Большая махинация
- -
- 100%
- +
– А вы нашли?
– Да. В щели курительного столика – волос, а здесь, на камине, – окурок сигары.
– Но они могли лежать здесь уже давно!
– У меня были веские основания полагать, что это действительно свежие улики, которые попали сюда только накануне. Затем я дома тщательно изучил оба предмета, волос даже под микроскопом.
– И каков был результат?
– Результат удовлетворил меня полностью. Волос указывал на человека с красивой черной бородой. Натуральный черный цвет, никаких следов искусственного красителя, – значит, наш курильщик совсем не старик. Я даже могу сказать, что это очень молодой человек. Волос был мягким и гибким. Не юношеский пушок, конечно, но все еще довольно нежный. Он был бы грубее и жестче, если бы его годами сбривали бритвой. Молодой человек, кстати, очень заботится о своей бороде, так как под микроскопом на волосе обнаружились следы бриллиантина. Это совершенно безвредное косметическое средство, но нужно быть немного тщеславным, чтобы его использовать. Поскольку вы знаете человека, о котором я говорю, сударыня, вы сможете судить, верно ли мое предположение.
– Думаю, вы просто зациклились на этой идее…
– Возможно. Но это неважно. Пойдем дальше. Здесь, на каминной полке, лежал окурок сигары.
– И какие выводы вы из этого сделали?
– Я был рад для начала убедиться, что сигара эта того же сорта, что и те, о которых сокрушался ваш супруг. Дальнейшие выводы напрашивались сами собой. Хотя нет. Позвольте мне еще раз вернуться к вашему слуге: я объясню, с чего я начал и чем, собственно, занимался. Я вызвал его сюда не без причины, а затем, чтобы вы еще раз взглянули на него. Итак. Этот человек блондин, и его лицо, как и положено приличному слуге, который в том числе прислуживает и за столом, гладко выбрито. Кроме того, как вы могли убедиться, когда он так дружелюбно мне улыбался, у него довольно плохие зубы. Наконец, вы могли оценить, что телосложение его довольно субтильное – он даже немного ниже меня ростом меня, а мы с вами уже установили, что неизвестный курильщик не только носит черную бороду и имеет очень хорошие зубы, но еще и выше меня на голову.
– Мы этого еще не установили!
– Тогда давайте сделаем это сейчас. Кончик сигары был не срезан ножом, а аккуратно откушен. Для этого нужны хорошие зубы. С этим мы разобрались. Теперь нужно доказать его высокий рост. Ничего нет проще. Давайте вспомним, как вы сидели тут в минувшую среду, милостивая госпожа, – хотя, впрочем, вспоминать и не нужно, потому что и сегодня расположились практически так же. Вы – на своем любимом месте, я – на почтительном расстоянии, но все же достаточно близко, чтобы поддерживать разговор, стою напротив, прислонившись к камину, и любуюсь вами. Вид, которым я наслаждаюсь, можно сказать, с высоты птичьего полета, восхитителен. Не сердитесь, госпожа Виолет, он действительно прекрасен. И я бы не покинул столь удачный наблюдательный пост без особой причины. Но если бы мне нужно было положить сигару, я бы отправился к курительному столику, где стоят пепельницы. Ведь я не смог бы дотянуться до каминной полки, она для меня слишком высока! А между тем окурок сигары я обнаружил именно там. Вот так я понял, что наш курильщик был изрядного роста. Верно, сударыня?
– Верно, – со смехом признала госпожа Виолет. – Пожалуй, должна сделать вам комплимент, господин Дагоберт. Вы ужасный человек, и мне кажется, что для меня самой будет лучше сразу признаться, как было дело, иначе вы в конце концов подумаете бог знает что!
– Никаких признаний! Я их отвергаю. Признания могут… Я, конечно, говорю чисто академически… Могут быть ложными. Из-за ложных признаний уже не раз совершались судебные ошибки, а меня ничто не может возмутить более, чем мысль о том, что такую ошибку могу совершить я сам. Кроме того, мне не нужно признание – оно мне больше ничего не даст. Я здесь всего лишь играю роль следователя и не выношу приговоров. Моя задача была выяснить обстоятельства дела и доказать, кто виновен в пропаже сигар. Состоится ли на заключительном заседании признание или нет, меня это не касается.
– Хорошо, тогда продолжим!
– Мне пришлось строить догадки дальше. Высокий молодой человек с красивой бородой и хорошими зубами курил сигару здесь, в вашем присутствии. Он составлял вам компанию, болтал с вами, как это делаю сейчас и я. Никакого греха в этом нет и не может быть.
– Слава богу, что вы хотя бы не подозреваете меня в чем-то предосудительном, Дагоберт!
– Мы знаем друг друга достаточно долго, и я уверен, что вы – не только очень красивая, но и весьма умная женщина. Вы, в свою очередь, знаете, насколько к вам благосклонна судьба, и понимаете, что именно в этой жизни вам стоит беречь пуще зеницы ока, не совершая обычных женских глупостей.
– Благодарю за доверие!
– Мое доверие к вам столь же непоколебимо, как мое уважение и восхищение. Но это не все. У меня всегда открыты глаза и уши, так что, будь в ваших отношениях с моим другом Грумбахом что-то не так, я бы это непременно заметил сам, или какие-то слухи дошли бы до меня и были бы мною проверены. Однако это не так. Соответственно, я делаю вывод, что вы принимали здесь гостя, который не мог привлечь внимания общества. Почему он не привлекал внимания? Потому что вы принимали его часто. Это должен был быть совершенно безобидный визит. И только один момент мог бы вызвать подозрения. Из оброненных вашим мужем слов я смог понять, что сигары обычно исчезали во вторник вечером, то есть в то время, когда он был в клубе. Да вот еще, чего я не знал, но что вы сообщили мне, – что во вторник ваш слуга обычно ходит в театр.
– Надеюсь, вы не сделаете из этого обстоятельства ложных выводов?!
– Я об этом даже не думаю! Факт в том, что молодой человек довольно часто приходит в дом, но именно во вторник он задерживается здесь подольше и развлекает хозяйку.
– Это верно, но могу заверить, что наше общение совершенно безобидно.
– В этом я никогда не сомневался, тем более что молодой человек… Как бы это сказать? Ниже вас по положению.
– Ну а это как вы выяснили, Дагоберт?
– Этот вывод напрашивается сам собой, сударыня. Мой друг Грумбах недосчитался не одной или двух сигар, а сразу шести или семи. Однако шесть или семь крепких сигар не выкуришь за час болтовни с хозяйкой – выкуривают одну, максимум две. Значит, происходило следующее: хозяйка поощряла молодого человека взять несколько сигар на прощание.
– Это тоже верно. Но из этого еще не следует, что я, как вы изволили выразиться, общаюсь с кем-то ниже себя.
– Прошу прощения, сударыня. Гостю, равному по положению, хозяйка, возможно, предложит взять с собой сигару – одну! Конечно, не делая на этом особого акцента. Дать или взять пригоршню – это уже указывает на определенную социальную дистанцию.
– Вы настоящий сыщик, Дагоберт!
– На дистанцию, и при этом все же на определенную симпатию.
– Это действительно очень милый, любезный молодой человек. Вы еще что-нибудь выяснили?
– О, еще целую кучу всего! Я задал себе вопрос: кем может быть этот молодой человек, который так часто, возможно ежедневно, заходит в ваш дом, не привлекая внимания? Ответ несложен. Это мог быть только служащий из конторы вашего мужа, вероятно, тот, кто каждый вечер приносит шефу ключи от кассы или дневной отчет.
– Он действительно приносит ежедневный отчет нам домой после закрытия конторы. Мой муж так распорядился.
– И поступил очень правильно. Это, кстати, я теперь тоже знаю, ведь я между делом побывал у вашего управляющего.
– Ну и дела вы творите, когда идете по следу!
– Либо не начинаешь, сударыня, либо идешь до конца, иначе все вообще не имеет смысла.
– И что же вы делали у управляющего?
– Ничего особенного и ничего сверх того, что было нужно.
– Расскажите, Дагоберт!
– Я сказал ему, что пришел протежировать одного молодого человека, только пусть он не выдает меня шефу. Управляющий улыбнулся: он прекрасно знал, что если я что-то захочу от Грумбаха, то это уже заранее можно считать им одобренным. Но я дал понять, что мне было бы приятнее не просить своего друга об этом напрямую. Управляющий понял или сделал вид, что понял, и согласился оказать помощь.
«О ком идет речь?» – спросил он.
«У вас в конторе есть молодой человек, – ответил я, – ну как же его зовут? У меня ужасная память на имена! Впрочем, это неважно, я вспомню. Итак, это очень высокий молодой человек с приятными манерами (иначе он бы вам не понравился, милостивая госпожа), с красивой черной бородой и хорошими зубами. Вечером он обычно приносит шефу…»
«А, это наш секретарь Зоммер!» – прервал меня управляющий.
«Зоммер, конечно, Зоммер! Как я мог забыть это имя! Видите, дорогой друг, Зоммер – очень способный человек, но в канцелярии он явно не на своем месте. Ему не хватает точности и аккуратности в работе. Зато он мог бы добиться большого успеха в той сфере деятельности, где требуется общение с клиентами. Я знаю, что вы уже давно ищете подходящую кандидатуру для руководства филиалом в Граце. Не подошел бы для этого Зоммер?»
Управляющий хлопнул себя по лбу.
«Черт возьми, это идея! Мы тут глаза себе проглядели в поисках кандидата, а нужный человек все это время был рядом! Конечно, Зоммер просто создан для этого! Вы сейчас не протежируете ему, а оказываете нам услугу своим советом. Решено, он едет в Грац!»
– Вот так, сударыня, мне посчастливилось сыграть роль Провидения.
– Но, Дагоберт, как вы могли рискнуть утверждать, что молодой человек не годится для канцелярии?
– Тут не было никакого риска. Я полагался на свое знание психологии. Настоящий канцелярский работник всегда более или менее – до определенной степени – педант. Он становится таким из-за своей работы, которая постоянно требует скрупулезной точности. Наш друг – не педант ни в коей мере. Настоящий канцелярский работник не откусывает кончики сигар зубами, а аккуратно срезает их перочинным ножом или специальным приспособлением, которое он, конечно, носит с собой, если курит сигары. И еще кое-что настоящий канцелярский работник не делает. Он не кладет окурки на мраморные камины. Он, напротив, аккуратно старается донести их до пепельницы, всегда следя, чтобы пепел не рассыпался. Наш беспечный молодой друг, который не слишком заботится об окурке, вероятно, не слишком прилежен и в канцелярской работе. Это не в его характере!
– И из этого вы сразу заключили, что он подходит для общения с клиентами?
– Не только из этого, но и из того предпочтения, которое вы ему оказывали, сударыня. Он, должно быть, прекрасный собеседник, и, вероятно, у него хорошее чувство юмора. Все это ценные качества, когда нужно общаться с клиентами лично.
– Дагоберт, вы должны мне объяснить еще одно. Вы постарались устроить так, чтобы молодой человек уехал, потому что беспокоились о моей добродетели?
– Ну что вы, госпожа Виолет! Вы же знаете, какое доверие я к вам испытываю! Но поскольку я знал, что пропавшие сигары прошли через ваши руки и вы скрыли это от супруга, молодой человек должен был исчезнуть.
– Скрыла… Вот в чем моя оплошность. Я не сообщила мужу сразу, не подумала об этом. А когда он раздул из этого целую историю, рассказать было бы уже как-то… неловко.
– Именно так я это и понял, сударыня… Кстати, кажется, мой экипаж уже подъехал. Если господин Зоммер сегодня еще придет попрощаться с вами, предложите ему сигару другого сорта, и тогда это дело будет окончательно улажено.
Шулер в клубе
Можно сказать, что Андреас Грумбах всегда вел несколько замкнутый образ жизни. Его брак с актрисой, госпожой Мурланк, вопреки изначальным опасениям друзей, отговаривавших его от этого союза, оказался на удивление безоблачным и счастливым. Белокурая Виолет вела хозяйство умело и безупречно аккуратно, так что Грумбах чувствовал себя дома настолько уютно, что даже не помышлял о каких-либо светских развлечениях, хотя, возможно, Виолет не имела бы ничего против них. Но она была слишком умна, чтобы настаивать на переменах, когда все и так складывается к общему удовлетворению.
Днем у Грумбаха хватало работы, а вот вечера он предпочитал проводить дома, в обстановке, обустроенной Виолет крайне тщательно, со свойственным ей вкусом и с учетом всех пожеланий мужа. Лишь раз в неделю, считая это своим долгом, Андреас посещал клуб, еще один вечер его видели в оперной ложе, что тоже рассматривалось им как выполнение долга, только теперь уже перед Виолет, а в остальное же время супруги предпочитали оставаться дома, считая это наилучшим времяпровождением.
Гости у них бывали редко. Но это только если не говорить о Дагоберте Тростлере – завзятом бонвиване, который, имея постоянный доход в виде ренты, наслаждался размеренной жизнью, предаваясь исключительно приятным для него увлечениям. Этот господин мог посещать особняк Грумбахов без всяких церемоний – супруги всегда с радостью встречали его. Живой нрав Дагоберта часто становился поводом для подтрунивания, к чему тот относился с философским спокойствием.
Для Грумбахов он со временем стал практически членом семьи, проявив себя как верный и заботливый друг, на которого можно положиться в любых обстоятельствах. Кроме того, он был для них связью с внешним миром, принося в дом свежие новости и заботясь, чтобы супруги оставались в курсе событий в мире искусства. Помимо этого, он знал бесконечное число авантюрных и детективных историй, которые позволяли друзьям отлично проводить время за их обсуждением.
Однако однажды эта идиллия была внезапно нарушена, и Грумбахи оказались втянутыми в водоворот светской жизни столицы империи вопреки желанию главы семейства и при молчаливом одобрении Виолет, которая посчитала, что теперь она наконец-то начнет играть роль, подобающую ей по праву. Произошло это вот как.
Барон Фридрих фон Айхштедт, глава знаменитой фирмы «Айхштедт и Рауш», являлся основателем Клуба промышленников, а также его ежегодно переизбираемым президентом на протяжении десяти лет. Эту круглую дату в клубе и решили отметить с соответствующей такому поводу пышностью. В частности, устроен был незабываемый банкет для всех членов клуба – разумеется, с дамами. Надо ли говорить, что наряд Виолет, выбранный ею для этого вечера, вызвал всеобщее восхищение? Главным подарком для бессменного президента клуба стал его портрет кисти Леопольда Горовица[1], написанный специально для зала заседаний. Сюрприза не испортило даже то, что сам фон Айхштедт перед этим был вынужден длительное время позировать художнику. Во время застолья произносились пышные речи, и все шло просто прекрасно. Лишь один факт омрачил всеобщее ликование: в ответной речи президент заявил, что больше не желает оставаться на своем посту. Он, по его словам, достаточно потрудился и теперь категорически отказывался продолжать свою деятельность. Десять лет он работал на общее благо, пускай же теперь кто-то другой займет его место.
Никакие уговоры не помогли, и на следующем собрании члены клуба единогласно избрали нового президента – им оказался Андреас Грумбах. Для него это стало полной неожиданностью, с одной стороны, приятной, а с другой – угрожающей нарушить привычный уклад его жизни. Но отказаться было совершенно невозможно. То, что выбор пал на него, являлось честью, равносильной получению почетнейшей награды. Самый статусный клуб города, клуб миллионеров, как его называли в народе! Человек, избранный руководить им, фактически становился во главе всей промышленной элиты. Чтобы удостоиться такой чести, следовало, образно говоря, быть выходцем «из непростой семьи»: обладать безупречной личной и деловой репутацией, пользоваться неограниченным доверием и являться обладателем весьма солидного состояния. Для коммерсанта такое назначение было равнозначно обладанию высоким дворянским титулом. Сомнения Андреаса быстро развеялись: мало того что дома его взялась увещевать Виолет, да еще к уговорам присоединился и подученный ею Дагоберт, постаравшийся донести до друга всю значимость его нового поста. Нет-нет, от подобного предложения не отказываются!
Однако почетная должность налагала еще и определенные обязанности, связанные с материальной ответственностью. Дело в том, что в Вене все клубы от веку находились в тяжелом финансовом положении. Если, к примеру, Лондон пребывал оплотом клубных традиций и заведениям этого типа не составлял конкуренцию решительно никто, то процветающие в Вене кофейни, с их комфортом и удобствами, предлагали такой уровень уюта и сервиса, что соревноваться с ними было практически невозможно. Как следствие, венские клубы, стремясь сохранить бо́льшую привлекательность для своих членов, оказались вынуждены тратить значительные средства и в результате едва сводили концы с концами, работая практически себе в убыток. Несмотря на это, владельцы крупных промышленных предприятий возжелали иметь свой собственный клуб, причем такой, чтобы его посетителям даже в голову не могли прийти сомнения в его основательности и стабильности. Но поскольку даже промышленники всего лишь люди, а не волшебники, то в вопросах репутации заведения они решили положиться на президента – что он сумеет позаботиться о том, чтобы истинное финансовое положение клуба оставалось тайной.
Надо признать, что членские взносы были весьма внушительными: двести гульденов в год. Плюс к этому клуб получал доходы от карточных игр, которые составляли еще около двадцати тысяч гульденов ежегодно. Но и расходов также хватало: десять тысяч уходило на аренду, десять – на оплату работы персонала, десять – на отопление, освещение, свежие газеты и прочие нужды, десять – на кухню и винный погреб (ведь все должно быть первоклассным, но при этом не чрезмерно дорогим, чтобы привлекать и удерживать членов клуба). Имелся и еще целый ряд иных расходов. Казалось бы, все тратилось на мелочи, но набегало прилично.
Теперь все эти заботы легли на плечи Андреаса Грумбаха. К тому же новый статус требовал от него представительских функций, которыми он до этого успешно манкировал. Раньше Грумбах дистанцировался от всего, что могло нарушить его покой, а теперь могучий поток почетных обязанностей подхватил его и увлек за собой. Организовывал ли министр иностранных дел императорского двора светский раут, устраивал ли премьер-министр вечерний прием, устанавливали ли памятник или хоронили генерала, открывали ли новую школу или организовывали выставку – президент Клуба промышленников обязательно бывал приглашен на все эти мероприятия. А факт его присутствия потом торжественно заносился в протокол заседаний правления. А еще и частные визиты, которые тоже нельзя игнорировать! Короче, жизнь Грумбаха стала донельзя насыщенной, чему госпожа Виолет была несказанно рада.
Главным виновником того, что обстоятельства сложились настоящим образом, был, по сути, барон Айхштедт. Во-первых, потому что сложил с себя руководящие полномочия, а во-вторых, потому что очень симпатизировал Виолет (исключительно в рамках приличий). Она стала для него воплощением той самой прекрасной дамы, о которой он давно мечтал и которую долго искал. Его собственная жена умерла двенадцать лет назад, и с тех пор светская жизнь в его доме замерла. Барон полностью посвятил себя клубу, заменившему ему семью. Но теперь в нем проснулось что-то похожее на совесть: он понял, что подобное положение вещей не может продолжаться дальше. Ведь после смерти жены у него остался единственный ребенок – маленькая дочь Гретль. Теперь она превратилась в восемнадцатилетнюю красавицу, и следовало подумать о ее будущем. Пришло время принимать гостей и совершать ответные визиты, чтобы представить юную барышню обществу. Для этого требовалась добронравная спутница, достаточно любезная, чтобы в торжественных случаях принимать гостей вместе с ним, а вне дома сопровождать его дочь с должным изяществом и достоинством. Лучшей кандидатуры, чем Виолет, он не нашел бы во всей округе. В ее лице он нашел светскую даму, умеющую подобрать подходящие случаю туалеты, держащую себя безукоризненно, при этом никогда не кажущуюся чопорной или скучной – всегда в хорошем настроении и оживленную. Гретль могла у нее кое-чему поучиться. То, что в прошлом Виолет была актрисой, нисколько не умаляло ее достоинств. Если поначалу кое у кого и были сомнения, то общественное положение ее супруга быстро эти сомнения рассеяло.
Дагоберт Тростлер тоже окунулся в светскую жизнь. Грумбах ни за что не отпустил бы его, да и Виолет настолько привыкла к другу семьи, что неминуемо заскучала бы. Поэтому, когда Грумбах стал президентом, Дагоберт не только вступил в клуб, но и позволил по настоянию его президента кооптировать себя в правление. О его дружбе с Грумбахом было известно всем, и с этим считались. Все понимали, что угождают самому президенту, приглашая повсюду его друга.
Как после каждого крупного военного маневра следует разбор ошибок, так и после каждого светского мероприятия, как бы поздно оно ни закончилось, в доме Грумбахов начиналось критическое осмысление прошедшего события. Дагоберта всегда обязательно ожидали «на черный кофе и сигару». Так уж было заведено Виолет. Ведь нельзя же вот так сразу взять и лечь спать. Сначала надо немного поболтать, посплетничать, обсудить разных людей – все это чудесно успокаивает нервы. Вот и в этот поздний час трое друзей собрались вместе, чтобы поделиться впечатлениями о только что закончившемся приеме у Айхштедтов.
– Все же было очень мило, – заметила Виолет, которая, конечно, была стороной заинтересованной.
– Безупречно, – подтвердил Дагоберт, потягивая кофе. – Вы, госпожа Виолет, были просто восхитительны в роли хозяйки.
– Боже мой, это так трудно, когда столько гостей!
– Да, пожалуй, в этот раз народу было многовато.
– Вам, Дагоберт, нечего на это жаловаться. Вы же вечно занимаетесь своими наблюдениями. Чем больше людей, тем лучше для вас.
– Это не так, госпожа Виолет. Наблюдать удобнее, когда толпа приглашенных не так велика.
– Значит, сегодня вы остались без добычи?
– О нет, кое-что есть! Интересно, любит ли она его тоже?
– У вас, Дагоберт, странная манера поражать людей неожиданными заявлениями. Кто кого должен любить? И откуда мне знать ответ на ваш вопрос?
– Не такими уж и неожиданными, милостивая государыня. Мне нравится просто иногда принимать очевидное как данность, не останавливаясь на увиденном подробнее. Я действительно думаю, что если кто и может дать ответ на мой вопрос, так это вы.
– Пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду!
– В передней, когда мы уже собирались уходить, я имел счастье наблюдать прелестную маленькую сценку. Тут и актриса могла бы поучиться.
– Вы меня заинтриговали, Дагоберт.
– Слуги помогали гостям надеть верхнюю одежду. Меня заинтересовал один молодой человек, несомненно, самый красивый среди присутствовавших, – у него такой меланхолично-мечтательный взгляд…
– А, понятно, барон Андре, тот юный атташе.
– При каком посольстве?
– Пока ни при каком. Он дипломат по профессии и ждет, когда его правительство направит в Петербург или Мадрид.
– Хорошо. Так вот, я заметил, что этот молодой человек довольно ловко маневрировал, так что ни один из шести лакеев не смог помочь ему надеть пальто – это сделала единственная присутствовавшая горничная.
– Она вообще-то была там, чтобы помогать дамам…
– Я его вполне понимаю. Вкус у него неплохой; я бы тоже предпочел именно ее помощь. Мне захотелось продолжить наблюдения. И вот вам очень милая сценка. Он сует ей что-то в руку – похоже, чаевые. Видели бы вы лицо этой кошечки! Это было восхитительно! Сначала удивление, затем ледяная холодность, даже возмущение. После она бросает быстрый взгляд на то, что он ей дал, и мгновенно все лицо ее освещается самой ласковой улыбкой. Ее рука еще раз проворно поправляет его пальто, затем следуют еще одна улыбка и почтительный поклон. Мне эта девочка определенно понравилась!
– Что же с того, что она вам понравилась, Дагоберт! И к чему вы мне рассказываете об этих ваших занятных наблюдениях в передней?
Виолет произнесла это не слишком любезным тоном. Дагоберт должен был бы знать, что у красивой женщины (да, пожалуй, у любой) редко вызывает восторг, когда мужчина восхищается другой представительницей ее пола. А уж если эта другая – горничная! Нет, разумеется, некоторые серьезные исследователи давно сошлись во мнении, что при определенных обстоятельствах и горничные могут обладать некоторыми эстетическими достоинствами, но на некоторые темы с женщинами лучше не разговаривать.
– Я хочу сказать, – продолжал Дагоберт, – что такая выразительная мимика сорвала бы овацию, обладай ею какая-нибудь актриса. Пока мы ехали к вам, милостивая государыня, я обдумывал ситуацию. Сначала горничная почувствовала в руке мелкую монету – отсюда справедливое возмущение. Брошенный вскользь взгляд убедил ее, что это не мелочь, а полновесный золотой. После чего…
– Позвольте, дорогой Дагоберт, – нетерпеливо перебила его Виолет, – ваши игры ума, связанные с чаевыми, возможно, и интересны, но это не то, что я хотела бы слушать.