Позывной «Курсант». Книга четвертая
- -
- 100%
- +
– Ну мляха муха… это, конечно… убейте меня… просто убейте… Проявите милосердие, товарищи! Этот изверг нас угробит. Как пить дать угробит. Лучше уж вы меня грохните, быстро и безболезненно. – Подкидыш упал на спину прямо в снег, раскидав руки и ноги в разные стороны. – Боженька, я готов признать твое существование, если прямо сейчас ты поразишь товарища старшего сержанта государственной безопасности молнией. Ну, пожалуйста… Чего тебе стоит? Можно не насмерть. Можно чуть-чуть, чтоб у него подгорело во всех местах…
– Тише ты! Раскудахтался. – Большой пинком отправил кучку снега прямо Подкидышу в физиономию.
Так как лежал Ванька этой физиономией вверх, уставившись в пасмурное, хмурое небо, то цель была достигнута идеально. Снег небольшой плюхой шлепнулся Ивану прямо на рожу. Подкидыш фыркнул, тряхнул башкой, но подниматься не стал.
– Если Шипко услышит твои антисоветские рассуждения про… ну ты понял про что… нам вообще тогда сегодня покоя не видать. – Добавил Ленька. – И завтра тоже невидать. И послезавтра…
Остальные детдомовцы промолчали. Вовсе не потому, что им нечего сказать. Просто я, Бернес, Матвей и Степан в этот момент с ненавистью отбросили свои лопаты в сторону и тоже бахнулись прямо на задницу в снег. Сил не было ни у кого. Вообще.
Потому что, что? Правильно! Потому что Шипко – человек слова. Принципиальный он, сволочь…
Именно благодаря его принципиальности, сразу после обеда мы нашей крепкой, дружной, сплочённой компанией отправились чистить двор. Снег начал валить утром, прямо на финальной части наших физкультурных мучений, и шел без остановки несколько часов к ряду. Естественно, территория школы в итоге напоминала одну большую снежную кучу.
То есть, день у нас вышел – вообще зашибись. Сначала были почти два часа физических занятий на свежем воздухе, после которых нас коллективно тошнило и от воздуха, и от занятий, и от довольной рожи Шипко. От рожи особенно сильно.
Я-то еще на некоторое время смог прерваться, благодаря вызову к директору, а пацаны вкусили все прелести мести воспитателя целиком. До конца физкультурного мероприятия детдомовцы дожили исключительно назло Панасычу. Чтоб несильно радовался.
Потом – завтрак и три урока: Эмма Самуиловна, радиотехника, экономическая география капиталистических стран. Никогда прежде мы не бежали с таким искренним рвением на занятия, наивно полагая, что там уж нас Панасыч не достанет. Обучение, как говорится, важнее всего.
Затем – обед. И после того, как мы закончили с едой, в качестве десерта снова появился довольный Шипко.
– Ну, не-е-ет… – Простонал Корчагин, наблюдая, как к нашим столам приближается улыбающийся Панасыч.
Воспитатель с крайне счастливым выражением лица сообщил, что Родина очень нуждается в данную секунду в нашей помощи. Прямо не обойтись Родине без наших рук.
– Ого! – Ленька встрепенулся. – Будет какое-то важное, серьезное задание, товарищ старший сержант госбезопасности?
Большой как всегда от своей простоты искренне поверил словам воспитателя. А я вот, например, сразу понял по довольной физиономии Шипко, предстоит нам очередной этап показательной педагогики.
– Конечно! Серьезнее некуда. Берете лопаты, они вас уже ждут на крыльце, идете чистить территорию вокруг дома. – Сообщил Панасыч, после чего развернулся и вышел из столовой, даже не скрывая улыбки.
– Вот су-у-у-ука, – Прошипел вслед воспитателю Степан. – Когда ж у него эта фантазия закончится…
– Никогда. – Хлопнул я Иванова по плечу. – Он же сказал, она у него богатая. Товарищ старший сержант, погодите!
Не дожидаясь, что ответит Рысак, я рванул с места, дабы догнать еще недалеко ушедшего Шипко. Цель оставалась прежней. Мне надо переговорить с ним насчет Бекетова. Чем быстрее случится моя встреча с Клячиным, тем лучше. Да и вообще, три недели – большой срок. Слишком большой. Хотелось бы понять, что там случилось у моего благодетеля. По какой причине он исчез с радаров.
– Чего тебе, Реутов? – Панасыч даже не остановился. Что там не остановился? Даже не оглянулся.
Пёр вперед, как Гаврош на баррикады. Специально, сто процентов. Чтоб мне пришлось вот так бежать за ним, как идиоту, по всему первому этажу Большого Дома.
– Да подождите вы! У меня важный вопрос.
– Ох ты ж глянь на него… Вопрос важный… а у меня дела важные. И вчера тоже было важное дело. Вас, дураков, хотел по-человечески в город выгулять. И места интересные показать, и чтоб вы немного умнее стали. Что в итоге?
Панасыч резко остановился, развернулся ко мне лицом а потом вдруг выпалил:
– Куда вчера Разин делся? А?
Это было настолько неожиданно, имею ввиду и остановка, и вопрос, что я сначала налетел на Шипко, уткнувшись в него носом, а потом отпрянул в сторону.
– Товарищ старший сержант госбезопасности, так Ванька же сказал. Он стоял, заметил барышню…
– Все! Хватит! – Панасыч поднял руку вверх, прерывая мой словесный поток. Мне показалось, он с гораздо большим удовольствием не только поднял бы эту руку, но и отвесил бы мне затрещину. – Уже вчера вашей чуши наслушался. И главное, что меня поражает, с какой наглостью вы свою ерунду рассказываете. С полной уверенностью, что я вообще могу в это поверить. Говори, что хотел.
– Да тут дело знаете в чем… Вы же в курсе, куда меня товарищ Клячин на выходных возил, да? – Я вопросительно посмотрел на воспитателя. Решил, так будет лучше, начать издалека, а не сразу в лоб ему про Бекетова лупить.
– Ну допустим… – Шипко кивнул. Взгляд у него стал немного настороженный.
– Так вот Игорь Иванович говорил, что в случае крайней необходимости с ним можно через вас связаться. Вы передайте, я тут кое-что вспомнил, надо срочно встретиться. Только, пожалуйста, передайте, как можно скорее. Момент очень важный.
Шипко почти минуту смотрел на меня молча. Просто стоял и смотрел. С абсолютно бесстрастным лицом. Я даже начал опасаться, как бы сейчас не последовали уточняющие вопросы. Типа, а что вспомнил? А почему вспомнил, ты что-то забыл? А в чем важность?
Однако, видимо, Панасыч решил, что дела Бекетова его не касаются. Вернее, любопытство, может, было, даже скорее всего было, но Шипко не дурак. Он сто процентов знает, бывает информация, в которую лучше не вникать. Тем более, насколько я могу судить по тому подслушанному разговору между Панасычем и Молодечным, воспитатели оба понимают, что Бекетов за человек.
Наконец, Шипко, вздохнув, выдал:
– Хорошо. Передам.
После этой фразы он развернулся и уструячил в неизвестном направлении.
Я же вернулся в столовую, откуда мы дружно отправились убирать территорию, границы которой были обозначены воспитателем весьма расплывчато. Поэтому, когда дорожки рядом с домом радовали своей идеальной чистотой, снег ровными горками лежал по краям, а мы коллективно понадеялись, что, наконец, от нас отстанут, явился Панасыч. Он пожевал губами, задумчиво оценил нашу работу, а потом сказал:
– Молодцы! Можете, если захотите!
Детдомовцы хором облегченно выдохнули и даже разулыбались. Ровно на одну секунду. Потому что следующая фраза Панасыча убила все на корню.
– Раз так быстро справились, думаю, стоит продолжить. Давайте вон… – Шипко махнул рукой в сторону барака. – До своего старого жилища убирайте снег. Хуже не будет, а одна только польза.
– Так может мы сразу и в лесу почистим? Весь лес, давайте? – Взвился Подкидыш.
– А это хорошая идея… – Шипко изобразил на лице задумчивость.
– Черт… Шуткую я… – Тут же сдался Ванька. – Извините…
– А, ну, если шуткуешь, тогда ладно… – Панасыч усмехнулся и опять свалил по каким-то делам.
В итоге, мы еще больше часа махали лопатами. Поэтому, добравшись, наконец, до барака, попадали без сил на снег.
– Ирод… – Сообщил Корчагин в воздух. – Как есть, ирод.
Видимо, это определение предназначалось воспитателю вслед за просьбой Подкидыша убить его.
Я же в этот момент сидел и думал, как сообщить пацанам о решении директора школы. Они до сих пор еще были не в курсе новых «кадровых» перестановок.
С одной стороны новость, в принципе, достаточно обыденная. Тот факт, что детдомовцы ко мне прислушиваются, и без Шармазанашвили имел место. Но с другой стороны, получается, мне нужно им обозначить, что теперь я официально вроде командира группы. Или как там еще можно это назвать. И большой вопрос, что за реакция последует на подобные изменения. Бывшие беспризорники страсть как не любят ограничения и принудиловку. То, что они сейчас меня считают за старшего – это их выбор. Но если руководство школы хочет, чтоб они считали кого-то за старшего, это уже немного другое.
– Реутов… – Марк вдруг тихо позвал меня.
Я поднял голову, оторвавшись от созерцания снега под своей же задницей, и посмотрел на него. Бернес мотнул головой в сторону барака. Видимо, это было приглашение на приватную беседу.
Ну, не знаю… С приватностью у нас как раз беда. Как бы кто следом не поперся. Тем более, я и сам хотел с Марком обсудить вчерашнюю ситуацию насчет Наденьки. Делать этого при пацанах не стоит. Они могут начать высмеивать Бернеса. У детдомовцев к женскому полу специфическое отношение. Вернее, оно, как раз, вполне нормальное, но более соответствующее взрослым мужикам с опытом за плечами, чем семнадцатилетним парням. По крайней мере, если вслух обозначить, что Бернес влюбился, шуток и подколов будет на сто лет вперед.
Я покосился на остальных пацанов, чтоб понять, насколько наш с Бернесом уход будет бросаться в глаза. Подкидыш по-прежнему валялся на спине, Большой, Степан и Матвей сидели рядом, тихо о чем-то переговариваясь.
– Идем. – Кивнул я Марку и встал на ноги.
– А вы куда это? – Моментально отреагировал Лёнька. Вот тоже, блин… Глазастый. Все, что не надо, замечает.
– Поссать. – Буркнул Бернес. Он тоже встал и теперь отряхивал задницу. – Можно? Не? Или с нами пойдешь, подмогнуть?
– Да кто вас знает. – Ленька хмыкнул. – Один вон тоже сходил… Так сходил, что теперь долго будет этот поход нам аукаться. Вишь, чем обернулось.
– Оу, ну все! – Крикнул ему Подкидыш. – До самой смерти будете теперь вспоминать?
– Если так будет продолжаться и Шипко не успокоиться, то смерть будет достаточно скорой. – Мрачно прокомментировал Матвей.
Пацаны начали препираться, не серьезно, больше чисто подурковать, без злобы, а мы с Марком, пользуясь ситуацией, шустренько направились к Бараку. Завернули за угол и сразу остановились.
– Слушай, разговор есть!
– Слушай, разговор есть!
И он, и я реально сказали одновременно одну и ту же фразу. Уставились друг на друга, а потом рассмеялись. Вышло, конечно, на самом деле, смешно.
– Давай ты сначала. – Кивнул Бернес.
– Ааа… Да. Хорошо. Я хотел про Наденьку поговорить. Тебе эта девчонка сильно приглянулась, да?
Марк смутился и отвел взгляд. Ну, мандец… Можно было бы не спрашивать, еще вчера все стало понятно. Влюбился, не влюбился, а увлекся сильно.
– Реутов, если она тебе самому нравится, так я вообще никак… Я не буду ничего, ну… ты понимаешь. Потому что товарищ он дороже. А девок много. И…
– Все. Хорош. – Я оборвал невнятное мычание Марка. – Нет, она мне не нравится. Я сам на нее видов не имею. Но ты должен знать одну вещь. Надя – хорошая, наверное, девушка. Вот только фамилия ее – Бекетова.
Я замолчал, уставившись на Бернеса в ожидании реакции. Реакции не последовало. Марк смотрел на меня непонимающим взглядом.
– Бекетова… – С нажимом повторил я.
– А-а-а-а-а… О-о-о-о-о… – Дошло, наконец, до Бернеса. – Подожди… Она…
– Да ты разговаривать разучился, что ли? Она – дочь того самого старшего майора государственной безопасности, о котором я рассказывал вам с Подкидышем. Того, который моих родителей угробил. Потом меня типа «утопил».
– Ах ты ж, сучий потрох… – Бернес покачал головой. Лицо у него стало расстроенное и даже несчастное.
Просто одно дело, когда вам с другом нравится одна и та же девушка, там решение найти можно. И совсем другое, если тебе нравится дочь врага твоего друга. Вот тут вообще никакого выбора.
– Извини… – Я развел руками в стороны. – А ты о чем хотел сказать.
– Я? Ах, да… Я… – Бернес внезапно погрустнел еще больше. – В общем… Ты только послушай до конца. Хорошо? Такое дело… Я знаю, кто крыса.
Если бы Бернес сказал, что земля квадратная, я бы, наверное, меньше удивился. Нет, Марк из всех нас самый умный, он вполне мог вычислить стукача. Тут вообще нет ничего удивительного. Другое поразило. Почему он молчал столько времени? Явно ведь не только сейчас эта мысль у него появилась. Я Бернеса знаю. Он прежде, чем произнести что-то вслух, непременно подумает основательно. Тем более, если это настолько серьёзное обвинение.
– Тааак… Хорошо. И кто же это?
– Я. – Ответил Бернес и посмотрел на меня грустным взглядом.
Глава 5 В которой, я наконец, снова вижу сны, но меня это больше пугает, чем радует
– Папа, это те самые часы, которые тебе подарили в банке?
Я подхожу к папе. Он сидит за столом в своём кабинете. Больше всего люблю именно эту комнату во всем доме. Есть в ней что-то особенное. Может быть, дело в папе. Здесь всегда чувствуется его присутствие, даже когда папы нет.
Сейчас он что-то пишет на листах, скрепленных переплетом. Кажется, папа ведет дневник. Я тоже буду вести дневник. Вот прямо сегодня и начну. На первой же странице я нарисую тот самый пряничный домик, который получился у меня в банке.
Просто папа сказал, что мне надо обязательно его запомнить, этот рисунок. А еще он сказал, что нужно запомнить все завитушки и черточки, которые он добавил к рисунку.
Я молодец. Я запомнил. Но хочу сохранить все это не только в голове. Хочу ещё перенести это на бумагу. Если папа говорит, что рисунок важен, значит будет правильно поступить именно так. Вдруг я, к примеру, заболею. Вдруг, у меня снова будет жар, как прошлой зимой, и все, пропадёт рисунок из моей памяти.
Нет, точно нужно заново нарисовать его в дневнике. И никто не узнает. Даже папе не буду говорить. Он ведь не сказал, можно ли. А то вдруг поделюсь своей идеей, и папа больше не будет доверять мне секреты. Нет… Никому не надо говорить. Это мой дневник, а значит, мой личный секрет. Буду прятать его так, чтоб никто никогда не нашёл.
– Прости, Алеша? Ты что-то сказал? – Папа отрывается от бумаг и смотрит на меня потерянным взглядом.
Он уже несколько дней такой – озадаченный, задумчивый. Вот прямо с того дня, когда мы с ним ходили в банк и ели венские вафли. Мама нас, кстати, сильно наругала за долгое отсутствие. А потом они, закрывшись в комнате, о чем-то спорили. Это теперь часто происходит. Правда, я знаю, они не ругаются, а всего лишь спорят. Но это тоже не очень хорошо.
Разговор было плохо слышно, однако, когда мама выходила из комнаты, она задержалась на пороге и сказала непонятную фразу…
– Твоя гордость сейчас, Сережа, неуместна. Напиши Игорю, разыщи его. Он ведь был твоим другом, он должен помочь, у него есть связи. – Вот что сказала мама.
– Марина, когда же ты поймёшь… страны, где можно было пользоваться связями и протекцией больше не существует! Теперь нет авторитетов. Сегодня ты на коне, а завтра… Завтра этот конь тебя же и затопчет. – Раздается папин голос из недр комнаты.
– Ты же сам говоришь, что-то назревает. Наверное, лучше попытаться, чем не пытаться совсем. – Мама стоит в пол оборота. Она еще не заметила меня, сидящего на полу рядом с железной дорогой, по которой сейчас поедет паравозик.
– Игорь исключается. Мы больше не друзья и ты сама знаешь, почему. – Снова звучит папин голос.
– Ну, хорошо. – Мама разводит руками. Ее плечи безвольно опускаются. Она устала спорить с папой. – Сейчас с твоей стороны это даже не гордость. Это, Сережа, спесь. Вы словно два подростка…
– Перестань. Может, я накручиваю сильно. Может, это просто такой период и он пройдёт. Все нормализуется.
В этот момент мама как раз обнрнулась и заметила меня. Больше она говорить ничего не стала.
И вот сейчас я снова вижу, папа будто расстроен.
– Это те часы, которые тебе подарили в банке? – Снова спрашиваю я, затем осторожно дотрагиваюсь пальцем до лежащей на столе коробочки. Она продолговатая, вытянутая, а на крышке – Мальтийский крест.
– Часы? Ах, да. Часы… – Папа снимает крышку с коробочки и вытаскивает оттуда часы.
Они красивые, серебристые. Почему-то на ремешке. Странно. До этого у папы уже были часы, но карманные. А эти, получается, можно носить на руке.
– Хорошая вещь… – Папа задумчиво крутит часы в руке. – Ты знаешь, Алеша, история Vacheron Constantin началась аж 1755 года. Очень старая мануфактура. В нотариальной конторе мэтра Шуази молодой часовой мастер Жан-Марк Вашерон оформил договор о найме на работу подмастерья. Этот договор – первое упоминание об основателе престижной династии часовщиков и знаменует собой рождение одной из старейших существующих ныне часовых мануфактур. Такие часы носили жёны Наполеона – Жозефина и Мария Луиза. А вот тут, смотри… видишь? Ты всегда узнаешь часы по оригинальному логотипу в форме мальтийского креста, который неизменно присутствует на циферблате и заводной головке моделей. Эта эмблема стала для Vacheron Constantin символом вечного поиска совершенства. Мальтийский крест фиксируется на крышке заводного барабана, обеспечивая постоянство передачи энергетического импульса заводной пружины и тем самым улучшая точность хода часов. Так что, да… Подарок достойный. Жаль, что пришлось немного испортить его…
– Испортить? – Снова спрашиваю я папу. Мне кажется, часы наоборот прекрасны. Я почти половину сказанного не понял, но звучало все очень серьезно.
– Да… Видишь, вот тут сделал надпись. Вернее, ее сделали по моей просьбе.
Папа опускает руку ниже, раскрывает ладонь и я вижу часы совсем близко. Хочу прочесть слова, выгравированные прямо на циферблате, но отчего-то они расплываются перед глазами… расплываются… Расплываются…
– Реутов! – Конкретный такой тычок локтем в бок выдернул меня из состояния… Из состояния чего?
Я покрутил башкой, бестолково моргая глазами.
– Ты самоубивец, что ли? Заснул на уроке Старухи. Скажи спасибо, что она от Подкидыша любимого оторваться не может. А то бы тебя уже поймали на месте преступления.
Рядом со мной сидел Бернес и мы находились в классе. В классе, блин?! Я заснул на уроке. Это – ладно. Но мне только что приснился короткий сон из прошлого. Мандец… Приплыли…
– Марк…
– Да я понял, понял… Сразу не заметил, что ты заснул. Сам вырубаюсь после вчерашнего ударного дня. Думал, просто сидишь, облокотившись на руку. А потом ты начал тихонько по-немецки бормотать. Тогда и сообразил.
Марк смотрел на меня серьёзно, напряжённо. Интересно, что я успел сейчас ляпнуть? Хорошо, рядом оказался Бернес, а не кто-то другой. И дело не только в том, что Марк знает большую часть всей истории. Дело в том, что теперь он, вроде, мой должник.
Хотя, почему же «вроде»? Должник и есть. О том, что Бернес поведал мне за бараком, я никому не сказал ни слова. Причины на то имелись.
Сначала, конечно, просто охренел. Моей первой реакцией была мысль, ну, ты и крыса, Бернес… Оригинальности в этом ноль, само собой. Масло масленое получилось, учитывая, что про крысу речь и шла. Но зато искренности в моей мысли было просто через край.
Я же его, блин, спрашивал! Вернее, не спрашивал. Он сам сказал, мол, как ты мог подумать, Реутов? Мы же с тобой плечо к плечу, Реутов. И я такой, лошара… Ну, кто угодно только не Марк. Реально был готов заподозрить любого, кроме этого пацана.
Вот как после этого вообще верить людям? Нет, я априори и не верю никому, все сволочи продажные, но твою мать… Бернес?! Мне казалось, из всех детдомовцев он самый принципиальный и порядочный.
– В смысле, ты? То есть прям ты? – Уточнил я на всякий случай, чувствуя себя при этом форменным идиотом. Ну, мало ли, вдруг просто чего-то не понял. Хотя, куда уж там не понять. На шутку это все не похоже.
– В буквальном смысле, и да, прямо я. – Бернес отвернулся, плюнул в снег, проследил за полётом собственного плевка, а потом сел на корточки. – Млять, не могу тебе в глаза смотреть… С души воротит… Чувствую себя ужасно.
– Зачем? Просто, зачем?! Объясни. Ты ведь не просто так решил признаться. Ну, давай поговорим тогда, что ли. Как такое вообще получилось?
Я примостился напротив Марка, который упорно смотрел куда угодно, лишь бы не на меня. При этом наоборот пытался заглянуть ему в лицо. Хотелось видеть, что там на его лице в данную минуту. Ну, и еще надеялся, сейчас он засмеётся, долбанет меня по плечу и скажет, будто все это – один большой прикол.
Однако, судя по интонации голоса Бернеса, говорил он совершенно серьезно. Да и шуточка вышла бы такое себе. За подобные шуточки можно и отхватить по-серьёзному.
– Там… все сложно. Попробую с самого начала. У меня сестра была… как была… надеюсь, и сейчас есть… Когда мать с отцом забрали, сестру определили в один детский дом, а меня в другой. Я сбежал. Ну, не мог там находиться. И без того место не самое радостное, так еще… Воспитатели детей травили на таких, как я. Родители – предатели Родины. Сын – будущий предатель. Дела до этого детдомовским не было, конечно. Срать им и на предателей, и на Родину. Но… официальная вседозволенность, она им была по душе. Поэтому, как только получилось, я ноги сделал. Добрался каким-то чудом до Черного моря. Знал, что в Одессе дядька живёт. Видел его, правда, сто лет назад. Но для меня это было, как… не знаю… Как единственная надежда. Думал, дядьку разыщу, потом сестру вместе найдём. Но…
Бернес пожал плечами и усмехнулся. Я видел по его напряжённой позе, разговор Марку даётся нелегко. Хотя бы угрызения совести мучат, и то неплохо. Было бы хуже, начни он об этом говорить легко или без явного чувства вины. Впрочем, скорее всего, если бы не совесть, так и вообще не признался бы.
– В общем, не задался мой план по поводу дядьки. В Одессу-то прибыл, нормально. Когда вспоминаю, как добирался, волосы дыбом встают. Ума не дам, почему нигде не сгинул. Всякое было. Почти полгода потратил на дорогу, представь себе. Приходилось и воровать, и побираться, и с голоду думал опухну. На середине пути захворал. Лихорадка так скрутила, мама не горюй. Чуть копыта не откинул. Тетка чужая какая-то в деревне выходила, что родного. Я мимо шёл как раз да в ее огороде упал. Жар уже такой был, не соображал ни черта. И жрать хотелось сильно. Жрать, пить. Половину пути на своих двоих же преодолел. Ну, вот пока у нее отлёживался… пока от города к городу добирался. На поездах не всегда была возможность. А уже в Одессе… там все иначе сложилось, чем я ожидал. Ну, да черт с ним. В общем, когда меня легавые загребли, думал, все… Не видать мне сестры. А потом вдруг со школой эта история началась. В первый день со мной капитан разговаривал, который директор школы. Вот он и сказал, что после окончания учебы, через год поможет мне сестру найти…
– Короче, тебя типа официальным стукачем оформили… – Я покачал головой. – Сделали предложение, от которого ты не смог отказаться.
Был ли я возмущён? Нет. Обескуражен? Тоже нет. Все логично. Я даже чекистов в этой ситуации понять могу. Ясен хер им нужен свой человек среди детдомовцев. Мало ли, до чего шайка малолетних бродяг, воров и жуликов додумается. Все-таки мы не в пансионате благородных девиц находимся. Так-то, на секундочку, в данном месте будущее Советской разведки обучается. Учитывая, какое оно будет, это будущее, так и хрен его знает, кого тут судить или ярлыки «плохой», «хороший» вешать. Чуть больше двух лет пройдет, адский ад начнется. А Бернес… Легко в кого-то другого пальцем тыкать и сволочью его называть. Я вот, к примеру, неуверен, как бы поступил на его месте. Совсем неуверен. Тут хотя бы причина ясна.
– Слушай, я не буду оправдываться. И, возможно, нет оправдания. Понять меня тоже не прошу…
– Погоди ты! – Прервал я Бернеса, который по-прежнему сидел на корточках с бледным лицом и выступившими резко скулами. – Так а ты почему меня насчет ночных разговоров не вломил? Сразу ведь сообразил, что-то со мной не так. Тем более, в отличие от других, в языках разбираешься. Смысл фраз, которые я бубнил во сне, понял. Ты представь, насколько интересна была бы эта информация для чекистов. Если бы начали выяснять да разбираться, хрен его знает, чего нарыли бы. Там веревочка длинная и идет она не только к Бекетову, который, на минуточку, за спиной Ежова сидел. Да хотя бы одной истории с «утоплением» в коммуне было достаточно, чтоб того же Бекетова тряхнуть. А ты промолчал. Почему?
– Ну, для начала, у нас не было договоренности, чтоб я рассказывал обо всем. Их в первую очередь интересовали всякие антисоветские разговоры, обсуждение партии, вредительские рассуждения о руководстве страны. Ну… такого плана. Сам понимаешь. О попытках побега тоже надо было докладывать.
– Понимаю. – Я снова кивнул. – Хотели знать наверняка, что не растят своими же руками шваль, которая воспользуется полученными знаниями и переметнется к врагу. Это, как раз, очень даже понимаю.