Ярость. Зима 1237–38-го

Иллюстрация на обложке Бориса Аджиева

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Николай Баранов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1

Конь, подчиняясь узде, взвился на дыбы и, развернувшись на задних ногах, встал на все четыре копыта. Встал тяжело – теряет силы коняшка. Олег тоже удержался в седле с трудом – и у него сил немного осталось. Надо спешить, или падёт скакун, не донеся хозяина до врага. Вот они – враги, совсем близко. Хорошо видно в свете полной луны, как подгоняют скалящих зубы лошадей, тянут луки… И слабость от потери крови, одолевающая Олега, куда-то отступила. Им овладела жажда боя. Желание продать свою жизнь подороже. Князь перекинул здоровой левой рукой щит из-за спины на грудь, потянул правой рукой меч из ножен. Движение отозвалось болью в правом плече, в котором застрял наконечник татарской стрелы. Махнул вправо-влево клинком. Ништо, терпеть можно! Оглянулся. Позади, в ночной тьме, рассеиваемой бледным лунным светом, вздымая клубы снежной пыли, исчезали всадники – уходящие от погони соратники. Последний из них, обернувшись в седле, неотрывно смотрит на него. Ратьша… Прощай, брат! Нелегко терять тебе второго уже побратима. Олег сморгнул внезапно застлавшие глаза слёзы и дал шпоры коню. Тот начал разбег. Тяжело идёт. Но ничего – до татар, несущихся навстречу, рукой подать. Скакун набрал скорость. Алое княжеское корзно расправилось за плечами, захлопало на ветру. Вот они, первые враги – впереди в десяти саженях. Почему-то не стреляют в него. Стрел жалеют? Олег Красный, скрипнув зубами от боли в правом плече, вскинул меч в готовности рубить супостатов, но те раздались, объезжая сторонами русского князя. В следующий миг тот почувствовал, как на плечи ему упал аркан, соскользнул на шею, затянулся, не давая дышать. Олег напрягся, дёрнул повод, пытаясь развернуть коня, махнул мечом, целя по верёвке. Не дотянулся, вылетел из седла, грянулся спиной и головой о мёрзлую землю. В глазах вспыхнуло, а потом всё поглотила тьма.

Сознание возвращалось с трудом. Когда Олег осознал, что жив и дышит, он услышал голоса. Два голоса. Разговор шёл негромко, по-половецки. Сам Олег говорил на языке степняков плохо, но почти всё понимал. Похоже, говорили о нём. Мол, без сознания уже шестой день. Выживет ли? Спрашивал первый голос, принадлежащий, судя по всему, человеку в возрасте. Второй, молодой, звонкий, вроде как женский, отвечал, что должен. Мол, глаза чувствуют свет, дыхание спокойно, биение сердца ровное, ещё что-то. Второй голос говорил по-половецки не совсем правильно (это Олег понял даже с его знанием языка), с каким-то странным подсюсюкиванием.

Не спеша открывать глаза, Олег принюхался. Пахло дымом, овчинными шкурами, кислым кобыльим молоком и ещё чем-то неуловимым. Запах юрты – жилья степняков. Его ни с чем не спутаешь, если ощущал хоть раз. А Олег в половецких юртах бывал. Хоть и не часто. И только тут вспомнил, что случилось перед тем, как он лишился сознания: самоубийственная скачка навстречу преследующим татарам, волосяной аркан на шее, удар о землю… Так его не убили? Взяли в полон? Олег испытал одновременно радость и огорчение. Огорчение оттого, что не получилось красиво погибнуть, врубясь в гущу врагов, как подобает витязю. Но радости, если по чести, было больше: жив! А раз жив, возможно, родичам удастся выкупить его из полона, как всегда водилось в войнах с половцами и в своих усобицах.

Голоса тем временем стихли. Олег услышал шуршание одежды, чужое дыхание на своём лице. Дыхание лёгкое, свежее. Прохладная рука легла на лоб, скользнула на шею, потом на грудь. Голую грудь. Похоже, он без одежды.

– Очнулся, – сказал молодой голос. – Просто не открывает глаз. Боится, наверное.

Боится? Он?! Олег открыл глаза, опёрся руками о ложе, собираясь вскочить и доказать, что некого тут бояться русскому витязю. Но плечо при движении пронзила боль, голова неудержимо закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он упал обратно на ложе, чувствуя, как выступает пот на лбу и лице.

– Ну-ну, бахадур, не так быстро, – это всё тот же молодой голос. – Пришёл в себя – хорошо. А до поправки тебе ещё далеко. Полежи.

Над ним склонилось лицо. Странное лицо. В неровном свете, мерцающем в юрте, его можно было неплохо рассмотреть. Матовая, чуть желтоватая кожа, высокий, гладкий лоб, довольно широкие, но не портящие лица скулы, поднятые к глазам. Глаза… Необычные глаза. Странный разрез. Не узковатые, как у некоторых половцев, вполне себе широкие, но какие-то круглые, с высоко поднятым крутой дугой верхним веком. Тёмно-карие. Гладкие, длинные, с прямым пробором волосы цвета воронова крыла. И впрямь – женщина. Молодая. Но таких Олег никогда не видел. Монголка? Но у тех монголов, с которыми он имел дело, глаза узкие, скулы широченные, лица плоские. Нет, не похожа. Красива? Пожалуй. Но красотой непривычной. Кто она? Лекарка? В войске? Одна среди множества мужчин? Или, может, шаманка, как та старуха, что прибыла тогда в Рязань с посольством. Всё может быть…

Лицо лекарки или шаманки исчезло, и на его месте появилось лицо мужчины. И впрямь – не молод. В окладистой бороде изрядно седины. Голова обрита по половецкому обычаю. Но точно не половец. Те хоть и изрядно перемешались за две сотни лет с окрестными народами, но лица их сохранили черты, не позволяющие их с кем-то спутать. Этот на вид больше всего походил на русского. И даже бритый череп тому не мешал.

– Ну, здравствуй, племяш, – сказал бородатый по-русски.

– Не припоминаю таких дядьёв, – тяжело ворочая языком, отозвался Олег.

– Дядька не родной. Должно, троюродный, если я правильно счёл, – ухмыльнулся странный половчанин. – Глебом меня в своё время кликали. Глебом Владимировичем, князем Пронским. Слыхал?

Глеб? Глеб Пронский? Братоубийца! У Олега аж дыхание спёрло, потому ответил не сразу.

– Слышно было, что сгинул ты в степи, – справившись с волнением, наконец выдавил он.

Глеб Владимирович усмехнулся.

– Сам я те слухи и распустил. Дабы мстителей со следа сбить. Сам же на восход ушёл в глубь степей половецких. Там на восходе ведь тоже половцы живут. Верней, жили. Монголы их оттуда изрядно потеснили. Многих побили, а тех, что им покорились, с насиженных мест погнали кого куда. Перемешали племена промеж собой, чтобы родственные курени друг от друга подальше были, не сговорились против монголов. Как там жил и что делал, расскажу тебе попозжее – время у нас будет. А теперь поправляйся, сил набирайся. Богдийская ведунья, – он кивнул на девушку, – говорит: голову ты себе при падении здорово встряхнул. Хорошо, что жив остался. Ну и я помог: вначале-то, вишь, они сами хотели тебя живым взять – узнали по корзну, что княжеского рода пленник, а когда на следующий день ты в себя не пришёл, хотели добить. Но со слов пленных узнал я, кто ты есть, и отговорил монголов добивать тебя беспамятного. Так что должник ты мой теперь. – Глеб хохотнул. – Ну, отдыхай, племяш, отдыхай.

На месте нежданно обретённого дяди вновь показалась изящная головка лекарки, вернее, ведуньи, как сказал Глеб Владимирович.

– Выпей это, – сказала она по-половецки и протянула Олегу глиняную плошку, дымящуюся ароматным парком.

Он принял посудину здоровой, левой рукой. Девушка приподняла прохладной ладошкой его голову, чтобы удобнее было пить. Олег отхлебнул, поморщился – горько.

– Ничего, – улыбнулась та. – Терпи, полезно.

Олег допил травяной взвар, откинулся на ложе. По телу разливалось приятное тепло. Потянуло в сон.

– Спи, – погладила его по голове лёгкая рука. – Тебе нужно много спать.

И он заснул.

Сколько спал – бог весть. А проснулся от того, что ложе его качало и потряхивало. Открыл глаза, прислушался. Снаружи разносился стук копыт, скрип колёс, конское ржание и людской говор. Светильник зажжён не был, но через щель входного полога внутрь юрты проникал тусклый свет зимнего дня. Олег, стараясь не опираться на больную руку, сел на ложе. Ложе оказалось низким. Строго говоря, это и не ложе было, а что-то вроде перины, набитой не пухом, а чем-то более жёстким. Конским волосом? Вроде им половцы набивают свои лежаки. Ноги опустить оказалось некуда. Пришлось сесть, по-половецки, поджав ноги под себя. Голова всё ещё кружилась, но тошнить перестало. Плечо перевязано и почти не болит, если им не двигать. В общем, жить можно.

В юрте кроме него никого не было. Очаг даже не дымился. От входа тянуло морозным воздухом. Покрывало соскользнуло с плеч, когда Олег поднялся. Оказалось, что он голый. Совсем. Если подумать, то понятно – шесть дней (или уже больше?) без сознания, ходил под себя. Кто-то при этом убирал за ним, обмывал. Кто? Неужели та странная желтокожая девушка-знахарка? При мысли об этом Олег покраснел от стыда, зажмурился. Потом ему стало холодно, и он натянул на плечи покрывало.

Ещё раз прислушался. Да – юрта ехала. Интересно. У половцев таких юрт не водилось. Монгольская придумка? Наверное. Какая же должна везти её повозка? Олег прикинул: в поперечнике это передвигающееся жильё сажени две или две с половиной. Широкая повозка. Такая не везде пройдёт. Для степи с её просторами оно, конечно, ничего, а вот для лесов и бездорожья Руси такая штука должна быть не слишком удобна. Далеко не уедет. Но едет же! Вот только где едет? Сколько он был без сознания? Вроде его троюродный дядька говорил о шести днях. Да потом он ещё сколько-то спал… Пробились татары через засечную черту, или там ещё идут бои? А если пробились, стоит ли ещё стольный град, или?.. От мысли о страшном, которое могло случиться, сжалось сердце. Ну нет, утешил он себя – Рязань – мощная крепость, она может держаться в осаде месяц и больше. А за это время должен подойти Юрий Владимирский. Надо быстрее приходить в себя и бежать из плена, помогать родному городу.

Тем временем шум снаружи усилился, словно они въехали в большое селение или воинский лагерь. Гул голосов, рёв, мычание, ржание, скрип, стук. Проехав ещё немного, передвижная кибитка встала. По ходу движения возникла суета: голоса, воловий рёв. Юрта пару раз дёрнулась. Понятно – распрягают упряжку. Надо бы выглянуть, осмотреться. Вот только выскакивать босиком на снег не сильно хочется, да ещё красоваться перед врагами голому, прикрытому только покрывалом, ему, русскому князю не достойно. Надо подождать – кто-то в скором времени его да навестит. Вот тогда он и потребует свою одежду.

Ждать пришлось недолго. В кибитку забралась богдийская ведунья. В собольем полушубке, собольей же шапке с острым кожаным верхом и в меховых штанах. На ногах тёплые по виду сапожки непривычной формы. Щёки девушки раскраснелись. Порозовел и маленький носик. Она принесла в юрту запах мороза и дыма. Дым от костров в становище? Наверное.

– Уже поднялся? – спросила ведунья. – Хорошо. Голова кружится? Тошнит?

Олег покачал головой – почему-то не хотелось казаться перед ней слабым.

– Неправда, – улыбнулась ведунья. – Голова кружиться должна. Ты же, кроме того, что встряхнул её, ещё и не ел дней восемь. Ничего, кроме мясного взвара. Слабость чувствуешь? Попробуй встать. Помочь?

Олег мотнул головой и попытался подняться на ноги, прикрывая чресла покрывалом. Его мотнуло в сторону. Девушка подставила плечо. Олег приобнял знахарку и удержался на дрожащих ногах. Правда выпустил при этом покрывало, которое соскользнуло на пол кибитки. Он попытался прикрыть срам ладонью. Чёртова ведунья хихикнула, как девчонка. Потом посерьёзнела, сказала:

– Ты зря стесняешься. Всё, что ты пытаешься спрятать, я уже видела, когда ухаживала за тобой беспамятным. Давай осторожно присядем.

Она усадила Олега на ложе, сама присела рядом на корточки. Потрогала его лоб, заглянула в глаза, осмотрела повязку на плече. Кажется, осталась довольна. Олег натянул на себя покрывало, спросил, стараясь не сильно коверкать половецкие слова и ставить их в должном порядке:

– Где моя одежда? Верни её. Негоже русскому князю нагишом, как младню несмышлёному срамом светить.

Несколько слов он произнёс по-русски, но ведунья поняла. Молча поднялась на ноги, в три шага пересекла юрту, покопалась в куче рухляди, извлекла кожаный мешок, распустила на нём тесёмки и вытряхнула к его ногам кучу одежды, в которой Олег узнал свои вещи. Он дотянулся до тряпок, разобрал. Вся одёжа в наличии, вплоть до исподнего. Почищена, отстирана от крови, заштопана. Не видно было только княжеского корзна. Ну да бог с ним. Не вставая на ноги, он отвернулся от ведуньи, трясущимися руками натянул исподние порты, рубаху, верхние штаны. Облегчённо вздохнул, вытер пот, выступивший на лбу от такого малого усилия. Уже не спеша, намотал выстиранные тёплые портянки, натянул сапоги. Вот теперь другое дело. Повернулся к девушке. Та улыбалась. Хорошо. По-доброму. Спросила:

– Есть хочешь?

Олег прислушался к себе. Есть не хотелось. Совсем. При мысли о еде даже подташнивало. Он отрицательно мотнул головой. Лицо богдийки стало озабоченным.

– Плохо, – сказала она. – Не совсем ещё поправился. Да и не ел долго – отвык. А поесть надо. Пусть через силу. Хоть немного.

– Ну, раз надо… – с неохотой протянул Олег.

Ведунья подошла к выходу из юрты, откинула полог, крикнула что-то на незнакомом языке. Вернулась обратно, присела рядом с Олегом. Совсем скоро в юрту вошла женщина средних лет. Похоже, половчанка. В руках она несла глиняную миску, парящую чем-то вкусно пахнущим, ложку и большой ломоть пшеничной лепёшки. Протянула еду Олегу. Он принял миску, заглянул, понюхал. Юшка. Из курицы, судя по запаху. Золотисто-жёлтого цвета с блёстками жира поверху. В животе забурлило. Попробуем, раз так. Поставил миску на кошму рядом с лежаком, черпнул ложкой, хлебнул. Прислушался к себе. Ничего вроде. Откусил от ломтя, хлебнул ещё. Не заметил, как выхлебал всё. Доел и лепёшку. Мало, оказывается. Ещё бы! Озвучил пожелание своей лекарше.

– Нельзя много, – покачала та головой. – Живот заболит. Немного погодя дам ещё.

Ну, нельзя, так нельзя.

– А выйти погулять можно? – задал Олег следующий вопрос.

– Лучше ещё немного поспать.

Показалось, или и впрямь девушка слегка нахмурилась, прежде чем ответить ему. Спать не хотелось, но лучше слушаться – чем быстрее он поправится, тем быстрее можно попытаться сбежать. Он прилёг на лежак, сунул тюфяк под голову.

– Можешь посидеть со мной, рассказать, что случилось, пока я был без памяти? – эту фразу на половецком получилось произнести быстрее и увереннее, чем первую.

Богдийка покачала головой.

– Пусть о происшедшем тебе расскажет твой дядя.

– Ну тогда просто посиди, – чувствуя себя капризным дитятей, попросил Олег.

Девушка вздохнула, пожала плечами – мол, ну что тут поделаешь, и присела у ложа, скрестив ноги по-половецки.

– Как тебя зовут? – помолчав немного, спросил Олег.

– Джи, – ответила она.

– Что означает твоё имя?

– Чистая, – улыбнулась она, показав жемчужные зубы.

– А меня зовут Олег, – прижал переяславский князь руку к груди. – Имя это пришло к нам с севера и значит – священный. – Он с трудом вспомнил соответствующее половецкое слово. – Я удельный князь одной из земель Рязанского княжества.

Последние слова Олег произнёс с понятной гордостью. И вновь показалось, что на лицо лекарки набежало тёмное облачко, но он не придал этому особого значения. На него вдруг как-то быстро навалилась сонливость. Олег ещё пытался что-то рассказать Джи о себе. Та слушала и улыбалась. Язык заплетался. Половецкие слова подбирались с трудом, и Олег не заметил, как перешёл на русский. А богдийка продолжала слушать и улыбаться… Веки сомкнулись, и переяславский князь уснул.

В следующее своё пробуждение Олег почувствовал, что сил у него заметно прибавилось. Голова не кружилось, не тошнило, хотелось есть. Тьму в юрте рассеивал слабый светоч, стоящий в голове лежака, на котором спал Олег. На улице ночь? Он приподнялся на локте, огляделся. Посредине юрты тлел редкими угольями очаг. От него вверх, к чернеющему в крыше юрты дымовому отверстию, поднималась тонкая струйка дыма. У дальней стенки сидела давешняя половчанка, та, что приносила в прошлое пробуждение еду. Сидела, клевала носом. Но стоило Олегу шевельнуться, как она тут же встрепенулась, легко поднялась на ноги, приблизилась к ложу, спросила, поклонившись:

– Что желает господин?

Что желает? Основным было желание сходить по-маленькому. Об этом он и сказал.

– Покажешь, где тут у вас отхожее место? – добавил в конце.

– Я дам горшок и выйду, чтобы не смущать, – ответила служанка. – До отхожего места далеко, а госпожа Джи предупредила, что выходить на улицу вам пока рано.

С этими словами она вытащила откуда-то глиняный горшок и быстро выскользнула из кибитки. По завершении князем нужных дел половчанка принесла еду. На этот раз в миске с юшкой плавал небольшой кусочек куриной грудки. Опять еды показалось мало, но просить добавки Олег не стал – понимал, что дают так мало по распоряжению богдийской знахарки.

– А где твоя госпожа? – спросил он, дохлебав из миски и собрав последние крошки хлеба.

– Спит в соседней кибитке, – ответила половчанка. – На улице раннее утро. Даже не светает.

Служанка ещё не закончила говорить, а входной полог распахнулся, и в юрту вошла Джи. Свежая, не заспанная. Она быстро осмотрела Олега и, судя по выражению лица, осталась весьма довольна.

– Если хочешь ещё поесть, я распоряжусь – можно, – сказала Джи.

– Не откажусь, – проглотил слюну Олег.

Богдийка что-то сказала служанке. Та вышла из юрты и скоро вернулась с круглым медным подносом, на котором стояло две миски, тарелка с нарезанными ломтями чёрного хлеба и кувшин. По виду серебряный. Одна миска оказалась с каким-то варевом, а вторая с ломтями варёного мяса. Серебряный кувшин с крышкой был наполнен красным вином. Где-то наполовину. Понятно – ему пока больше нельзя. Олег съел всё. Наполнил поданную служанкой чашу вином.

– Красное вино восстановит потерянную тобой кровь, – сказала Джи, когда он плеснул рубиновой струёй в фарфоровую пиалу.

– Может быть, присоединишься? – кивнул Олег на кувшин.

– Нет, – качнула головой богдийка. – Я не пью вина.

– Ты магометанка?

– Нет, – улыбнулась девушка.

Хмель ударил в голову быстро, хотя выпил Олег совсем немного. Захотелось расспросить прекрасную лекарку о ней самой. Поначалу та отвечала на расспросы русского князя не слишком охотно. Но потом понемногу разговорилась. Оказалось, что семья её родом из северной богдийской империи Цинь. Причём происходит из коренного её населения – киданей. Отец – знаменитый лекарь, во время войны Цинь с монголами попал в плен, но, благодаря своему таланту, возвысился и стал придворным врачом царевича Бату. Когда тот отправился к своему старшему брату Орду в отцовский улус в коренное стойбище, расположенное на дальнем западе в устье реки Итиль, отец со всей семьёй последовал за ним. Поскольку детей мужского пола лекарь не имел, он вынужден был передавать свои знания двум дочерям-погодкам. Обе оказались талантливы во врачебном деле и не посрамили знаменитого родителя, достигнув в искусстве врачевания больших высот, присовокупив к нему толику колдовства, передававшегося в их роду уже по женской линии.

– Так ты ещё и колдунья? – не удержался от вопроса Олег.

– Совсем немного, – скромно потупилась Джи.

– А где же твоя сестра?

– Она осталась в главной ставке хана Бату в низовьях Итиля. Там живут семьи джихангира и его братьев. Их тоже кто-то должен лечить.

– Ты сказала, что у Бату есть старший брат, – задал следующий, заинтересовавший его вопрос Олег. – А почему главным стал не он?

– Бату – джихангир Западного похода, назначенный самим каганом, – пояснила Джи. – В этом походе ему подчиняются, кроме его родных братьев, ещё восемь царевичей Чингизидов. Один из них даже является старшим сыном и наследником нынешнего великого кагана Угедея. Имя его – Гуюк. Такой чести Бату удостоен за его военный талант, который он показал в войнах, в которых участвовал. Хотя советником и ближним помощником к нему приставлен лучший монгольский полководец Субэдэй-багатур. Что касается старшинства в улусе Джучи – родовом владении Джучидов, то старший брат Бату добровольно передал ему бразды правления улусом. Орду никогда не был властолюбивым. Да и большим умом он не блещет.

Последние слова Джи произнесла заговорщическим шёпотом, с лукавой улыбкой. Олег улыбнулся в ответ, мотая на ус сведения, излагаемые богдийкой: кто знает – может, и пригодится это в будущем. Война с монголами, судя по всему, будет долгой. Не на год пришли сюда враги – на годы, если не на десятилетия, как когда-то половцы.

В юрте было тепло, и Джи во время рассказа сбросила с себя полушубок и меховые штаны, оставшись в длиннополом запашном одеянии из золотистого шёлка, стянутом широким, шитым чем-то вроде бисера, поясом. Под полами одеяния были видны штаны голубой тоже шёлковой ткани свободного кроя. Стройная точёная шея, едва прикрытая невысоким воротом, нежное лицо с персиковым румянцем невольно приковывали взгляд. Олег отводил глаза, запрещая себе слишком уж откровенно пялиться на богдийку. Но постоянно ловил себя на том, что снова пялится. Ко всему от девушки исходил приятный запах. Травяной, горьковатый и ещё какой-то незнакомый, заставляющий раздуваться ноздри.

Видно, и впрямь выздоровел, внутренне усмехнулся Олег, раз на эту странную непривычного вида девицу кобелиную стойку делаю. Или всему виной то, что нет у него уж год постоянной женщины. Молодая жена Олега, с которой они прожили два года, умерла родами год с лишком назад. Не выжило и дитя. Год он честно держал траур. В последнее же время тискал теремных девок – молодая плоть требовала своего. Но девки – это девки. Безотказные, ждущие подачек за то, что угодили господину. Родичи уже начинали пару раз разговор о новой женитьбе. Сам Олег был, в общем, не против повторного брака, но найти хорошую невесту дело не простое и не быстрое. Так до самой войны с татарами её и не подобрали. А тут, вишь, вон какая птица! Красива непривычной красотой, держит себя, куда там княжнам, которых Олег видывал немало.

Переяславский князь в очередной раз отвёл глаза от ямки между ключицами богдийки, поймав слегка насмешливый взгляд своей собеседницы. Та примолкла, прекратив рассказ. Возникло неловкое молчание. Олег кашлянул, злясь на себя. Потом потребовал, уже раздражаясь на свою целительницу:

– Хочу свежим воздухом подышать. От него, чаю, и на поправку быстрее пойду. Позволишь?

На лицо Джи опять набежала тень.

– Не надо бы тебе сейчас выходить, – сказала она, помолчав. – Хуже может стать.

– Хуже мне будет в этой духоте и вони, – грубовато получилось, но злость на себя и окружающих рвалась наружу. Особым терпением и сдержанностью Олег никогда похвастаться не мог.

– Ну что ж, – вздохнула Джи. – Но пообещай держать себя в руках и не делать глупостей после того, что увидишь. Помни: вокруг кибитки воины, приставленные охранять тебя.

– Это я понимаю, – кивнул Олег, немного успокаиваясь. – А, что такого я там на улице увижу, от чего могу наделать глупостей?

Последняя фраза получилась путаной, и он не был уверен, что богдийка поняла его половецкий. Но она видно поняла. Пожала плечами.

– Сходи и посмотри, ты же этого хочешь, – от голоса её повеяло холодом, от которого Олегу захотелось поёжиться. Но, если уж там снаружи его ждёт что-то нехорошее, страшное, так уж лучше увидеть это поскорее – он всегда старался идти навстречу возможной опасности без раздумий и промедления.

– Тогда – пошёл, – встал он со своего ложа.

– Оденься, – голос Джи немного потеплел. В нём даже прозвучала забота. – На улице морозно.

Морозом воина не испугать. Но к чему добавлять к нынешним болячкам ещё и простуду? Олег облачился в свою тёплую одежду, так и лежащую рядом неряшливой кучей, двинулся к выходу из юрты. Встал перед ним, собираясь с духом. Потом решительно распахнул полог.

На улице уже рассвело, но солнце из-за макушек ближнего леса ещё не поднялось, только окрасило эти макушки розовым. Между юртой, из которой вышел Олег, и опушкой леса, из-за которого поднималось солнце, раскинулся громадный стан, каких он никогда не видывал. Юрты, шатры, палатки самого разного вида и цвета, уходящие уменьшающимися холмиками к лесу, дымы костров, поднимающиеся в небо. Люди. Кто-то из них занимался растопкой костров, кто-то подтаскивал дрова, другие набивали котлы чистым снегом и вешали их над огнём, в разных направлениях гарцевали конные. Над всем этим стоял гул от человеческих голосов, ржания коней, рёва быков.

Татарский стан. Понятно. Огромный. Это он должен был поразить и расстроить Олега? Плохо же думает о нём богдийка. Таким русского витязя не удивить и не напугать. Юрта, как уже было сказано, стояла на широкой повозке. Ко входу кто-то из обслуги прислонил коротенькую дощатую лесенку, по которой Олег спустился на истоптанный снег. Морозец жал, но после духоты юрты воздух показался вкусным и ядрёным, хоть и сдобренный дымом костров. Правда, голова после пары вздохов заметно закружилась. Но не сильно, терпимо. Позади послышался скрип ступенек. Переяславский князь оглянулся. По лесенке спускалась Джи. На плечи её был накинут соболий полушубок.