Песня любви Хрустального Паука. Часть II. Книги Юга

– Ой, простите великодушно, Ваше Величество! Простите глупую дерзость поганому оборванцу! Угрожать кровавой расправой беззащитным людям – это ведь так по-королевски! У тебя уже, кстати, весь лоб посинел от этой короны.

Ашаяти сняла корону и потерла макушку.

– Тяжелая работа – быть прекрасной принцессой, – пожаловалась она.

– Не надорвись, – согласился Сардан.

Ночью в сияющем озере звезд поплыли луны. Маленькая Руни скользила над горными хребтами и бросала красноватые отблески на листву. Вскоре лес расступился, и река потекла по бескрайней равнине. Повсюду, до самого горизонта, гнулась волнами от легкого ветерка высоченная, больше человека ростом, слоновая трава, и сероватые ее колоски плескались в лунном свете серебряным морем. Кое-где сквозь траву пробивались тощие, голые деревца, а далеко на горизонте виднелись заросшие тучами силуэты скал. Заросли тамана вдоль берега тянулись к бортам лодки.

Вспыхивали и медленно гасли цветные крапинки светлячков.

Только через несколько дней лодка проплыла мимо первой рыбацкой деревушки. Многоэтажные, похожие на пагоды, дома на сваях далеко вдавались в широкую реку, нависали над ней невысокими башенками, а у воды с удочками сидели рыбаки, жевали бетель. Дальше за деревней встретили крошечный плот – всего на одного человека. Мужчина в длинной юбке ковырял дно реки веслом, а ногой помогал себе грести.

Ближе к вечеру попалась еще одна деревня, а на следующий день третья – эта и вовсе перегородила течение, и сампану со сложенной мачтой пришлось пробираться под сваями.

– Как же здесь большие корабли проплывают? – спросил Сардан.

– Говорят, ходят другими притоками, – перевел Джэйгэ слова одного из матросов.

Пейзаж изменился лишь много дней спустя. Холмы подступили к реке, а вместо высокой травы повсюду теперь росли сухие кусты и невысокие деревца.

На пологих склонах видны были запустелые селения, а внизу – остатки какой-то древней дороги, заросшей кустами и травой. Деревенские дома выглядели покинутыми, косились в разные стороны, ветер и время не жалели их крыши и стены, зато всюду встречались высокие, этажей по шесть-семь, храмы. Потрепанные пагоды щетинились торчащими балками, просвечивали острыми дырами, но окружены были строительными лесами, лесенками, канатами, по которым ползали люди в юбках, грохотали молотками, пилили, шумели как могли. Слоны таскали огромные бревна, глухо топали на всю равнину. Но стоило грохоту затихнуть за склоном очередного холма, как среди кустов и травы вновь вырастала полуразвалившимися домиками сонная, как будто совсем безлюдная деревушка, с битыми крышами и пустыми птичниками.

Ашаяти с недобрым интересом разглядывала склоненные башни домов и выискивала на улочках людей. Мужчины и женщины Ланхрааса ходили в белых или зеленых юбках с небогатым орнаментом у каймы, жевали бетель и мало разговаривали. Женщины, часто с цветастыми кольцами на чуть вытянутых шеях, таскали в коромыслах воду от реки к холмам. Их распущенные волосы шелестели среди высокой травы, и Ашаяти, унылая и раздраженная, случайно склонила голову за борт, увидела свое отражение и помрачнела еще больше. Ее волосы лежали на голове птичьим гнездом. Отражение пугливо колебалось в легких волнах, отбегавших от бортов сампана.

Ашаяти исподлобья глянула на занятых своими делами моряков, на задумчивого музыканта, злого Джэйгэ, бросавшего колючие взгляды на руины вокруг, еще немного придвинулась к борту, неловко распустила совсем уже длинные волосы и свесила их к реке. Скованная и смущенная, она принялась полоскать волосы в воде – скручивала их, выжимала, а потом снова посмотрела на свое отражение. Она подумала, что даже деревенские старухи выглядят красивее нее, у них не такая жесткая, не такая потрепанная в походах кожа, не такие колючие скулы… Внезапно проплывший по отражению Ашаяти клок волос вывел ее из самоуничижительной хандры. Ашаяти подняла голову. Сардан срезал ножом выросшую во льдах бороду и швырял ошметки прямо в реку. Он вообще предпочитал не иметь на физиономии лишней растительности, но редко видел свое отражение и потому так же редко вспоминал о своем внешнем виде.

– Хватит в реку мусорить, – неожиданно резко сказала Ашаяти.

Сардан остановился и в недоумении посмотрел на нее, на ее аккуратно уложенные мокрые волосы и улыбнулся.

– Что тебе? – насупилась Ашаяти.

– Красивая ты. Как журчащий среди цветущих колокольчиков ручеек.

– Иди давай, отвернись, – Ашаяти страшно покраснела и махнула ногой, но до музыканта не достала. – Ручеек…

Вскоре по берегам реки встали высоченные ворота, раньше полностью перекрывавшие течение, а сейчас раскрытые настежь, облупившиеся.

От ворот далеко в степь, до самых холмов, отходили каменные стены, а за ними рос мангровый лес. Причудливо извивавшиеся деревья переплетались ветвями и стволами, застенчиво тянулись к небу. Жуткие ходульные корни их, как паучьи лапы, царапали борта лодки, вздымались лесными сводами над головами, мешали парусу. Лес захватил всю долину. Где-то в ветвях, среди ярких, почти желтых листьев прыгали и заливались трелями птицы. Сардан улыбался, предвкушая лесную прохладу – последние дни пути солнце жарило невыносимо, особенно это ощущали те, кто долгие месяцы провел в снегах крайнего севера. Ашаяти вообще никак не решалась расстаться с теплой дохой. Она боялась, что сейчас снова обрушатся холода, а потому изнывала от жары и обливалась потом.

Но когда до опушки было уже рукой подать, капитан что-то сказал матросам и те остановили лодку у берега.

– Что случилось? – спросил Сардан.

Джэйгэ долго слушал объяснения капитана, а потом тот и оба матроса спрыгнули на берег и скрылись в кустах.

– Морские люди говорят, что в лесу живут духи, – сказал Джэйгэ после паузы. – Но я плохо понял их слова. Они говорят ооютский язык неправильно, ломают слова, путают звуки.

– Куда они пошли?

– Дать подношения духам.

Наступила ночь, и в угрюмой серости кустов на берегу Сардан увидел зеленый огонек. Он то появлялся, то исчезал, а вскоре со стороны огонька вернулись капитан сампана и матросы. Но только с рассветом двинулись дальше.

Толстые и кривые корни мангровых деревьев торчали из воды как храмовые колонны, вместе с шапкой шумящей листвы нависали над лодкой непроницаемым для солнца зонтом. Матросы убрали мачту и аккуратно гребли веслами. В сыром полумраке под корнями назойливо и ехидно жужжали комары, по ветвям ползали насекомые и ящерицы, а внизу воняло болотом. На ночь лодку привязали к толстому корню прямо посреди реки. Матросы и капитан как будто опасались приставать к берегу и поглядывали на лес с тревогой и как бы украдкой, – чтобы об их беспокойстве не узнали пассажиры. В темноте на палубе поставили простую жаровню, огонь которой бросал бледные отсветы на посеревшую листву. Лес хищно шумел, скрежетал, щелкал, квакал, рычал.

На следующий день совсем стемнело. Лишь изредка удавалось Сардану разглядеть небо сквозь переплетение ветвей и листьев. Ночной шум немного поутих, но лес всё равно полнился трескучим гомоном бесчисленных миллионов назойливых насекомых, которые всё что-то резали, рубили, пилили, свистели и фальшивили арии. Несмотря на полумрак, жара поднялась до того невыносимая, что Ашаяти избавилась от ооютской одежды и осталась в цветастой тунике и шароварах. Она долго разглядывала свои искусанные комарами руки и устало чертыхалась.

Когда река расширилась, матросы стали грести медленнее, чтобы не столкнуться с идущей навстречу лодкой. У той не было парусов, она была узкой и длинной, как морская змея. Обе лодки остановились, прислонившись к корням мангровых деревьев, и капитаны долго о чем-то переговаривались, вздыхали и понимающе кивали, нескромно тыкали пальцами в своих пассажиров и качали головами.

– О чем говорили? – спросил Сардан, когда лодки разошлись и продолжили свой путь.

– Ни о чем, – сказал Джэйгэ. – Впереди тучи.

Сардан посмотрел на скучающую Ашаяти, а потом надолго отвернулся к мокрому лесу. Он и не заметил, как Кюимеи открыла глаза – впервые после падения Ургылура. Она прищурилась, осмотрелась в полном недоумении – и вдруг вскочила на ноги! Но тотчас вскрикнула от боли и упала на одно колено. Всё произошло так внезапно, что Ашаяти завизжала в ответ, отпрянула и едва не выскользнула за борт. Подскочили и матросы, один даже выронил весло.

– Где тангыыр!? – закричала Кюимеи и бросилась шарить руками по тюкам под навесом.

Ашаяти аж покраснела от злости, стиснул зубы Джэйгэ.

– В том свертке, – Сардан показал пальцем.

Кюимеи схватила завернутый в шкуры посох, небрежно развернула верхнюю часть с лезвиями, но спохватилась и спрятала обратно. Тяжело дыша, дрожащая и смущенная, она села на палубу возле навеса и попыталась собраться с мыслями. Озадаченные матросы жались к бортам, пока капитан сампана вылавливал весло.

– Кто-нибудь трогал тангыыр? – прошептала Кюимеи.

– Э, – протянул Сардан задумчиво и посмотрел на Ашаяти.

Та пожала плечами.

– Я брала его рукавицами, – сказала она. – А потом завернула в шкуру.

Кюимеи открыла было рот, но ничего не сказала, прислонилась к фальшборту. Она спрятала посох под тюком в ногах и исподлобья посмотрела на лодку, на необычный лес над головой, на матросов и, наконец, на Сардана, Ашаяти и Джэйгэ. А те молчали и недоверчиво разглядывали ее.

– Раны болят? – спросил Сардан, чтобы как-то спугнуть враждебную тишину.

– Как всегда, – ответила Кюимеи, взглянула наверх, но за ветвями не увидела неба. – Где мы? Жарко.

– Мы постеснялись тебя раздевать, пока ты была без сознания, – сказал Сардан, и Ашаяти иронично фыркнула. – Остальные давно сняли ооютские шубы.

– Мы в Ланхраасе? – догадалась Кюимеи.

Сардан кивнул, а Ашаяти нехотя помогла шаманке стащить тяжелую шубу. Кюимеи обливалась потом и кривилась от боли по всему телу.

– Что вам от меня надо? – спросила она.

Ашаяти показательно придвинулась поближе к Кюимеи, выпятила меч у бедра и чуть не врезалась макушкой в висящие над лодкой корни.

– Я тоже хочу знать ответ на этот вопрос, – сказал Сардан. – Может, всё станет понятнее, если ты объяснишь нам, наконец, что это за посох и что ты хотела с ним сделать?

Кюимеи удивленно подняла брови, а потом отвернулась и принялась стирать с рук пот.

– Разве отец вам не говорил? – спросила она.

– Намеками. Мы не шаманы, чтобы их понимать. И не ооюты.

– Он знал больше меня.

– А ты знаешь больше нас.

Кюимеи сумрачно посмотрела на Сардана и дотронулась до посоха пальцами.

– Дайте пить, – сказала она.

Музыкант спохватился, протянул женщине кувшин с водой, а потом полез во вьюки за едой. Руки шаманки дрожали.

– Отец нашел обломки тангыыра в руинах на севере, – сказала Кюимеи. – Он принес разломанный веер и мешочек древних юкши с рунами. Юкши – внутренности тангыыра. Отец сделал новое древко сам. У него были древние записи, наверное. Я видела большой переписанный свиток, но отец мне ничего не показывал. Он не говорил со мной много. А когда занялся тангыыром совсем другим стал. Он пугался всего, злился. Отец видел мир чужими глазами. Тангыыр стал его хозяином, – она помолчала несколько секунд. – В мире много слов, и в людях много мыслей, но мы не знаем их всех. Знавшие давно исчезли. Об иэзи тангыыр никто не говорит слов, – она подняла сверток. – Но каждый шаман слышал их. Очень древние слова, позабытые в Ооюте. Позабытые в целом мире. Я знаю мало, отец молчал мне. Я пыталась узнать мысли других шаманов, стариков, знающих прошлые жизни, но я боялась спросить прямо, а на неясные вопросы получала неясные ответы. Я боялась даже писать им сама, это делал почтальон. Я искала свитки в библиотеках, когда отец посылал с поручениями, вы знаете об этом… Тангыыр – хозяин иэзи, хозяин духов, как вы, чужеземцы, их называете. Он манит их, и они жаждут его. Тангыыр повелевает духами, как утопленником повелевает вода, как ветер повелевает цветами в степи, как снег севера повелевает жизнью. Тангыыр – тойон духов. И кто держит в руках тангыыр – держит в руках всех духов Среднего Мира.

– Я перечитал сотни, даже тысячи свитков во многих библиотеках артели, – сказал Сардан, – и никогда не встречал ничего похожего. Неживое вещество не привлекает духов – это один из тезисов, с которых начинается обучение артельных музыкантов.

– Ваши инструменты привлекают.

– Но не сами по себе, а через музыканта. Бывают, конечно, и такие, что создают волны прямого воздействия, пластины, колокольчики, но они ограничены некоторыми пространственными колебаниями, они взаимодействуют не с духами напрямую, а через разрывы в материи, куда те стремятся попасть. Но лишь живое притягивает духов из междумирья.

– Тангыыр тоже живой, в некотором смысле. Юкши в его древке наполнены не только иэзи Нижнего и Верхнего Миров, но живыми сущностями людей, живших многие столетия назад.

– Которые были заключены в сэргэ, как я понимаю.

– Да, сэргэ хранят иэзи наших предков.

– Вот для чего вы разбивали сэргэ – чтобы найти юкши.

– Нет, чтобы наполнить сущностями те, что внутри тангыыра. Никто не знает, что такое юкши, и где их отыскал отец мне неизвестно. Сущности умерших людей связаны с иэзи, они дают посоху силу. Но отец не успел заполнить юкши, в Хин Сык пришел Устыыр.

Сардан задумался.

– Когда-то давно в артели проводились очень спорные исследования о духах, зарождающихся непосредственно в нашем мире, о призраках, но ни к чему конкретному ученые мужи так и не пришли. Но что дальше? Что ты хотела сделать с помощью этого посоха?

– Я хотела? – возмутилась Кюимеи. – Я ничего не хотела! Я не касалась тангыыра, пока вы не пришли в Хин Сык. Я не более чем женщина, дочь шамана! Я делала, что мне говорят, и не имела права ничего хотеть.

– А твой отец?

– Он хотел знать, чего можно хотеть, – Кюимеи горько усмехнулась. – Вы не понимаете силы тангыыра, вы не шаманы! Птицы не понимают людей. А люди не понимают рыб… Старики говорили, что тангыыр создал из жизней будущих людей первый шаман. Другие, что его уронил с небес великий хаасан Багарчаахлы. Много говорят, но всё молча… Зачем говорить, чего не бывает? Шаман старых времен Хаан Быгык пытался собрать тангыыр самостоятельно, он знал о посохе всё, но многие поколения не могли разобрать его записей на древнем языке. Недавно кто-то всё же сумел их прочесть, и оказалось, что старый шаман так и не сумел создать посох! Все шаманы Ооюта молчали, узнав об этом… На много дней не осталось у них слов и мыслей. А потом отец нашел таблички еще более древние, чем весь Ооют. Он прочитал их, он построил свой тангыыр. Он искал сущности людей в сэргэ. Мой отец был большим шаманом – он создал тангыыр! Никто другой не смог этого сделать. Но имя отца пропало, осталось в снегах, и никто его не узнает. У него было темное дыхание, и он был самым большим из шаманов, но и он не закончил тангыыр. В юкши до сих пор мало силы. Тангыыру нужны новые иэзи, однако и сейчас посох может всё, чего способен желать человек Среднего Мира. А когда юкши наполнятся силой, тангыыр будет повелевать всеми мирами. Ни один человек не в силах пожелать того, что сможет дать ему посох.

– И ты хотела владеть этой силой…

– Силой тангыыра желал владеть шаман, что привел вас с волками в Хин Сык, – стиснув зубы, процедила Кюимеи.

– Не верю, – сказал Сардан неуверенно. – Устыыр – белый шаман и…

– Не бывает белых шаманов, музыкант! – перебила Кюимеи. – Не бывает ни черных, ни зеленых, ни розовых. Бывают шаманы – и всё! Внутри у них дыхание, светлое или темное, как у каждого человека. Внутри у них красота добра и жажда зла. Внутри у них ненависть и любовь, и жизнь, и смерть… Белыми ооюты называют тех, кто живет состраданием. Но и оно не вечно. Когда внутренняя сущность шамана полна пустоты, когда вокруг холод и тьма, вместо любви человек тянется к ненависти, вместо сострадания к жадному своекорыстию. Ночью и днем всё разных цветов – и небо, и глаза, и кровь. Устыыр был хорошим шаманом. У него было светлое дыхание. И у моего отца оно было когда-то светлым, но тангыыр победил свет. Стремление к свободе и небытию сильнее любви и сострадания. Устыыр хотел быть хозяином тангыыра, а хозяин не может дышать светом. Устыыр погубил свое дыхание, а я убила его тело.

– Что?! – воскликнул Сардан. – Ты убила Устыыра?!

– Только тело, музыкант. Устыыр – шаман. Он не исчез до конца. Он будет преследовать тангыыр и дальше. Он помнит свои желания. Он получил свой покой, но снедающая его жажда покоя не даст ему этого понять.

Сардан почесал висок и с прищуром посмотрел на Ашаяти. Та ответила долгим взглядом.

– А что же ты? – сказал музыкант после паузы. – Тоже собиралась стать хозяйкой посоха?

– Хозяйкой? Я? – Кюимеи печально усмехнулась. – В ооютском языке нет такого слова, музыкант. Быть хозяином – привилегия мужчины. Женщина рождается слугой. Женщину могут звать госпожой, хатын, из вежливости к тойону, но не к ней самой. Хозяйка, – она медленно произнесла это слово и замолчала надолго. – Сколько тьмы несет с собой несправедливость!.. Как много обездоленных хотят занять место своих угнетателей! Всю мою жизнь на меня смотрели свысока. Даже слуги, даже дворовые собаки. Скажите мне, музыкант, как я могу желать того же другим? Спросите вашего мрачного друга. Нищий почтальон, он глядел на меня надменно и с презрением – потому лишь, что я женщина. Всего-то женщина, что посмела встать у него на пути! Эту мысль я вижу в его глазах. Будь я хозяйкой, меня презирали бы и рабы. Музыкант, думаете я желаю кому-то моей судьбы? Как мало мыслей у вас в голове! Как много в ней пустоты… Одно желание знала я в жизни – избавление. И вечную тьму всему сущему! Но я женщина… И мне нельзя жить желаниями. Я не Устыыр.

Лодка проплыла под толстым изогнутым корнем и царапнула бортами его бесчисленные отростки. Скрип оборвал речь Кюимеи, и несколько секунд среди гудящего леса слышался лишь плеск весел. Все ждали, когда шаманка снова заговорит, а она не горела желанием продолжать.

– Я желала разрушить тангыыр, – наконец сказала Кюимеи.

– И что же случилось? Не сломался? – сыронизировала Ашаяти.

– Если разломать тангыыр, парень, сила иэзи помчится гибельным потоком по Среднему Миру. Погибнет всё – города и целые страны.

– Надо же, – пробормотал Сардан. – Тогда почему не выкинуть его куда-нибудь подальше? Закопать, например, швырнуть в бездонную расщелину, в глубокое озеро?..

– Где бы ни оказался тангыыр, он будет звать к себе всех, кто пожелает им воспользоваться. И всех он подчинит своей воле.

– Что же тогда?

– Тангыыр нужно разобрать так же, как его собрали. Старые шаманы говорили, что древний тангыыр обрушил половину Верхнего Мира, и хаасаны разделили посох на части. Только так можно заставить замолчать его зов, другого пути я не знаю. Тысяча лет нужна, чтобы растворить юкши в большой воде, в озере или море. На тысячу поколений это море станет ядом, и каждый прикоснувшийся к нему превратится в чудище более ужасающее, чем абааса. Юкши нужно утопить в соленом озере, до которого не добраться никому из живых, но в Ооюте нет соленых озер.

– Можно что-нибудь придумать. В Янаре есть озеро в глубоком разломе, куда не спуститься ни одному человеку. Еще одно, кажется, было в Сармарии. Его берега наверняка засыпаны скелетами – пустыня вокруг на несколько месяцев пути. И всё?

– Нет, древко нужно расщепить, щепки растолочь и сжечь, а пепел закопать в глубокой яме. Говорят еще, яму эту необходимо залить до краев кровью, но не думаю, что это правда.

– Ну как же, зачем на полпути останавливаться? – подала голос Ашаяти. – У тебя много крови.

– Короче, нужна глубокая яма, – отмахнулся Сардан.

– Но не такая глубокая, что достанет до Нижнего Мира.

– Тут уж не угадаешь. Всё?

– Да.

Сардан задумался. Джэйгэ, во время разговора угрожающе косившийся на Кюимеи, подскочил, стукнул кулаком по планширу, а потом выхватил меч и нацелил лезвие шаманке в лицо. Та дернулась вбок, но уперлась спиной в тюки с припасами.

– Каждое твое слово – яд, лисица! – зло сказал Джэйгэ. – Черная ты внутри, и все слова твои черные. Всё в тебе – ложь! Хитрым притворством хочешь спасти свою голову! Но я вижу твое темное дыхание глазами, что дал мне твой отец! Ты пепел лисица, ты – ночь! Люди для вас, шаманов, трава под ногами, вода в кадке! Много лет губила ты Сююрин… Много лет мучила ее, будто она старый вол, будто она рваная тряпка, а не человек. Каждый раз возвращаясь в Хин Сык я видел ее в слезах. Я видел новые шрамы на ее руках. Она разучилась улыбаться, а в глазах не осталось жизни!

– А много ли ее осталось в моих? – произнесла Кюимеи, взглянула на Джэйгэ украдкой и быстро отвела взор. – Ты думаешь я имела больше Сююрин? Твои глаза не видели цепей, почтальон, но они рвали на части мою шею. Ты презираешь тех, кто поднимает плети, а я не могла их не поднимать, потому что мои руки – чужие руки. Я чужая сама себе и принадлежу другим. Меня понуждали и соглашались за меня! Ты думаешь, меня не наказывали, почтальон? До крови, до потери сознания? Ты думаешь, меня не унижали? Ты думаешь, что хочешь думать, а глаза, что дал тебе мой отец, видят то, что хотят видеть они. Дочь для шамана – разочарование жизни и его наказание. Вся ненависть отца первой приходилась на меня, на дочь, что родилась вместо сына. Потому что у шамана не бывает больше одного ребенка. Ведомый на казнь свободнее меня. Северная собака, что тащит упряжь под ударами хлыста, имела больше воли! Сююрин могла мечтать о том, что ты когда-нибудь вернешься и заберешь ее с собой, а у меня не было и мечты…

Среди листвы над головой заискрилось небо. В тишине жужжали насекомые, отрывисто кричали птицы, будто в шутку звали кого-то.

– В моей душе тьма, почтальон, тебя не обмануть, – сказала Кюимеи вполголоса и с каждой фразой всё больше переходила на шепот. – Я не высокий хаасан, сошедший из Верхнего Мира. Мое дыхание – злой ветер, мое сердце в узорах рубцов, мое тело горит от жажды выплеснуть ненависть, которую взращивал во мне весь этот мир. Выплеснуть – и затопить ею города и деревни. Как видишь, почтальон, я такая же, как и ты…

Сардан аккуратно отодвинул клинок Джэйгэ от лица шаманки. Кюимеи отвернулась к борту и опустила взгляд. Джэйгэ также не выдержал давления тишины, нервно впихнул меч обратно в ножны и ушел на нос лодки.

До самого вечера, пока не стемнело совсем, Сардан разглядывал артельные карты, хранившиеся свертком в углу ящика с инструментами. Он что-то вспоминал, отмерял пальцами и, подняв голову, долго думал и смотрел на темнеющие за листвой небеса.

Вечером лодка снова пристала к торчащим посреди реки корням мангрового дерева. Капитан разжег пламя в жаровне, а матросы рассыпали на плитках тлеющие щепки, кислый запах которых отпугивал мошкару, и вскоре все легли спать. Назойливо журчала река и шлепались о борта сампана нахальные волны. Лес хрипел и завывал.

Ашаяти встрепенулась среди ночи, открыла глаза. Губы чесались от комариных укусов, опухла левая щека и скула. Огонь в жаровне погас. Матросы спали на носу лодки и жалобно сопели. Ашаяти хотела уже было махнуть рукой, в надежде распугать дерзких насекомых, но вдруг заметила висящую над лодкой тень. Черный силуэт толстой змеи медленно спускался к палубе с ветки.