероятно, знает о чем, но Ренцо не докладывали. Его просто похлопали по плечу и сказали, что он молодец, и что кровь, пролитая в Этране, была пролита зря – они договорились без него. Джийнар будет платить дань, часть земель до южного течения Тайруски переходит Илою, много всего переходит. Но илойских солдат не должно остаться на джийнарской земле.

Солдатам тогда выкатили вина, сказали, что Джийнар побежден, идем домой, и все шлюхи Илоя уже ждут с распростертыми объятьями своих героев.

Шлюхи ждут, но только в сердце – пустота.

Ренцо напился тогда вхлам, впервые за те пять лет. Едва не подрался с легатом.

К черту.

Домой, так домой.

Он солдат, договоры о мире – не его дело.

Его ждет жена и виноградники. И к черту.

Уходя, они, со злости, выжгли все за собой, оставляя степи Джийнара пустыми. Лишь пепел и камни.

И гроза в небе. Молнии. Молнии не оставляли их до самой границы. Иногда казалось, древние джийнарские боги спустились с небес, вот-вот покарают. Казалось, это боги Нижних гор договорились с Гильдией. До Джийнара никто не верил в этих богов… а там, в Этране, многие уже сомневались.

Но, скорее всего, дело решили чьи-то деньги, как бывает всегда.

На ярость больше не осталось сил.

В какой-то момент стало почти все равно.

Хотелось покоя, вина и женщин. Но только чтобы любили, а не дрались. Тепла.

Когда эта лисичка заснула у него на груди… устала, пригрелась, укачало ее, и чуть не соскользнула. Он успел подхватить и осторожно обнял. Она безотчетно уткнулась носом ему в шею.

Ехал бы так и ехал.

Возможно, ее семья погибла от его руки. И почти наверняка – по его приказу, или приказу такого же, как он.

Возможно, то, что он делает – лишь попытка заглушить совесть. Пепел и камни. Они уходили слишком нехорошо.

У нее нет причин ему доверять.

Гильем принес кофе, покосился неодобрительно. Ему – кофе, ей – чай с медом и чабрецом. И имбирное печенье.

– Ты будешь сторожить меня? – спросила Мэй.

– Да, – сказал он. – Буду. Ты спи. Попей чаю и ложись спать, я посижу, почитаю. Хочешь, на мою кровать, там мягче и удобнее, я все равно не буду спать.

Она смутилась.

– Не красней, – сказал Ренцо. – Если мне придет в голову, я одинаково легко могу залезть как в твою постель, так и в свою, никакой разницы. А спать лучше на кровати, чем на земле.

– Я привыкла на земле, – сказала Мэй упрямо. – Но тебе в голову ведь такое не придет?

Почти смешно и очень наивно.

– Не придет, – сказал он. – Обещаю тебе.

– Никогда?

– Никогда. Если ты только сама не захочешь.

– Никогда… – тихим эхом отозвалась она, уши порозовели.

Девочка, не смотря на все, что случилось с ней. Слишком быстро…

Хотелось спать, а спорить не хотелось совсем. Как долго он продержится без сна? Вторую ночь еще ничего. А потом?

Но есть вещи, которые нельзя доверить никому, даже гильдейской страже, что ждет снаружи.

– Ты можешь спать. Я не трону тебя во сне и не попытаюсь бежать, – щедро пообещала Мэй. – Ты прав, здесь, в лагере, это глупо. Я подожду до Илоя.

– Подождешь? А там убьешь меня?

– Может быть, – Мэй чуть улыбнулась. Ее золотые глаза все больше оживали.

– Договорились, – Ренцо потянулся в кресле, взял кружку.

Кофе немного горчил. Предстоит долгая ночь.

8. Лисичка

Она долго вертелась в своей постели и не могла уснуть. Уже далеко заполночь, утром рано вставать.

Тускло горела лампадка. Лоренцо сидел за столом, так сосредоточенно.

Сначала Мэй не могла понять, что он делает, слышала тихие звуки, то ли хруст, то ли… не понять. И запах свежей стружки.

Ей ведь нет дела до всего этого?

Но покоя тоже нет.

– Мэй, я не мешаю тебе? – окликнул он.

– Нет, – сказала она. Села, обхватив колени руками. – А что ты делаешь?

Он улыбнулся.

– Иди сюда, посмотри. Ты все равно не спишь.

– Сплю, – не согласилась она.

Он тихо засмеялся.

– Я вижу. Иди.

Глупо отказываться.

Мэй поднялась на ноги. И только поднявшись, поняла – Лоренцо вырезал что-то из дерева. Фигурка почти полностью скрыта в его ладонях, только любопытный нос торчит.

– Сейчас, – сказал он, серьезно правя крошечные ушки. – Я уже почти закончил.

Нож у него специальный, треугольный, маленький и еще несколько, разной формы, стружка вокруг, рядом нарисованная на бумаге лисичка с таким же носом и ушками – чудеса! Пальцы быстро уверенно скользят по фигурке, нож снимает лишнее.

Глаза лисичке он вырезает в последнюю очередь, словно бусинки.

Мэй наблюдала заворожено, почти не дыша. Подошла поближе.

Наконец, Лоренцо смахнул последнюю стружку, дунул. Поставил лисичку на стол, прямо перед Мэй.

– Вот, – сказал он, улыбаясь. – Возьми.

Мэй заворожено взяла. Как не взять? Вот уж не думала, что илойский трибун способен на такое.

Лисичка была маленькая и словно живая, теплая – еще хранящая тепло его рук. Она сидела, склонив голову на бок, чуть вытянув шею, уши торчком. Такая любопытная, серьезная, слегка настороженная.

– Похожа? – довольно спросил Лоренцо.

Мэй сразу не поняла.

– На тебя похожа? – спросил он. – Как думаешь?

Мэй поджала губы и быстро поставила лисичку обратно на стол.

Смутилась. Но похожа… Да, Мэй поймала себя на том, что сейчас даже смотрит точно так же – внимательно и настороженно. Лоренцо уловил очень точно.

– Можешь взять себе, – сказал он.

– Нет.

Никаких подарков ей не нужно, даже таких.

– Как хочешь, – он пожал плечами. – Тогда дома отдам Виоле, может, ей понравится.

– Виоле?

Он тихо вздохнул.

– У меня маленькая дочка, Виола, ей скоро пять лет.

Все еще улыбка на губах, но чуть грустная, и глаза…

– Ты любишь ее?

Зачем она такое спрашивает?

– Я ее никогда не видел. Я пять лет не был дома, Мэй.

Что-то скользнуло в его голосе… Боль? Пять лет – это очень долго.

Мэй и не заметила, как села рядом, подперев подбородок кулаком. Хотелось что-то сказать, но что – она не знала. Осторожно погладила лисичку пальцем.

– Ты скучаешь по дому? – спросила она.

Он… нет, не нахмурился, только черточка между бровей.

Она лезет в личное? Куда не стоит лезть… Зачем ей?

Но именно сейчас это казалось важно.

– Я не знаю, что ждет меня дома, – сказал Лоренцо. – За такой срок все может измениться. Кикко, моему сыну, было три года… я делал для него деревянных драконов, волков, лошадок и солдатиков, ему ужасно нравилось. Мы устраивали баталии в перистиле, взятие крепостей… Сейчас ему восемь, совсем другие интересы и другая жизнь. Я даже не уверен, что он узнает меня. А жена…

Лоренцо поджал губы, болезненно сморщился, отвернулся. С женой, видимо, там вообще нехорошо…

Мэй молча гладила лисичку по спине и между ушей, словно живую – это успокаивало.

– Фигурки из дерева меня научил вырезать один центурион, Бруно, еще в первый мой поход, в Олсене. Мы попали в осаду под Тарузой, сидели больше трех месяцев, зажатыми на каменистой косе, нас должны были забрать корабли, но корабли не приходили, там… Не важно. Надо было чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума, не думать о еде… и о смерти тоже не думать… Бруно учил меня.

– …не думать о смерти… – тихо повторила Мэй, сердце сжалось.

Лоренцо вздрогнул, повернулся к ней.

– Прости, – сказал он, словно сказал что-то не то.

– Этран, – сказала она. – Почти восемь месяцев осады. Я понимаю…

Мэй вышивала чудесных птиц. Сидела у окна и вышивала – птицы, цветы, деревья на своем свадебном платье. Почему-то мысль о свадьбе помогала ей держаться, мысль о новой жизни, о мире, о том, что все будет хорошо, у нее будет семья и она будет счастлива. Дело даже не в Тарине, она почти не знала его. Видела своего жениха несколько раз, а близко – лишь один. Их родители договорились обо всем. Но он ей нравился – такой высокий, красивый, сильный… любая девушка была бы счастлива… примерно ровесник ее брата. Тоже рыжий, чистой крови, только глаза у него зеленые.

Однажды, всего раз, они с Тарином гуляли в саду. Мама сказала – им нужно познакомиться ближе. Тогда Мэй отчаянно стеснялась, не могла даже поднять на него глаза, краснела. А он смотрел на свысока, улыбался, разглядывал ее, и Мэй понимала, что она тоже ему нравится.

Взглянул бы Тарин на нее снова? После всего…

В Этране его не было, как и Дина. Они защищали Лааш и не успели к началу осады.

Мэй вышивала платье и ждала…

У Лоренцо глаза серые, совсем темные в полутьме, в уголках глаз легкие пучки наметившихся морщинок, лицо загорелое, слегка обветренное, выгоревшие на солнце волосы.

Он ведь был в Этране? Наверняка был. Легата, Эдварда Тернера, она помнила, он даже ходил, поначалу, на переговоры, когда еще казалось, что можно договориться. Потом легат уехал, и вместо него остался…

Мэй закусила губу до боли.

– Т-ты… – хотела спросить, но голос дрогнул, сорвался.

– Последние месяцы я руководил взятием Этрана, – ровно сказал он. Что-то напряглось и заледенело в его лице.

Мэй всхлипнула. Резко вскочила.

Нет, взятия крепости она не видела, была уже далеко оттуда. Тогда еще в безопасности.

Сейчас тоже хотелось броситься бежать, куда угодно, куда глаза глядят… но за дверями ждали гильдейские охранники. Они будут стрелять, если она выскочит. Умереть так – глупо…

Нож на столе. Мэй могла бы даже успеть, теперь у нее хватит сил. И она отомстит.

Лоренцо перехватил ее взгляд… сцепил пальцы, словно специально давая ей фору.

Убить.

Он смотрел ей в глаза. Молчал. Не пытался ничего доказать и оправдаться. Не пытался ничего сделать.

Если бы он начал оправдываться, она бы точно убила его. Не стала бы ему верить.

Но он молчал.

Мэй видела, как его руки напряглись, в ожидании, но он не двигался. Ждал. Давая ей возможность решить самой.

Отец сказал как-то: «Не всегда тот, кто открыто сражается с тобой лицом к лицу, твой враг. Он твой противник, вы просто оказались по разные стороны. Дерись с ним, не отступай, но относись с должным уважением, как и он к тебе. Враг тот – кто бьет в спину исподтишка. Успей убить его первой, храни ненависть к нему в своем сердце. Помни».

Отца убили свои же, ей рассказали, как это было…

Лоренцо, тот самый трибун Лоренцо Луци, которого она мельком видела со стен, смотрел ей в глаза.

И маленькая лисичка тоже смотрела, склонив голову на бок, настороженно вытянув нос.

Мэй отошла в самый дальний угол, села на пол, повернувшись к трибуну спиной, обхватила колени руками. Слез не было, только невыносимо болело сердце.

* * *

Утром Лоренцо разбудил ее.

– Вставай, Мэй, – позвал тихо. – Пора завтракать и в дорогу, вещи уже собирают.

У него были мокрые волосы, словно сунул голову в бочку с водой, и красные, от бессонных ночей, глаза.

Она послушно вылезла из постели, пошла за ним. Умылась.

Завтракали молча.

Лоренцо сидел напротив, глядя перед собой, только изредка Мэй ловила его взгляд… и от этого взгляда замирало сердце. Она не понимала. Никто и никогда на нее так не смотрел.

Что-то неправильное с ней происходило.

Она должна была ненавидеть этого Лоренцо, но ненависть выходила какой-то плоской, почти детской обидой, а не по-настоящему. И даже обидой скорее на себя, за то, что Мэй мысленно пытается оправдать этого человека, говоря себе, что это не его вина, это война и так вышло. Но какое может быть оправдание? Никто силой не тянул его на войну. Это у нее не было выбора.

Она привыкла ненавидеть образ, того сурового и упрямого илойца, который отнял у нее все. Образ ненавидеть легко, а вот живого человека, который рядом с тобой, который даже плохого слова ей не сказал – уже сложнее. Там, в Этране, он выполнял свой долг. Ее брат тоже воин, и Дин сражался не только защищая свой дом…

Оправдания…

Лоренцо снова говорил о чем-то с легатом, тихо, чуть в стороне, Мэй не слышала. Она видела, как легат поглядывал на нее, и как Лоренцо хмурился. И так отчаянно хотелось, чтобы он поскорее вернулся и был рядом, потому, что стоять одной, в окружении гильдейских автоматчиков совсем неуютно. А Лоренцо, каким-то удивительным образом, всегда прикрывал ее, пусть не от всех, но рядом с ним она чувствовала себя почти в безопасности. Удивительно – в безопасности за его спиной.

Так не должно быть…

– Хочешь поехать сама? – спросил он серьезно. – Я дам тебе лошадь. Только держись ближе ко мне, договорились?

– Да, – сказала она твердо.

«Нет» – вдруг так захотелось сказать.

– Только рядом, – сказал Лоренцо. – Постарайся, чтобы никто не вклинился между нами. А то Гильдия уже подумывает прибрать тебя к рукам. Где они раньше были, интересно знать?

Уставший и злой.

И все же, он делал это для нее, а не для себя.

– Что значит, прибрать к рукам? – осторожно спросила Мэй.

– Хотят тебя выкупить. Говорят, возможно, ты ценный трофей и тебя стоит передать официальным властям. Ваш эмир тоже едет в Илой для переговоров, не все условия еще успели обсудить, и, возможно, тебя хотят обменять на кого-то, или на что-то… им виднее. Если ты действительно из знатной семьи, то это имеет смысл. Как думаешь, может быть, стоит тебя отдать?

– Нет!

– Почему? – спросил он. – Ты не хочешь домой?

Хочет, но не так. Она не товар… Нет, дело даже не в этом. Ее жизнь может обойтись слишком дорого, Дин отдаст за нее все… Нет, она справится сама. Ее жизнь – это ее жизнь.

В Илое она сбежит… или…

– Мне нельзя домой, – сказала Мэй. Пусть лучше ложь.

– Хорошо, – сказал он. – Я тебя не отдам, не волнуйся.

Она послушно ехала рядом с ним, не отходя ни на шаг.

Не представляла, что будет делать дальше.

Еще каких-то пару дней назад она сидела в клетке, и уж точно не могла ничего сделать, не могла никого просить.

– Лоренцо… – тихо попыталась она за ужином. – А когда мы приедем в Илой, не мог бы ты сам передать меня эмиру? Без Гильдии, без участия официальных властей? Просто как человек человеку?

Он хмыкнул, посмотрел на нее так странно.

– Просто как человека, меня к нему даже не пустят.

– Всегда можно найти способ! Эмир хорошо заплатит тебе!

– Мэй, – криво усмехнулся он, – если я попытаюсь сделать это в обход илойских властей, с меня потом снимут голову, в самом прямом смысле, за предательство. И никакие деньги мне будут не нужны.

Мэй поджала губы, пытаясь придумать хоть что-то.

– Кто ты ему? – спросил Лоренцо.

Она покачала головой.

Как сказать?

– Я действительно из знатной семьи. Юттар знает меня. Узнает обязательно.

– Хорошо… – Лоренцо со вздохом потянулся, отодвинул тарелку и поднялся на ноги, вставая из-за стола. – Значит, домой ты все-таки хочешь? Боишься условий Гильдии? Боишься, да, – в его глазах скользнул неприятный холод. – И ты думаешь, я поступлюсь интересами Илоя ради тебя?

Голос он не повысил, но все равно вышло страшно. Стоял, смотрел сверху вниз на нее. Усталость, раздражение…

– У Гильдии свои интересы, – тихо сказала Мэй.

Стало совсем не по себе. Сейчас он плюнет на все и отдаст ее. С чего бы ему вообще ее защищать?

– Свои, да. Гильдия играет по своим правилам и в свои игры. И ваш эмир тоже, – раздражение и злость, видно, что давно накопилось. – Какого хрена нас вообще гоняли на войну? Сколько людей погибло… Ради чего? Сразу договорились бы по-тихому! Или старый эмир Эрдо не хотел договариваться? Он был честный и принципиальный человек, так надо было прирезать его сразу, чего тянуть? Честным людям не место у власти. А ваш Юттар быстро нашел с Гильдией общий язык. Ему было, что предложить, да? Что он, душу заложил? Скотина!

Лоренцо отвернулся, отошел к другому углу шатра, подальше, явно пытаясь справиться с собой, все это рвалось наружу… Выплеснулось.

Только он не прав. Не прав… он ничего не знает…

Мэй поняла, что слезы… Глаза щиплет и она ничего не может с этим сделать. Она столько времени пыталась держаться, и тут вдруг не смогла.

Постаралась вдохнуть поглубже. Отвернуться… смешно так пытаясь поднять голову, чтобы слезы не выкатились и не побежали по щекам. Что толку. Дышать ровно. Справиться. Из последних сил. С тех пор… она не плакала даже, когда узнала о смерти родителей, держалась. Так что же теперь?

Лоренцо повернулся к ней.

– Мэй? – удивился он. – Эй, ты чего?

Быстро подошел, остановился рядом, потом и вовсе присел на корточки рядом с ней.

Его глаза совсем близко. И злости в них больше нет, только непонимание и… сочувствие… почти отчаянье.

– Мэй…

Он даже потянулся было погладить ее по плечу, но сразу отдернул руку.

Она мотнула головой.

Сейчас. Она справится.

Шмыгнула носом – чего уж теперь скрывать. Стиснула зубы. И быстро вытерла слезы.

– Все хорошо, – сказала почти твердо.

Справится.

9. Илойский трибун

Кофе уже не действует, только руки начинают трястись.

И голова трещит. Но от головной боли таблетки есть, пока действуют, хоть и не до конца. Ничего.

Со сном хуже.

Есть стимуляторы и посильнее кофе, где-то там даже коробочка завалялась, но Ренцо решил, что сейчас это не выход. Если бы быть уверенным, что – пара дней, и все закончится, можно будет спокойно отоспаться, то хватило бы здоровья попробовать. Ночи на две бы – еще ничего. Дальше… За неделю он однажды посадил сердце… и не только сердце, хорошо еще гильдейские врачи вытащили, поставили на ноги. Но больше такого повторять не хотелось, не мальчик уже, врачи могут и не успеть. Да и не захотеть тоже могут, если он пойдет против интересов Гильдии. А он идет.

До дома – четыре ночи, а что будет потом – сказать сложно, возможно, еще хуже. И уж совсем плохо заявляться домой, после стольких лет, обожравшись стимуляторами, когда нервы совсем ни к черту. Дома дети, вся эта дрянь их касаться не должна. Не стоит втягивать их в личные дела.

Мэй сидела, завернувшись по уши в одеяло.

Подумал, что он ведь охраняет не от нее, не за свою жизнь опасаясь, как в первую ночь. Сейчас она нападать не станет, все изменилось. Теперь он стережет, чтобы никто не пришел за Мэй. Они могут прийти. А потом сказать, что она пыталась бежать и… Нет, мертвая Мэй им не нужна, но он все равно ее потеряет.

Зачем ему это?

Продать Мэй Гильдии – куда проще. И пусть разбираются.

Завалиться спать, наконец, и выспаться? И гори оно огнем? А то голова гудит.

Он подошел, сел рядом.

– Мэй, – позвал ее.

Она обернулась, глядя так настороженно.

– Мэй, я ведь могу тебе доверять?

Она как-то неопределенно пожала плечами. Доверие сейчас – это очень сложно, он понимал.

– Ты не попытаешься сбежать, если я усну? – спросил Ренцо. – Там, снаружи, гильдийцы, они ждут тебя. Ты ведь сама не хочешь к ним, правда?

Она едва заметно улыбнулась.

– Я уже сказала вчера, ты можешь спать, я не сделаю ничего. Здесь это глупо.

– Хорошо, – сказал он. Взял и вытянулся рядом, прямо на земле. – Я посплю тут, мало ли что. Если вдруг кто-то зайдет или ты услышишь шум, то буди меня сразу, договорились? Просто толкай, я проснусь.

– Кто-то зайдет?

Мэй ощутимо напряглась, тревога в ее глазах.

– Если я не хочу отдавать тебя добровольно, то они могут найти другие пути. А потом расскажут мне, что ты сама сбежала. Не стоит давать им повод. И не волнуйся, законных оснований у них пока нет.

Ренцо лежал на спине, глядя на Мэй снизу вверх.

По-хорошему, конечно, стоило заставить ее все рассказать. Он имеет право знать, или уж не ввязываться. Это может дорого ему стоить.

Хотя не ввязываться уже поздно.

Мэй смотрит на него…

Такая красивая, и так близко, что сердце замирает, и даже сон уходит на второй план. Она краснеет под его взглядом, и становится еще прекрасней. Хочется сказать что-нибудь такое простое и приятное, но страшно испугать. С комплиментами у Ренцо всегда были проблемы, правильные слова не выходили… да и с женщинами плохо выходило тоже.

– Ты очень красивая, – сказал он. По крайней мере честно.

У нее дрогнули губы, но она их тут же поджала.

– Я должна как-то расплатиться за твою помощь, да? Ты говорил, что я могу выкупить свою свободу. Чего ты ждешь от меня? Только магии? Или чего-то еще? Как от женщины…

Она запнулась, краска залила щеки окончательно.

– Нет, – сказал Ренцо. – Как от женщины я жду от тебя только понимания. Дома меня ждет жена, и хотеть чего-то от тебя было не честно. Даже не по отношению к тебе, а по отношению к ней. Жена и дети. Так что, только магия, если ты умеешь.

Мэй чуть улыбнулась.

– Умею, – сказала тихо. – Я попробую.

Потом, подумав немного, повернулась к нему, села ближе, потянулась.

– Закрой глаза. Я могу кое-что сделать даже сейчас, если ты не боишься. Я знаю, что в Илое не любят магию…

– Не боюсь, – сказал Ренцо. – В Илое нет магии, только Гильдия.

Глаза он послушно закрыл. Почувствовал, как ее ладонь коснулась его лба – такая нежная и теплая, чуть подрагивающая от волнения.

– Сейчас… Не двигайся, ладно.

– Хорошо.

Справедливости ради, магией можно и убить, Ренцо слышал, как чистокровные джийнарцы могут убивать одним прикосновением. Но, пожалуй, он готов ей доверять. Если хочешь доверия – доверься сам, иначе ничего не выйдет.