Король-Демон

– Но... там, наверное, нас ждут вражеские солдаты.

– Ждут ли нас солдаты – это еще бабушка надвое сказала, а вот пожар точно не даст нам пощады! Шевелись, и поживее!

Возница неохотно повиновался, и экипаж тронулся. Я отправил всех своих уланов с императором. Если за городскими воротами стоят майсирцы, опытные солдаты разберутся и без моих приказаний.

Вскочив в седло Каземата, я поскакал к ближайшим казармам гвардии. Мне пришлось проехать мимо особняка, где мы с Алегрией всего три дня назад присутствовали на балу, устроенном Баранской гвардией. Молодые легаты, нисколько не смущаясь отсутствием подходящих партнерш, продемонстрировали нам танцы своей родины, такие искрометные и задорные, что им позавидовали бы полудикие негареты. Сейчас из окон особняка на улицу вырывались языки пламени. Вдруг здание словно взорвалось, выбросив вверх металлическую крышу. Листы раскаленного металла, взлетев в воздух, сверкнули в отблесках вспыхнувшего пламени и, покружившись, рухнули на мостовую в нескольких ярдах от меня. Над пожаром поднялся столб искр и пепла, и Каземат от страха встал на дыбы – но, к счастью, мы уже успели выбраться из опасной зоны.

Отыскав Агина Гуила, я объяснил ему, куда я отправил его шурина, и посоветовал направить ко дворцу азаза несколько полков, чтобы обеспечить безопасность императора. В кои-то веки трибун не колебался, не спрашивал дополнительных указаний. Выбросив из головы и его, и императора, я попытался придумать какой-нибудь способ борьбы с огнем. Увы, я так ничего и не придумал. Никто не знал, где майсирцы держали свои средства тушения пожаров. Я даже сомневался, есть ли у них что-то подобное, ибо, как я вспомнил, Джарра трижды выгорала полностью. Но если бы мы и нашли какие-нибудь приспособления, вряд ли нам удалось бы эффективно их использовать: солдат учат убивать людей и крушить имущество, а не спасать их.

Я приказал военным патрулям бороться с поджигателями любыми доступными средствами. Угрюмым, перепуганным солдатам, видящим, как у них на глазах гибнет последняя надежда на спасение от суровой майсирской зимы, не требовались дополнительные разъяснения. Сначала всех, пойманных с горючими материалами вблизи очагов возгорания, вешали. Однако это отнимало слишком много времени, и вскоре с виновными стали расправляться ударом меча. Но пожар в столице только разрастался, и патрули начали убивать всех мечущихся на объятых пламенем улицах, на ком не было нумантийских мундиров.

Я вспомнил, что у меня на родине в Симабу, когда жгли убранные рисовые поля, для остановки продвижения огня применяли встречные поджоги. Сейчас я попытался применить ту же тактику. Но то ли ветер дул не в ту сторону, то ли заклинания азаза были слишком сильными, но пожары, призванные создать зоны безопасности, лишь усугубляли общую катастрофу.

Наконец на востоке забрезжил рассвет. Весь город был застлан облаками черного дыма, не пропускавшими солнечные лучи. Я выехал на площадь, в центре которой был фонтан. Солдаты, расквартированные в окрестных домах, посчитали его самым безопасным местом и набились в него, словно лягушки в болото. Но огонь подошел слишком близко, и на площади стало так жарко, что все, находящиеся в фонтане, сварились живьем. На улицах валялись обгорелые трупы, обуглившиеся, словно картошка, слишком долго пролежавшая в костре, потерявшие сходство с людьми.

Но мертвые могли считать, что им повезло. Другие, обожженные до неузнаваемости, должны были радоваться, если от шока лишались чувствительности. Но все же повсюду были слышны жуткие крики, вызванные нестерпимыми муками. Я никогда не подозревал, что человек, умирая, может так громко вопить. Серебряный кинжал Йонга в то утро работал не переставая, принося раненым единственное благословение, которое я мог им дать: быстрое возвращение на Колесо.

Один раз я увидел Алегрию – она упросила Балка разрешить ей вернуться в город, где разыскала один из лазаретов и устроилась туда санитаркой.

Джарра продолжала гореть. Единственными зданиями, неподвластными огненной стихии, были каменные храмы, поэтому в них разместились лазареты, казармы, штабы. Я понимал, что благочестивые майсирцы сочтут это кощунством, но выбора у нас не было.

Пожар бушевал трое суток, а затем, словно остальные силы природы возмутились безудержным разгулом Шахрийи, завыли ветры, и небеса разверзлись.

На третий день после начала пожара я встретился с императором. Тенедос бродил по пепелищам, с любопытством посматривая по сторонам. Валясь с ног от усталости, я все же отсалютовал ему. Император небрежно отсалютовал в ответ.

– Дамастес, спасибо за то, что ты, вероятно, спас мне жизнь, – сказал он. – Это все ужасно. Не могу представить себе, чтобы человек... чтобы целый народ... был настолько варварским, что мог спалить собственную столицу. Хотя, не сомневаюсь, вину за это возложат на дикарей-нумантийцев.

– Какая же красота погибла, – тихо продолжал император. — Жаль. Но когда я восстановлю Джарру – если город по-прежнему сохранит это название, – она станет в тысячу раз прекраснее.

Я был потрясен тем, что Тенедос видит в этой катастрофе какие-то светлые стороны. По-видимому, император прочел мои мысли.

– Да, Дамастес, это ужасно. И все же во всем есть свои плюсы.

Плюсы? Мне показалось невероятно циничным отпускать такие мрачные шутки. Но тут мне в голову пришла другая, еще более страшная мысль. А что, если император не шутил, а говорил совершенно серьезно?

Почерневшие руины простирались на многие мили. Во всем городе уцелела лишь горстка зданий. И до сих пор время от времени тут и там не тронутое огнем строение вдруг неожиданно занималось пламенем или взрывалось. Там, где когда-то были улицы, теперь чернели груды дымящихся развалин.

У нас больше не оставалось выбора.

– Я принял решение, – объявил император, – относительно наших дальнейших действий.

Его слова гулким эхом отразились от высоких каменных стен храма. Нас было несколько сотен человек, слушавших Тенедоса, — трибунов, генералов, домициусов.

– Король Байран отказывается взглянуть правде в глаза и начать переговоры или хотя бы просить о перемирии, — продолжал император. – Несомненно, он сошел с ума и воображает, что способен продолжать войну.

Очевидно, он не представляет себе могущество своего противника, не догадывается о том, что Нумантия никогда – никогда - не знала поражений. Мы должны продолжать давить на противника. Мне доносят, майсирская армия находится к юго-западу от Джарры. Мы должны двинуться на нее. Не сомневаюсь, мы вынудим короля Байрана принять решающее сражение там, где нам будет удобно.

В противном случае мы двинемся на север, по караванному пути, пока не найдем город, где сможем перезимовать и пополнить запасы. Я намереваюсь вернуться в Джарру следующей весной, если мы не разгромим короля Байрана раньше.

Этот дерзкий наглец возомнил, что Майсир – это он один, он и его развращенные придворные. Нужды простого народа его нисколько не беспокоят. Раз Байран хочет вести войну до полного уничтожения, он ее получит.

Мы будем беспощадно расправляться с врагами и сотрем майсирскую армию в порошок, так что через два поколения никто в Нумантии и в Майсире даже не вспомнит имя короля-безумца.

Отдайте приказ своим людям готовиться выступить в поход.

Послышались восторженные крики, правда весьма жидкие, и офицеры стали расходиться к своим частям. Во время своей речи император ни разу не посмотрел мне в глаза. И ни разу не произнес слово «отступление». Однако именно об отступлении он сейчас и отдал приказ.

Было решено для простоты отступать в обратном порядке, так что элитные части, бывшие на острие атаки, теперь оказались сзади. Возглавили колонну отряды Ле Балафре, во время наступления находившиеся в арьергарде, а также остатки подразделений, понесших самые большие потери, и вспомогательные части. Впрочем, как нас заверили, это не имело никакого значения. В том случае, если мы встретим майсирскую армию, у нас будет более чем достаточно времени на то, чтобы перегруппироваться.

Формально нумантийская армия не покидала Джарру. В городе был оставлен крохотный гарнизон; лазареты и госпитали были переполнены ранеными. Что касается гарнизонов в остальных городах, к ним якобы были направлены гонцы с приказом двигаться назад к Пенде.

Однако ни одному курьеру так и не удалось добраться до цели. Возможно, они попали в засаду к негаретам или погибли от рук партизан. Лично я уверен, что никаких гонцов никто не посылал, поскольку император не мог признать свое страшное поражение.

Какими бы ни были намерения Тенедоса, все эти гарнизоны, воинские части, склады и, что самое страшное, госпитали, набитые ранеными, – всего, по моим оценкам, около ста тысяч человек, возможно даже больше – были брошены на произвол судьбы. Насколько мне известно, ни один солдат из частей, рассеянных на пространстве от Пенды до Иртинга, не вернулся в Нумантию. Вот так император Тенедос предал свою армию.

– Будет очень плохо? – спросила Алегрия.

– Не знаю, – искренне признался я, помогая ей сесть в наш экипаж.

– Но у нас все будет в порядке, правда?

– Непременно, – сказал я, вспоминая ужасы бегства из Кейта.

Но хотя наша армия потеряла приблизительно половину своего состава, у нас по-прежнему оставалось около миллиона солдат, лучших воинов на свете, и командовал нами величайший чародей человечества. И боги определенно были на нашей стороне.

Император спросил, не желаю ли я вместо авангарда взять под свое начало арьергард. По-моему, он, как и я, терялся в догадках по поводу того, где находится неприятельская армия, и опасался худшего. Я согласился при условии, что мне дадут три лучшие части, мои элитные полки, охранявшие границы: 10-й Гусарский, 20-й Тяжелой Кавалерии и мой собственный 17-й Юрейский. Нахмурившись, Тенедос вынужден был уступить. Не останавливаясь на достигнутом, я попросил также для поддержки двести разведчиков Йонга. Император посоветовал мне лично переговорить об этом с хиллменом.

Порой мне приходит в голову, не побаивался ли Тенедос Йонга. Я – не стану кривить душой – перед ним робел. Выслушав мою просьбу, Йонг поморщился, заявив, что у него и так осталась лишь горстка людей. Потом, ухмыльнувшись, добавил, что, замыкая колонну, его разведчики получат возможность поживиться брошенным добром.

И мы выступили в поход.

Потом мне рассказали, что император Тенедос стоял у величественных северных ворот Джарры, через которые наша армия входила в столицу Майсира меньше сезона назад. У него за спиной дымились руины, разделенные полосами улиц, ведущих из ниоткуда в никуда. Трубили горны, и звуки торжественного марша разносились над громадным пепелищем. Знамена и штандарты гордо взмывали вверх, солдаты вытягивались, пытаясь чеканить шаг, офицеры замирали в седлах, вскидывая к плечу стиснутый кулак.

Тенедос, в парадном облачении, спокойный и уверенный, отвечал на приветствия так, словно принимал парад в Никее.

Что касается нас, арьергарда, мы подошли к городским воротам уже ближе к вечеру, и император к тому времени давно занял свое место во главе колонны. Не успели мы пройти четыре-пять миль, как сгустились сумерки, и нам пришлось устраивать привал.

Я уже успел заметить первые признаки беды. Повсюду вдоль дороги валялось брошенное имущество, но совсем не те ценности, о которых мечтал Йонг. Больше всего было огромных роскошных экипажей, пригодных только для езды по ровным городским улицам. С отвалившимися колесами и лопнувшими рессорами они теперь валялись в кюветах, распотрошенные и по большей части сожженные.

Обочины были усеяны самыми странными предметами. Я видел разбитую арфу, мраморное изваяние какого-то божества, для перевозки которого требовалась целая телега, женское белье из тончайшего шелка, висящее на ветках высокого дерева, словно заброшенное туда расшалившимся гигантом, огромные картины, исполосованные саблями, несколько сотен книг в одинаковых переплетах из красной кожи, сваленные в грязь. И, после первого же дня пути, трупы.

Свальбард и Курти, превратившись в плотников, соорудили в одном из наших экипажей скамьи, раскладывающиеся в кровати, так что мы с Алегрией были защищены от сырости. Где-то после полуночи меня разбудили. Мы с Алегрией спали полностью одетыми, поэтому мне достаточно было только натянуть сапоги и опоясаться портупеей.

Домициус Биканер, командир 17-го Уланского полка, разместил свой штаб в просторном шатре. Вместе с ним там находился самый страшно изуродованный и оборванный человек, какого я только имел несчастье видеть. У него была ампутирована рука, и промокшие от крови бинты почернели. Пол шатра, устланный соломой, был забрызган кровью. На несчастном остались только грязная рваная рубаха и штаны; несмотря на непогоду, он был босиком. Как выяснилось, этот сержант гвардии был тяжело ранен в стычке с негаретами. Хирурги не смогли спасти его руку и были вынуждены ее ампутировать. Выздоровление затянулось, и сержант остался в одном из лазаретов, устроенных в бывшем храме.

По его словам, он дремал, временами проваливаясь в беспамятство, как вдруг услышал странный звук, нечто среднее между шипением змеи и завыванием ветра. Открыв глаза, сержант увидел темно-серое, почти черное облако, заплывающее в палату.

– Время от времени туман словно сгущался, – запинаясь, произнес он, – и, клянусь, я видел глаза, сверлящие меня насквозь. Я притворился мертвым. А что еще мне было делать?

– Что было дальше? – спросил Биканер.

То, что последовало дальше, оказалось гораздо страшнее. В лазарет ворвались с полсотни мужчин и женщин, одетых в лохмотья. Почти все были пьяны. Все были вооружены – кто брошенным или сломанным оружием армейского образца, кто первым, что подвернулось под руку: серпом, длинным ножом, заточенной лопатой. Толпа бушевала в безумной ярости.

– Они начали убивать всех подряд, – прошептал сержант. – Один врач попытался их остановить, но его буквально разрезали пополам. Ублюдки переходили от койки к койке, со смехом расправляясь с ранеными. Пощады не было никому, как бы их ни просили. Они перебили всех до одного. Я остался жив только потому, что рядом со мной было окно на улицу. Разбив стекло, я выпрыгнул вниз. Там тоже было полно этих ублюдков, но я, хвала Исе, приземлился на ноги и пустился бежать.

За мной бросились в погоню, но мне каким-то образом удалось от них оторваться. Из ампутированной руки хлестала кровь, но я бежал что есть сил, решив, что лучше умереть где-нибудь в канаве, чем остаться. Два-три раза я опять видел черный туман с глазами. Тогда я падал на землю и притворялся мертвым, и эта дрянь пролетала мимо. Не знаю, сэр, по-моему, этот туман руководил теми подонками или просто наблюдал за происходящим. Не могу сказать. Не знаю.

Посмотрев на свою разодранную одежду, промокшую насквозь от крови, несчастный покачнулся.

– Я бежал... очень долго. Но мне нужно было добраться до безопасного места. Сейчас ведь мне больше ничто не угрожает, правда?

С надеждой посмотрев на меня, сержант вдруг закатил глаза и начал падать, и я едва успел его подхватить.

Вызвав врача, мы попросили его заняться сержантом и сделать для этого героя все возможное.

– Что сталось с теми, кто остался в Джарре? – спросил Биканер.

Я промолчал.

– Я так и думал, – сказал он. – Пойду распоряжусь, чтобы часовые были начеку. Как только рассветет, мы трогаемся в путь.

Сержант умер утром, когда мы сворачивали лагерь.

К середине следующего дня мы дошли до постоялого двора, где однажды мы с Алегрией чуть было впервые не познали близость любви. Теперь на его месте дымились обугленные развалины.

– Я очень признателен нашим боевым товарищам, идущим впереди, – пробурчал Свальбард. – Как они заботятся о тех, кто идет следом за ними! Трибун, как вы думаете, нам всю дорогу придется видеть только лошадиные крупы и руины?

Я натянуто рассмеялся, и мы двинулись дальше, медленно, очень медленно. Обернувшись на наш экипаж, я увидел, что Алегрия не может оторвать глаз от того, что осталось от постоялого двора. Наши взгляды встретились, и она печально улыбнулась.

Прошло совсем немного времени, и однообразные дни отступления слились в одну бесконечную череду. Дождь, грязь, слякоть; брошенные разбитые повозки, трупы. Мы шли по выжженной земле, местам недавнего крестьянского восстания; поживиться было совсем нечем. Негареты и партизаны тревожили нас постоянно, совершая стремительные набеги, угоняя одну-две повозки и убивая всех, кто был рядом. После этого они скрывались в ближайшем лесу, прежде чем наша кавалерия успевала нанести ответный удар.

Лошади околевали еще быстрее, чем во время наступления; вдоль дороги все чаще и чаще попадались брошенные седла. Павших животных свежевали, и их мясо помогало всадникам продержаться еще пару дней.

В который раз я радовался, что в свое время буквально вколачивал в каждого кавалериста, находящегося у меня в подчинении: в первую очередь думай о своем коне и лишь потом о себе самом. Конечно, лошади дохли и в моих полках, но значительно реже, чем у других, менее заботливых солдат.

На самом краю этой страшной зоны опустошения, по которой мы двигались, стояла деревушка, запомнившаяся мне, когда мы еще ехали с посольством в Джарру. Теперь от нее остались лишь обугленные остовы домов. Неподалеку находилась одна ферма, и я попросил домициуса Биканера с эскадроном улан проводить меня туда. Как это ни странно, ферма уцелела и, больше того, похоже, вообще нисколько не пострадала. Во внутреннем дворике мы обнаружили десять трупов.

Один из них принадлежал угрюмому крестьянину, утверждавшему, что эмблема над воротами в виде перевернутой желтой подковы – не больше чем родовой знак.

Из груди крестьянина торчал меч. Остальные девять убитых были гвардейцами; все как один были задушены. Задушены желтыми шелковыми шнурками, задушены Товиети.

Но как душители смогли подкрасться незаметно к солдатам, находящимся начеку? Какие чары призвал себе на помощь крестьянин – или кто-то другой? И почему командир погибших гвардейцев не искал своих людей, не нашел место побоища и не спалил ферму дотла? Неужели Товиети собираются снова нанести нам удар? А может быть, они уже начали действовать?

Что могут обратить Товиети себе на пользу сейчас, когда мы отступаем? И здесь – но, главное, в Нумантии? На эти вопросы у меня не было ответа. Я приказал своим людям возвращаться в колонну.

Уезжая последним, я спиной чувствовал чей-то взгляд.

С каждым днем стычек становилось все больше, и наши потери росли. Павшим уже не оказывали последние почести, их трупы никто не сжигал. На это не было ни времени, ни дров – слишком большой ценности в этих безлесых местах, чтобы тратить их на мертвых. Лишь изредка колдун Чарского Братства бормотал поминальную молитву над телом высокопоставленного офицера, после чего оно мгновенно превращалось в угли, распространяя зловоние паленого мяса.

Больных и раненых укладывали на первую попавшуюся повозку, ибо походные лазареты постоянно были переполнены, несмотря на то что люди умирали ежедневно. По большей части эти несчастные были обречены, ибо возничие, в основном вольнонаемные маркитанты, не видели смысла везти истекающих кровью людей вместо награбленного добра или продовольствия, которое можно было выгодно продать. Поэтому то и дело происходили «несчастные случаи»: раненых сбрасывали в придорожные канавы или, что хуже всего, оставляли прямо в дорожной колее, где они доживали свои последние мгновения, с ужасом смотря на приближающуюся следующую телегу.

Теперь Алегрия ехала на крыше нашего экипажа, полностью отданного тяжелораненым.

Проследить путь отступающей армии было очень просто – над ним кружили огромные стаи черных ворон, птиц смерти Сайонджи, жиревших с каждой лигой.

Я не обратил внимания ни на первую снежинку, ни на десятую, но вот уже повсюду бесшумно закружились белые хлопья. Через час снег сменился дождем, и грязь раскисла еще больше. Начинался Сезон Бурь.

Капитан Балк угрюмо показал на лежащий у обочины труп. Он был раздет догола, в чем не было ничего удивительного – мертвым не нужна теплая одежда. Труп лежал на животе, и его ягодицы чернели страшными ранами. Другие раны были на верхней части бедер.

– Кто-то нарезал из него бифштексов, – заметил Балк.

У меня внутри все перевернулось. Свальбард, ехавший рядом с Курти позади меня, пробормотал:

– По крайней мере, кто-то сегодня ночью ляжет спать с полным желудком.

Курти хрипло рассмеялся.

– Верзила, берегись! У меня при виде тебя все чаще слюнки наворачиваются.

Шло время, и подобные ужасы встречались все чаще и чаще.

– Господин офицер... господин офицер... окажите милость! Ради Исы, ради любви Паноана!

Я старался не смотреть на человека, распростертого под деревом.

– Господин офицер... убейте меня! Верните меня на Колесо. Пожалуйста...

Я не мог удовлетворить эту просьбу, хотя помогал жертвам пожара в Джарре. Но рядом со мной были и другие, у кого, хвала Сайонджи, на это хватало силы духа.

Постепенно подобные стоны и мольбы становились все чаще, и мы перестали их слышать. Мы упрямо брели вперед через коричневое месиво, видя только кружащиеся снежинки и спину впереди идущего товарища.

Снова и снова негареты и бандиты нападали на нас, истощая наши силы. Положение усугублялось тем, что майсирцы день ото дня становились все более дерзкими.

Люди умирали от меча неприятеля, но гораздо чаще от холода, ветра, голода, истощения. Есть один достоверный способ определить, что солдат обречен: если он расстается с надеждой. У всех, кто выжил, было одно общее – каждый был твердо уверен, что он, по крайней мере, обязательно увидит свою родину, даже если будет единственным нумантийским солдатом, которому посчастливится вернуться домой. Стоило человеку расстаться с этой решимостью – и он погибал.

К нам приходили офицеры, говорившие, что их эскадрон, отряд или, что самое страшное, полк перестал существовать, домициус погиб и командовать больше некем. Офицеры без солдат, солдаты без офицеров.

Проезжая мимо двух солдат, я услышал обрывок разговора:

– Идем, Кират! Идем! Нельзя останавливаться. Только не здесь!

– Нет, товарищ... нет. Кажется, пришла моя пора.

Второй солдат свернул с дороги и, шатаясь, направился к рощице деревьев. Первый, пожав плечами, продолжал идти вперед.

Моя армия постепенно умирала.

Командуя дозором, я вместе с тремя солдатами оторвался от основных сил, и вдруг из снежного безмолвия на нас напали негареты, закутанные в белые халаты. Мои люди закричали от страха, и тотчас же началось буйство стали и крови. Бородатый негарет замахнулся на меня мечом, но вдруг прозвучал резкий оклик: «Нет!», и он вместо этого попытался оглушить меня рукояткой.

Погрузив ему в грудь свой клинок, я быстро обернулся, не давая остальным негаретам зайти со спины.

Но, как оказалось, всадники окружили меня плотным кольцом. Их лица светились весельем. Послышались радостные крики:

– Вот он!

– Хватайте его! За него заплатят золотом!

– Это нумантийский раури!

– Выкупа за меня не будет! – крикнул я, пуская Каземата на врагов.

И тут я увидел их предводителя. Это был йедаз Бакр, командир отряда негаретов, провожавшего меня до Осви.

– Приветствую тебя, нумантиец! – крикнул Бакр, и его всадники умолкли. – Ты сдаешься?

– Приветствую тебя, великий йедаз! – Почему-то мрачное настроение, одолевавшее меня последнее время, исчезло, и я ощутил возбуждение воина, заглянувшего в лицо смерти. – Ты пришел, чтобы меня убить?

– Твой час еще не пробил, шам а'Симабу. Если только, конечно, ты не собираешься остаться с этими кретинами и отморозить себе яйца в снегу или сдохнуть с голоду. Сдавайся, и я научу тебя быть негаретом. После того как вашей Нумантии придет конец, у нас будет много работы.

– Даже и не надейся.

– Ты можешь, если захочешь, взять с собой свою женщину, ту, которую тебе подарили эти ублюдки. Приведи ее в наши шатры, Дамастес. Она будет не рабыней, а принцессой.

– Нет! Ты знаешь, кто я... и что я. Бакр перестал улыбаться.

– Знаю. Знаю, что ты предпочтешь умереть с остальными. И все же я решил сделать тебе предложение. Среди отступающих ты последний, и первый среди тех, кто идет вперед. Решайся, переходи к нам.

Я чувствую, для нас, негаретов, наступают новые времена. Мы поднимемся так высоко, как даже не мечтали, как этого совсем не хочет король Байран.

Я покачал головой. Бакр поморщился, затем пожал плечами.

– В таком случае, постарайся остаться живым. Он отдал приказ, и его воины, развернувшись, стремительно умчались прочь.

Ко мне подскакали капитан Балк, Свальбард и остальные Красные Уланы.

– Трибун, мы на мгновение потеряли вас из виду, и...

– Не берите в голову, – отрезал я. – Ничего страшного не произошло. Возвращаемся к своим.