Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне

Король Вильгельм был не только спасен от такого предназначения, но и через восемь лет возвысился до положения германского императора. Человеком, по большей части ответственным за эту трансформацию, был, разумеется, гений-невротик с рыжими усами по имени Отто фон Бисмарк. Тейлор писал, что «он был высокообразованным искушенным сыном высокообразованной матери из среднего класса, всю жизнь маскировавшимся под своего тупоголового отца-юнкера». Он был достаточно прозорливым, чтобы признавать неизбежность единства Германии в той или иной форме, и что перед Пруссией стоит вопрос не о том, надо ли это делать, а как это делать. Не желая принимать условия кого-то другого, он произвел серией импровизаций то, что, по сути, было захватом Германии Пруссией. В войне 1866 года, с помощью стратегических талантов Мольтке и перестроенной прусской армии, он преодолел сопротивление Австрии объединению Германии при лидерстве Пруссии, а в войне 1870 года – сопротивление Франции. Он приложил усилия, чтобы эти войны остались местными, и не позволил им перерасти в европейский конфликт. Но в дополнение он поставил Пруссию в положение, когда она больше не могла отказываться стать лидером Германии и в котором ни другие принцы, ни либералы не могли отказаться принять прусское господство. Исключение австрийских немцев из объединенного германского государства в любом случае увеличило шансы этого государства на доминирование в нем протестантского севера, а не католического юга, что помогло успокоить прусские страхи. Наконец, в 1866 году была написана конституция Северогерманской конфедерации, которая после адаптации в 1871 году стала конституцией Германской империи. Бисмарк сотворил компромисс, который дал всем группам большую часть того, что они желали и считали для себя приемлемым. Тем не менее довольно трудно рассматривать этот эпохальный результат, не думая о воле случая и прихоти судьбы. Когда рождается гений, он почему-то, как правило, действует на стороне консерваторов. Если бы у либералов в 1848 году были Бисмарк или Ленин, мир мог бы стать совершенно другим. Но неужели отсутствие подобного человека объясняется только случайностью наследственности? Или в культурном климате Германии было что-то, делавшее невозможным для реалиста стать либералом?

Самой очевидной из перемен 1871 года было провозглашение короля Пруссии германским императором. Но это продвижение сделало его только старше, но не главнее, чем другие германские принцы. «Император – не мой монарх, – говорил вюртембергский политик. – Он всего лишь командир моей федерации. Мой монарх в Штутгарте». Многие действительно считали, причем не без некоторых законных оснований, что принцы подчинены скорее империи, чем императору, и в первую очередь федеральному совету – бундесрату. В этот орган, который заседал при закрытых дверях, каждое правительство отправляло делегацию, пропорционально своей важности. Хотя все голоса каждой делегации учитывались, они голосовали блоком (как в коллегии выборщиков на выборах президента США). Из 58 членов было 18 выходцев из Пруссии, шесть из Баварии и по четыре из Саксонии и Вюртемберга. Поскольку ни одно предложение по изменению конституции не могло пройти, если против было подано четырнадцать голосов, такая система давала или Пруссии, или южногерманским государствам, действовавшим вместе, гарантию против реформ, которые они не одобряли. Требовалось согласие бундесрата до того, как законодательный акт передавался в рейхстаг, и с ним велись консультации по всем важным вопросам внешней политики, включая объявление войны.

Существовало намерение сделать бундесрат правящим органом империи. Если так, оно осталось неосуществленным, и совет быстро утратил влияние. В 1914 году его поставили в известность уже после объявления войны. Власть все больше переходила в руки его председателя, имперского канцлера, который одновременно являлся министром-президентом Пруссии, главой прусской делегации. Там не было имперского кабинета министров, как его понимали в Британии. Государственные секретари иностранных дел, внутренних дел, финансов, правосудия, почты (а позднее военно-морского флота) считались чиновниками, подчиненными канцлеру. Не было федерального военного министра. Прусский военный министр выступал как председатель комитета по вооруженным силам бундесрата и в федеральном парламенте выступал от его имени. Все потому, что прусская армия оставалась напрямую подчиненной королю, хотя в ней были и войска из некоторых других регионов. Армии Баварии, Саксонии и Вюртемберга сохранили разные степени независимости, хотя император мог перевести офицера из любой из них в прусскую армию, независимо от желания этого самого офицера. Прусская палата лордов и парламент – ландтаг – оставались неизменными. Голоса на выборах в ландтаг зависели от богатства голосующего, что обеспечивало большинство имущим классам. Прусские министры иногда совмещали свою работу с обязанностями соответствующего имперского госсекретаря (канцлер всегда был министром иностранных дел Пруссии, и внешняя политика Пруссии ограничивалась ее отношениями с другими государствами империи).

К этой сложной и консервативной структуре, однако, Бисмарк, позаимствовав конституционные идеи 1848 года, добавил нижнюю палату – рейхстаг, избираемую всеобщим прямым голосованием. Ничего подобного в 1870 году в других европейских государствах не было. Такой радикализм встревожил консерваторов, так же как неуспех в установлении различий между государствами при организации членства. Рейхстаг, однако, вполне оправдал описание, данное ему социалистом Вильгельмом Либкнехтом, который назвал его «фиговым листком абсолютизма». Помимо того факта, что на протяжении практически всего своего существования он обеспечивал большинство, готовое голосовать за существующий режим, его власть имела три роковых изъяна. Он не мог инициировать разработку закона, он не назначал канцлера и на раннем этапе был вынужден сократить свои полномочия касательно финансирования обороны. Рейхстаг отражал общественное мнение и мог заблокировать правительственные предложения, включая налогообложение, не допустив принятия соответствующего закона. Но он не мог навязать собственные желания. Партии могли сколько угодно критиковать, но у них не было шанса осуществить свои политические линии. Депутаты никогда не становились министрами, и вообще членство в рейхстаге по закону было несовместимо с занятием должности. Поэтому амбициозные и талантливые люди не стремились на выборы. Рейхстаг собирал император. Он должен был собираться каждый год и переизбираться каждый третий год. Император мог в любое время распустить его при согласии бундесрата. Судя по всему, конституция, по крайней мере частично, была создана по образу и подобию Голландской республики. Бисмарк всю жизнь дружил с американцем Джоном Мотли, который писал ее историю.

Таким образом, Бисмарку удалось добиться невозможного и создать конституцию, которая была, по крайней мере внешне, одновременно либеральной и диктаторской, германской и прусской, федеральной и централизованной. Но даже гений Бисмарка не мог удалить конфликтующие силы, блокирующие прогресс. Его функция была скорее дипломатическая – найти решение, при котором они были бы вынуждены работать вместе. Только Бисмарк искал не временный компромисс. Ему надо было дать каждой заинтересованной стороне уверенность, что ситуация не трансформируется ей в ущерб. Как и во всех федерациях, его институты имели тенденцию к заморозке баланса сил на конкретный момент. Но только в политических силах участвуют люди, которые не допускают заморозки надолго. Проблема на будущее заключалась в том, насколько новые меры допускали адаптацию к росту, который был неизбежен, особенно в стране, включившейся в травматический процесс экономического подъема. Тем временем имели место определенные аспекты, обещавшие неприятности.

Согласно конституции, император назначал имперских чиновников, включая канцлера. Таким образом, занятие ими должности зависело не от доверия большинства в рейхстаге, а от воли – можно даже сказать, каприза – императора. «Не забывайте, – писал проницательный фон Бюлов, – что Бисмарк – это роза, у которой император стебель». Или, как сам Бисмарк однажды сказал в рейхстаге, роль министра – только исполнять, формулировать, а королевская воля остается решающей. Правда, другой параграф конституции требовал, чтобы канцлер визировал и принимал на себя ответственность за все королевские указы и декреты, которые считались недействительными без такого подтверждения. Однако, говоря словами Бисмарка, «если у императора есть канцлер, который не может принять на себя ответственность за тот или иной акт императорской политики, он может его уволить в любой момент. Император намного свободнее, чем канцлер, который не может сделать ни одного шага без императорской санкции». Довольно редко случался недостаток кандидатов, желающих занять место канцлера, особенно если это был вопрос несогласия с рейхстагом. На практике главное ограничение императорской свободы заключалось в том, что скажет общество, если канцлер будет меняться слишком часто. В теории, конечно, рейхстаг мог заставить императора, отказавшись голосовать за меры того или иного канцлера, который не является их номинантом. Но прусский парламент не остался в выигрыше, когда попытался в 1863 году, опасаясь увеличения налогов, бойкотировать проект военной реформы, которую он не одобрял. Большинство депутатов, так или иначе, отрицательно реагировали на идею навязать императору канцлера по своему выбору. В этом отношении германская политика была ближе к политике Британии 1760-х, а не 1870-х годов. Обязанностью каждого лояльного подданного считалось уважительно прислушаться, если и не отдать свой голос, к человеку, которого император выбрал канцлером. Решение, кто будет управлять страной, не является частью бизнеса политиков.

Зависимость от императора далеко не единственная проблема, с которой сталкивался человек, совмещавший должности канцлера Германии и прусского министра-президента. Ему приходилось работать одновременно с двумя парламентскими органами, имперским рейхстагом и прусским ландтагом, причем каждый из них выбирался на разной основе. Как он мог это сделать, если политические трудности все больше не совпадали? Более того, хотя большая часть обязанностей канцлера относилась к внешней политике (определенной по очевидным причинам в конституции как дело федерального уровня), он не имел права контролировать вооруженные силы, подчинявшиеся непосредственно императору. В приказах, касающихся армии и флота, не должно было быть визы канцлера. В 1859 году прусский король (впоследствии ставший первым императором) сказал: «В такой монархии, как наша, военная точка зрения не должна подчиняться финансовой и экономической, поскольку от этого зависит европейское положение государства». Фон Роон утверждал, что сердце прусского солдата не вынесет мысли, что воля его короля и господина может починиться другому. Во время войн 1866 и 1870 годов Бисмарк, несмотря на его готовность надеть форму кирасира, испытал большие трудности в получении доступа к военным планам и обеспечении их соответствия дипломатической ситуации. Тем не менее он поддерживал отстранение канцлера от контроля над армией и флотом, поскольку это может привести к вмешательству рейхстага в дела стратегии, что, по его мнению, было чрезвычайно опасно для национальной безопасности. И если канцлер не имеет необходимых полномочий для координации военной и политической линий, возможность их согласования есть только у императора.

Кроме того, если говорить об иностранных делах, представлялось маловероятным, что французы когда-нибудь забудут или простят поражение 1870 года и утрату Эльзаса и Лотарингии. По словам Гамбетты, даже если они никогда не говорили об этом, то всегда думали. Социалистические лидеры Либкнехт и Бебель и Карл Маркс в Лондоне считали аннексию серьезной ошибкой. Бисмарк не хотел брать франкоговорящую часть Лотарингии, но военные вынудили его смириться. Позже он утверждал, что постоянно пытался заставить французов простить Седан, как после 1815 года они простили Ватерлоо. Но та самая война, которая казалась ему приемлемым, если не желательным решением целого комплекса трудностей, как выяснилось после ее завершения, создала другой ряд трудностей, ничуть не менее серьезных. С 1870 года и далее Германии приходилось держать Францию в изоляции и потому поддерживать хорошие отношения со всеми остальными странами. Альтернативой был риск войны на два фронта. Успех этой политики был напрямую связан с взаимоотношениями между оставшимися державами. Если две из них ссорились и каждая требовала поддержки Германии, та, что считала себя лишенной такой поддержки, немедленно становилась потенциальной союзницей Франции. Ситуация еще более усложнилась не самым очевидным результатом 1870 года. Объединение германских народов в единое государство имело одну зияющую брешь: оппозиция Пруссии и Габсбургов процессу сделала невозможной включение германцев, живших в Австро-Венгрии. Но пример Германии неизбежно придал импульс подъему национальных чувств в Восточной Европе. Габсбурги не сумели вызвать у своих подданных верность Австрии, так же как стереть из их памяти верность прежним хозяевам. Речь идет не только о германцах, но также о мадьярах, чехах, поляках, сербах и т. д. Любое принявшее широкие масштабы требование самоуправления на национальной основе в перспективе являлось несовместным с эффективным функционированием и даже угрожало самому существованию Австро-Венгерского государства. В 1867 году мадьяры установили самоуправление в Венгрии; перспективы австрийских германцев поддерживать превосходство над славянами представлялись сомнительными. Слабость Габсбургов и жажда французами реванша в перспективе оказались роковыми для международных аспектов урегулирования Бисмарка.

Однако лишь немногие немцы считали внешнюю угрозу главной опасностью, угрожавшей новой империи. Это явствует из факта, что, хотя большинство немцев было собрано вместе, они были еще далеки от того, чтобы стать единым обществом. Империя была обязана своим существованием Пруссии и прусской армии, а не давлению общественного мнения. В прошлом центробежные силы часто оказывались слишком мощными. Возможно ли сдержать их теперь? Станут ли пруссаки и южные германцы работать вместе? И еще: можно ли обеспечить лояльность рабочих, установив в обществе закон и порядок? Судя по марксистскому евангелию пролетарской революции, это представлялось невероятным. В действительности же опасность такого развития событий была сильно преувеличена. Да и слова народных лидеров являлись более жесткими, чем их поведение. Бебель в 1871 году назвал коммуну слабой прелюдией к тому, что может произойти в Германии. Правящие и имущие классы были сильно напуганы, особенно когда индустриализация начала ускоряться, привлекая население в города и увеличивая численность рабочих. Ситуация требовала гибких институтов и возможности роста. Однако обстоятельства, в которых оказалась империя, привели к получению элитой права вето на официальные перемены. Нужен был лидер, который смог бы привлечь на свою сторону широкие массы, предложив идеи, которые завоевали бы их воображение. «Для охоты на демонов требуется пророк», – сказал Луи Филипп Франсуа Гизо. Только Бисмарк не был пророк. Он был гений манипуляции, обладавший непревзойденной способностью оценивать возможности. На его откровенное презрение к общественному мнению указывают привычные подкупы прессы, для чего деньги, конфискованные в Ганновере в 1866 году, оказались в высшей степени полезными. Сказать по правде, он не интересовался трудами мыслителей, предпочитая читать сентиментальные французские и немецкие романы. Бэджет в 1875 году сказал, что Бисмарк не обладал способностью оценивать моральное влияние – только материальные силы. Крылатые фразы, которыми он запомнился, являлись скорее апофегмами, чем продуктивными идеями. Они характеризовали в основном настоящее, а не будущее. Возможно, этим и объясняется тот факт, что за двадцать лет правления после 1870 года он мало что сделал для решения внутренних проблем Германии.

Непосредственно перед началом Франко-прусской войны Ватиканский совет обнародовал доктрину о папской непогрешимости. В буквальном понимании она давала папе власть вмешиваться во внутренние дела Германии. Попытки опубликовать ее на юге Германии привели к длительному противоречию относительно общих взаимоотношений между государством и церковью, в ходе которых были изданы законы, давшие имперскому и прусскому правительствам широкие полномочия в отношении образования. Также были введены гражданские браки и запрещены иезуиты. Бисмарк видел в католиках, представленных в рейхстаге партией центристов, союзников тех европейских элементов, к которым он относился с самым большим подозрением – южногерманских противников прусского лидерства, австрийских церковников, отвергавших Германскую империю, из которой Австрия была исключена, французских правых, жаждавших реванша за Седан, поляков, угрожавших безопасности Пруссии с востока. Католики и папское вмешательство вредили единству Германии в прошлом. Неужели процесс повторится? Кампания за культурную свободу (Kulturkampf) – такое название получило антикатолическое движение – таким образом, стала логическим продолжением кампании за либеральную и объединенную Германию. Однако многие убежденные протестанты в Пруссии также были консерваторами, и для них либеральная направленность Kulturkampf значила больше, чем антикатолическая. Их подозрения, которые разделял сам император, вместе с пассивным сопротивлением католиков сделали всю кампанию провальной.

В конце 70-х годов Бисмарк подвергся давлению консерваторов с другой стороны. Много лет основное количество зерна, выращенного в крупных поместьях к востоку от Эльбы, отправлялось за границу, в первую очередь в Британию. Но улучшение коммуникаций, большие инвестиции за пределами Европы, появление пароходов из железа и открытие в 1869 году Суэцкого канала привели на европейские рынки зерно, как с других континентов, так и из России, по более низкой цене, чем прусское. Вместе с тем в Германии теперь начался рост населения, сопровождавший первую волну индустриализации. Следовательно, внутренний рынок мог поглотить все производимое в Германии зерно, и еще нужны были запасы. Конституция давала имперскому правительству право повышать доходы только косвенным налогообложением. Бисмарк хотел больше средств на военные и другие нужды, так что установление фискальных тарифов его устраивало. Тяжелая промышленность тоже ожидала защиты тарифами. Сразу после 1870 года по Европе прокатилась мощная волна инвестиций в производственное оборудование, которая оказалась даже слишком сильной. Производственные мощности создавались в масштабах, временно превысивших спрос, и это (основная причина большинства депрессий девятнадцатого века) привело к простоям и снижению цен. Еще бы несколько лет накопления капитала и роста населения, и спрос опять сравнялся бы с предложением. Однако такой анализ ситуации был за пределами возможностей современных промышленников. Слабость экономики добавила весомости утверждению, что страна, начавшая индустриализацию позже других, не может надеяться производить на конкурентоспособных условиях, даже на внутреннем рынке, пока не будет получено достаточно капитала, чтобы цены упали. Тем не менее свободная торговля оставалась частью либерального кредо, и с 1870 года Бисмарк стал полагаться на либералов для обеспечения большинства в рейхстаге. Переход к протекционизму означал бы революцию.

В мае 1878 года молодой рабочий попытался убить императора. Бисмарк, отказавшийся обсуждать возможность превентивной войны против Франции, не имел подобных предубеждений во внутренних делах. Он внес в рейхстаг законопроект, наложивший строгие ограничения на социал-демократов и партии левого крыла. Он был отклонен, и сразу последовало второе покушение на жизнь императора. Бисмарк отреагировал внесением закона против социалистов и нового тарифа. Голосование показало существенный уклон вправо, и законы были приняты без особых трудностей. Насколько помогли новые тарифы немецкой промышленности – вопрос сложный. Она определенно процветала в следующие несколько лет, но обстоятельства были таковы, что она процветала бы в любом случае. Новые тарифы, пожалуй, облегчили ценообразование и развитие картелей, поделивших рынки. Однако главный эффект был заметен в сельском хозяйстве. Землевладельцы, особенно к востоку от Эльбы, добавили к трехклассной франшизе еще одну дамбу, чтобы защититься от естественного хода событий. Не только немецкий рабочий был вынужден платить за еду больше, чем необходимо, но и заморские страны, производившие продовольствие, зарабатывали меньше, чем могли бы, и потому меньше тратили на продукцию германской промышленности. Переселение в города сократилось, и больше людей остались работать на земле, где прусский закон 1851 года запрещал им собираться вместе и бастовать. На самом деле лучшим способом выжить для сельскохозяйственного рабочего было прослужить двенадцать лет в армии, а затем искать должность мелкого чиновника. Поскольку большинство офицеров шли в армию из класса землевладельцев и необходимый уровень жизни обеспечивали им их крестьяне, так же как и жалованье, военные Германии всегда подсознательно ассоциировались с фигурой земледельца.

Конец 1870-х годов также был поворотным моментом во внешней политике Германии. Основная цель Бисмарка – сохранение изоляции Франции. Одновременно он желал избежать трений между другими европейскими державами, особенно между Россией и Австрией. Он опасался, что соперничество приведет к тому, что одна из сторон обратится за помощью к французам. Когда происходили события, которые могли вызвать столкновение, как это было на Балканах после 1875 года, он делал все возможное, чтобы приглушить конфликт и найти урегулирование, одновременно стараясь держаться в стороне. Он позволил в 1878 году созвать Берлинский конгресс, на котором назвал себя честным брокером. Некоторые немцы, включая императора Вильгельма и его внука, кайзера, считали конгресс дорогостоящей ошибкой и были уверены, что Бисмарк не должен был вмешиваться. Существовало опасение, что Россия и Австрия могли вступить в войну, и тогда Германии придется или вмешаться, или смириться с разгромом Австрии. Но русским не понравился отказ Бисмарка поддержать их против Австрии, и в 1879 году царь потребовал заверений, что на этот раз поддержка будет. Когда к требованию добавилась смутная угроза, Бисмарк всполошился. Андраши, прогерманский мадьяр, почти десять лет бывший министром иностранных дел Австро-Венгрии, намеревался подать в отставку. Перед уходом Бисмарк уговорил его договориться о тайном соглашении, в котором Германия и Австро-Венгрия пообещают друг другу взаимную помощь, если кто-то из них подвергнется нападению русских, и нейтралитет, если будет иметь место нападение другой страны. Старому императору не понравилась идея назвать возможным агрессором страну, вместе с которой он в юности победил Наполеона, и только настойчивость Бисмарка заставила его подписать соглашение.

Были или нет действия Бисмарка слишком поспешными – вопрос, на который никогда не будет дан ответ. В то, что Россия всерьез обдумывала нападение, поверить трудно. Тем не менее, поставив Германию на сторону одного из двух антагонистов, он создал реальную возможность союза России и Франции. С 1879 года и до самой отставки главной целью Бисмарка было предотвращение превращения возможности в реальность. И в этом он преуспел. То, что он решил поддержать Австрию против России, вполне понятно, учитывая извечное тевтонское презрение к славянам, презрение, корни которого уходят вглубь веков. Кроме того, в Австрии слишком много людей говорили по-немецки. При всем этом Бисмарк, устроив этот союз, соединил Германию с державой, для которой любое расширение принципа национальной независимости стало бы роковым. Двадцатью пятью годами раньше он сам говорил, что ему было бы неприятно, если бы «Пруссии пришлось искать защиту от возможного шторма, пришвартовав наш красивый новенький фрегат к старомодному, изъеденному древоточцем австрийскому линейному кораблю». Но это именно то, что он теперь сделал. Всегда существовала опасность, что Россия, перейдя дорогу Австрии на Балканах, натравит ее на Пруссию. Бисмарк говорил, что такая ссора не представляет интереса для Германии – «она не стоит костей померанского гренадера». Но необходимость не допустить разгрома Австрии никуда не денется, независимо от того, какая страна начнет войну. Не допустить возникновения проблемы можно, только тщательно контролируя австрийскую политику. Вечная бдительность германского министерства иностранных дел с тех пор стала главной страховкой для гренадеров.

В 1880 году в политике Германии крайнее правое крыло занимали консерваторы. Это были люди, выступавшие против политики объединения Бисмарка и вхождения Пруссии в империю. После этого они относились к Kulturkampf с большой подозрительностью и были частично ответственны за ее вынужденное прекращение. С собственной точки зрения они были правы: если и были шансы сохранения неизменными древних традиций Пруссии в современном мире, они исчезли после слияния ее с Германией. Генерал Мантейфель, ведущая фигура в этом лагере, был крайне раздражен, услышав, что командир Кёльнского гарнизона установил дружеские отношения с несколькими местными купцами. Он призвал к себе одного из коллег этого офицера, и тот его заверил, что, хотя командир гарнизона общается с гражданскими лицами, это не делает его нелояльным. «Очень хорошо, – сказал Мантейфель, – значит, мы можем на него рассчитывать, когда начнется стрельба». Верность старому порядку была ключевым аспектом мышления этих людей, и их поддержка любого конкретного человека или организации зависела от того, насколько, по их мнению, человек или организация способствовали этому. А когда речь шла о короне, их отношение выражалось стишком: