Фамильяр
- -
- 100%
- +
В последующие недели Лусия бесконечно задавалась вопросом, как дону Мариусу удалось расплатиться за свечи, прибывавшие со связанными фитилями и похожие на снопы пшеницы, за баранину, свинину и рыбу для пятничных пиршеств, за сладкие вина и бумажные свертки с пряностями. Лусия ходила вверх и вниз по лестнице, дивясь тому, как быстро разлетелись слухи, радуясь вечерам, когда донья Валентина и дон Мариус ужинали у друзей, а не дома.
Шепотки идальго донеслись и до слуг, и вскоре заговорили в прачечных и на рынках. Донья Валентина держит у себя под кровом служанку, которая творит чудеса. А что за чудеса-то – настоящие прям? Ну, сложно сказать. Может, просто фокусы – но фокусы годные. Ради того, чтобы увидеть эдакое зрелище, можно вечерок потерпеть дона Мариуса, который выпьет все ваше вино, и унылую беседу с доньей Валентиной, правда? Гости приходили в дон Ордоньо и ели то, что подавала им Валентина, – любое пресное рагу из мясных обрезков. Они стоически сносили едва теплую похлебку и едва теплящиеся разговоры, а потом донья Валентина, извинившись, уходила за судомойкой, и их муки заканчивались.
Каждый подобный вечер Лусия выносила фрукты на десерт, а затем одной из гостий Валентины передавали вытянутый бокал радужного стекла, мерцающий в сиянии свечей. Гостья с озорным видом принимала его, а затем, иногда с нервной бравадой из-за некоторого кощунства, иногда с уверенностью игрока, открывающего козырь, разбивала бокал об пол. Остальные взвизгивали и вздрагивали будто бы от испуга. Но откуда столько удивления, если расколотый бокал был неотъемлемой частью представления? Лусия задавалась этим вопросом, но вслух его не произносила. Каждый подобный вечер она хлопала в ладоши или топала, чтобы скрыть слова, которые бормотала. Мотив слетал с ее губ, как искры, подхваченные сквозняком. Осколки стекла кружились и соединялись друг с другом, и бокал вновь становился целым.
Каждый подобный вечер гости ахали и восторженно голосили.
– Как это происходит? – вопрошали они. – В чем здесь фокус?
– Ну-ну, – говорил дон Мариус, одаривал Лусию ослепительной улыбкой, словно любящий отец, и барабанил пальцами по столу, будто отбивая ритм для мелодии. – Ее секрет принадлежит только ей.
– Она немая? – как-то раз спросила гостья. Жемчужины у нее в серьгах были величиной с перепелиное яйцо.
– Служанка, лишенная дара речи? – поддакнул ее муж. – Господи, всем бы нам так везло.
– Ты немая, Лусия? – спросил дон Мариус ласковым тоном, словно щедрый мужчина, всегда готовый одарить подопечную. Впервые он обратился к ней с чем-то, отличным от приказа, и впервые же назвал ее по имени.
Лусия не подняла глаз, но представила, как Валентина нервно теребит салфетку, лежащую на коленях, выкручивает ткань, будто руки Лусии – дабы заставить ее заговорить, дабы уберечь себя от позора, дабы задобрить дона Мариуса – что вообще-то казалось невозможным.
– Нет, сеньор, – ответила Лусия. – Мне просто нечего рассказать.
Рассказать она могла много чего. О постном рагу, о тех жемчужных серьгах, о цене соли и о неприятном открытии: даже магия может стать в тягость. Но ничего подобного от нее не ждали.
– А вот меня это не останавливает! – пробасил гость, и все вокруг взревели от смеха.
Умей я совершать настоящие чудеса, вы бы так беззаботно не смеялись, подумала Лусия.
Позже вечером она разобрала прическу госпожи – косы были такие тугие, что лицо Валентины словно обвисло, когда Лусия их распустила. Она принялась расчесывать прядь за прядью; волосы у хозяйки были невыразительного оттенка – нечто среднее между русыми и темными, вяло текущая река волос.
– Так не может продолжаться, – сказала Лусия, не нарушая ритма расчесывания, удивляясь и радуясь тому, как основательно прозвучали эти слова.
Валентина схватила Лусию за запястье. У состоятельных дам таких рук не бывало. Слишком много всего Валентине приходилось делать по дому, и мягкостью ее ладони не отличались.
– Может – или я выкину тебя на улицу.
Но хватка у Валентины была как у женщины, которая цепляется за влажную веревку, боясь выпустить ту из рук и пропасть в море. Которая смотрит, как набитый гостями корабль – светящийся галеон, полный сплетен и удовольствий, – уплывает вдаль.
Лусия встретилась с Валентиной взглядом в зеркале.
– Что-то я сомневаюсь.
– Чего ты хочешь?
– Денег.
– У меня нет денег.
– Тогда у меня нет чудес.
Валентина вынула из левой мочки серьгу с круглой жемчужиной. Та даже отдаленно не походила на желтоватые глянцевитые капли, что висели в ушах у ее гостьи. Однако это была единственная жемчужина, которую Лусия вообще держала в руках.
Конечно, толку от жемчужины было мало. Попытайся Лусия продать украшение, ее обвинят в воровстве. И все же, засыпая на полу в погребе, она сжимала серьгу – свое личное сокровище – в руке, словно луну, которую достала с неба, пусть даже такое и невозможно.
Глава 5
Лишь через десять дней Лусии позволили сходить на мессу.
Донья Валентина изобретала сотни неотложных поручений, которые препятствовали выходу Лусии из дома.
– Можешь сходить в церковь в следующее воскресенье, – недовольно заявила госпожа. – Этого всяко достаточно.
Лусия уставилась на только что ощипанную дичь, которую предстояло зажарить к сегодняшнему званому ужину. Было нечто укоризненное в наготе этих бледных пупырчатых телец. Пальцы все еще ныли от выдергивания перьев.
– На кону моя душа, – сказала Лусия, понизив голос, словно подслушать их мог сам дьявол. – Этого явно достаточно.
Лусия знала, что ради места за нужным столом Валентина не моргнув глазом обречет ее на вечные муки, но для Лусии было опасно не появляться в церкви, не причащаться и не исповедоваться. Она наблюдала за Валентиной в тусклом свете кухни, за тем, как госпожа пытается нащупать тонкую грань между мелкими чудесами и преступным ведьмовством.
– Агуэда… – начала было Валентина.
– Я хожу на мессу в церковь Сан Себастьян, – сказала кухарка.
– Но…
Валентина осеклась – тесак Агуэды, которым та решительными ударами отрубала головы дичи, четко передавал сообщение: я кухарка, а не дуэнья.
– Что ж, ладно, – сказала Валентина. – Но давай без проволочек. Буду ждать тебя обратно через час. Не понимаю, как можно столько времени исповедоваться, если тебе и покаяться-то не в чем.
Меня занимают убийственные мысли, хотела сказать Лусия, но все же сдержалась. За час она никак не успеет дойти до Хуалит и вернуться, но в церковь точно нужно наведаться. Хоть ноги отдохнут, пока она будет молиться на коленях.
Гадая, почему Валентина так твердо настроена не выпускать ее из дома, Лусия свернула на улицу, что вела к церкви Сан Хинес, и перед ней возник мужчина в бархате и мехах.
– Сеньорита?
– Приберегите монеты, сеньор. Я добродетельная женщина, – громко возмутилась Лусия, порадовавшись тому, что вокруг достаточно прохожих. Состоятельный мужчина обращается к служанке только с одной целью.
– Сеньорита Котадо, я служу в доме Ольмеда, и госпожа поручила мне узнать, не захотите ли вы сменить нанимателя. Она готова предложить вам лучшее жалованье и жилье.
Лусия замедлила шаг.
– Вы предлагаете мне работу?
– Моя госпожа предлагает.
– Это уважаемый дом?
– Весьма уважаемый.
– Я подумаю, – сказала Лусия, и прозвучало это странно, потому что ей хотелось прокричать «согласна!».
На соседней улице она увидела телегу – ту загружали вещами и мебелью. Все остальное просто выкидывали на обочину. Лусия подивилась, не умер ли кто, но затем поняла, что дом опустошают люди альгвасила инквизиции[8]. Они разрубили топором крышку сундука, запертого на замок; прохожие, опустив головы, спешили мимо, не желая попадаться трибуналу на глаза.
– Книги и документы, – сказал один из орудовавших в доме, и сундук с возможными уликами для суда погрузили в телегу.
Будь благодарна, твердила себе Лусия, сначала сидя, потом стоя на коленях в узком ряду церкви Сан Хинес. Подумай о доме Ольмеда. О новой работе в семье побогаче, о жалованье повыше. Она нащупала в кармане жемчужину. Может быть, Господь направляет ее на этот путь.
Лусия подумала о книгах, которые люди альгвасила погрузили в телегу. Как с ними поступят? И как поступят с человеком, который собирал их, бережно укладывал в сундук, – с тем, кто, возможно, больше никогда не вернется домой? Будут пытать, приговорят к каторге или тюремному заключению, отправят в ссылку, монастырь или на смерть. Все это страшно. Все это вероятно. Но встретить в Мадриде печальную участь можно было сотней разных способов, и далеко не все из них имели отношение к инквизиции.
Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих до того, как Лусия и ее отец сумели разыскать и забрать ее. Лусии не хотелось сейчас думать о матери, гадать, кто омывал ее тело и протестовал ли ее дух против молитв, что читали над покойницей. Левеят хамейт[9], шептал отец, бредя за своей любимой, когда ее, обернутую в льняной саван, будто муху, спеленатую пауком, несли вместе с остальными нищими из лазарета в церковь.
Левеят хамейт. Мицва. Мицва. Отец рвал на себе рубашку, его голос становился все громче, пока напуганная Лусия не оттянула его в сторону. Молчи, умоляла, упрекала она его, не в силах сдержать слез. Молчи, иначе заберут и тебя. Лусия была слишком юна и не понимала, что происходит. Знала лишь, что тело матери забрали священники и что, если отец не прекратит причитать, кто-нибудь его услышит; пойдут слухи, наговоры, которые в конце концов достигнут ушей инквизиторов.
Лусия отмахнулась от этого воспоминания. Тяжко было не столько от горя, сколько от стыда, который она ощутила, вспомнив, как отец съежился у стены, как блестели его глаза, как губы бормотали запретные фразы. Я так свою жизнь не закончу. Ни подобно матери, погребенной где-то под камнями возле церкви, ни подобно отцу, брошенному в безымянную могилу. Лусия нащупала в душе нить надежды, которая всего пару минут назад так ее манила.
– Дом Ольмеда, – шептала она себе, шагая к выходу из церкви.
Чья-то рука сомкнулась у нее на запястье, словно клещи.
– Надеюсь, ты довольна собой, milagrera[10].
– Хуалит?
Тетя угрожающе зашипела и затащила Лусию в часовню, которая обычно была заперта на железный замок. Над алтарем возвышалось огромное распятие, слева – Приснодева, справа – Иоанн Креститель, оба – в окружении святых и мучеников. Хуалит была в одеянии Каталины де Кастро де Оро – закутана в длинную черную накидку из бархата. На фоне белой горгеры – пышного оборчатого воротника – ее лицо с острым подбородком казалось мерцающей жемчужиной, а буйные кудри каким-то образом были уложены в аккуратную прическу.
– Все идальго и кабальеро Мадрида только о тебе и судачат, – свирепо зашептала Хуалит. – Что за безумие тобой овладело, раз ты решилась на эту игру?
Лусия выдернула руку из тетиной хватки.
– Я пытаюсь немного подзаработать, как-то улучшить свое положение. Вот и все. Госпожа из дома Ольмеда предлагает мне перейти к ней на службу.
Хуалит прыснула от смеха.
– Та хмурая карга? Ты способна найти себе госпожу получше, чем Витория Ольмеда.
– Ночевать не на земляном полу всяко лучше, разве нет?
– Если в твоих чудесах есть хоть намек на кощунство, инквизиторы схватят тебя и отправят в Толедо на суд.
– А как еще мне пробиться в этом мире? Ты и сама не раз говорила, что я далеко не красавица. Талантов мне не досталось, но это небольшое…
Хуалит воспользовалась заминкой Лусии.
– Ну и как ты это называешь, Лусия? Думаешь притвориться, будто ангелы говорят с тобой, полукровкой? В Риме уже ратуют за то, чтобы положить конец изучению астрологии и волхованию. – Тетя покосилась на алтарь, словно подозревала, что подслушивать могут даже святые. – Чудесами владеет церковь. Не судомойки и не уличные пророки. Ты не блаженная, которая творит добрые дела.
Лусия ощутила отчаянную злость, комком засевшую в горле, – боль, которая, если не сдержаться, превратится в горькие слезы и выставит ее ребенком. Лусия сделала глубокий вдох, стараясь заглотить кислую смесь паники, ярости и чего-то безымянного, похожего на птичку, что заблудилась между балками крыши, выискивая путь наружу из здания.
– Я не могу больше работать как раньше, – выдавила Лусия. – Спина и так болит оттого, что я ношу воду, стираю и перетаскиваю полные корзины яблок. Я состарюсь до того, как успею побыть молодой.
– Для нас, женщин, есть участи и похуже.
Для нас, женщин. Можно подумать, у них есть что-то общее. Дело не только в положении и удобствах. Хуалит и Лусия – неухоженная болонка с шелковистой шерстью и бродячая псина, что откапывает себе еду в груде мусора. Они даже к одному виду существ не принадлежали. Лусия жила как крыса, и выбор для нее выглядел так: прятаться и дальше – или пойти на риск смерти. Сколько раз она жаловалась Хуалит на тяжесть своего положения? Но ничего не менялось; ей не предлагали ни жемчуга, ни работу у благородных дам, пока Лусия не решилась выползти из кухни и показаться людям.
– По-твоему, есть участи и похуже, тетя. А по-моему, быстрая смерть лучше медленной.
Хуалит закатила глаза.
– От грубой работы не помрешь. Думаешь, ты все знаешь о тяготах, но у мужчин есть дар бесконечно находить новые способы приносить женщинам страдания. Если тебе не вменят ведьмовство, то заклеймят жидовкой. Ты сама ведешь себя на костер, насвистывая по пути песенку.
– Конверсо[11] – не то же самое, что жидовка.
Вот теперь лицо Хуалит напряглось.
– Местные разницы не знают. Никогда об этом не забывай. Думаешь, если нас окунули в воду и священник прошептал нужные слова, мы теперь в их глаза истинные христианки? Мы для них – яд. Тот, который им пришлось заглотить и который теперь ест их изнутри. Ты показала свои маленькие фокусы. На этом и закончим.
– Ты за меня переживаешь или за себя?
– В моем сердце достаточно места для нас обеих.
– Никто не знает, что я твоя племянница.
– Сколько вопросов успеют задать инквизиторы, прежде чем ты сообщишь им, кто я и где живу? Прежде чем они узнают, что твоя кровь замарана еврейскими корнями? Ты не понимаешь, к чему все идет? Ты совсем растеряла страх, Лусия?
Страх был на месте, живее всех живых, он будил Лусию по ночам, словно пищащий младенец. Разумеется, она боялась. Но ни о чем не жалела. Особенно теперь, когда ей открылась возможность выгадать что-то по-настоящему ценное. Отец и мать исчезли с лица земли, как если бы та их проглотила, как если бы они и не существовали на этом свете, никем не замеченные, никем не воспетые, оплаканные лишь Лусией и Хуалит. Уж лучше жить в страхе, чем в гложущем недовольстве. Лучше набраться отваги и пойти этим новым путем, чем и дальше уныло брести по дороге, которую выбрали за нее. Хоть ландшафт немного сменится.
Лусия достала из кармана жемчужину Валентины и показала ее тете.
– Сможешь ее продать?
Хуалит взяла серьгу и поднесла ее к свету.
– Ну надо же, ты и впрямь работаешь на бедняков. Это дешевка.
– То есть не сможешь?
– Это дешевка, но все-таки жемчуг. Ты ведь не украла ее? Краденое я продавать не буду. Даже у моих друзей есть принципы.
– Это подарок.
– Кажется, ты хотела сказать «взятка».
– Зависит от того, у кого спрашиваешь, – парировала Лусия.
– И как ты поступишь с деньгами?
– Пока не знаю.
– Разумеется, не знаешь.
– Куплю берет со страусиными перьями.
– С тем же успехом можешь сразу деньги в реку выбросить.
– Тогда довольны будут и рыбы, и я.
– Но недолго.
– А кому из нас отмерено долго?
– Какую рассудительность придала тебе новообретенная слава. – Хуалит убрала серьгу в карман. – Ради тебя я продам ее – и за хорошие деньги, но никаких больше чудес.
Лусия промолчала. Она не станет лгать на глазах у Приснодевы и прочих святых.
Хуалит тяжко вздохнула.
– Обними меня, Лусия. Быстрее, пока никто не видит. И не хмурься так. Это состарит тебя куда быстрее любых невзгод.
Лусия покорно приникла к тете. Волосы Хуалит пахли миндалем, и, отстранившись, Лусия ожидала увидеть улыбку на тетином лице. Но выражение у той было странное, непонятное. Хуалит чуть прищурилась, как если бы тревожилась из-за расходов на хозяйство или сердилась из-за неудачного покроя платья.
– Никаких больше чудес, – повторила тетя.
Еще парочку – и все, безмолвно возразила ей Лусия. Чтобы хватило на вторую жемчужину, на шанс устроиться в дом к Витории Ольмеде. Желать для себя лучшей участи не запрещено. Даже если и так, Лусия все равно нашла бы способ добиться своего.
Много позже Лусия осознает: когда речь заходит о владении чем-то ценным, нет предела мечтам о чем-то лучшем. И, вспомнив путь, который лежал тогда перед ней, она поймет, как же ошибалась в своих представлениях о том, куда он ее заведет.
Но сегодня Лусия лишь улыбнулась тете и сказала:
– Рано или поздно мои фокусы им надоедят, и я вернусь к унылой жизни прислуги.
– Если тебе повезет, – сказала Хуалит. И легонько подтолкнула Лусию к выходу. – А наша семья везением никогда не отличалась.
Глава 6
Вернувшись домой, Лусия помогла Агуэде выбрать свинцовую дробь из дичи. Затолкала зубчики чеснока птице под кожу, начинила мягкое нутро смородиной и обрезками свинины, перевязала ноги и насадила ее на железный вертел – такой тяжелый, что им с Агуэдой пришлось поднимать его вдвоем. Затем Агуэда принялась процеживать вязкий гранатовый сироп для соуса, а Лусия – медленно крутить вертел, установленный достаточно высоко, чтобы дичь пропеклась, но не пригорела. Лицо у Лусии раскраснелось и блестело от жара очага. Вскоре дичь предстоит обмазать медом и вином, чтобы корочка подрумянилась и угощение обрело аппетитный вид.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Королевский Алькасар в Мадриде – здание, в котором долгое время находилась резиденция испанских монархов. Сгорело в 1734 году, на его месте сейчас располагается Паласио Реаль де Мадрид. Первоначально Алькасар был возведен как мусульманская крепость в IX веке; в XVI веке стал использоваться в качестве королевского дворца.
2
Здесь и далее: напевы Лусии приведены на сефардском языке (он же ладино) – языке евреев-сефардов, некогда проживавших на Пиренейском полуострове. Сефардский язык является фактически продолжением ранне-еврейско-кастильского диалекта, включившего в себя носителей и черты остальных еврейских иберо-романских диалектов. Начало образования этой разновидности испанского языка связано с изгнанием из Испании в 1492 году евреев, расселившихся главным образом на территории Османской империи, в Северной Африке, затем в Португалии, Италии, Греции, Болгарии, Румынии, Палестине и др.
3
Ментидеро (с исп. mentidero, букв. «место для сплетен») – в средневековой Испании своего рода социальные центры, где горожане встречались для общения, обмена новостями и заключения сделок.
4
Уроженка Мадрида (род. в 1568 г.), заявлявшая, что видит пророческие сны, в том числе сон о поражении испанской армады от англичан, который оказался пророческим. В 1590 году была арестована инквизицией по обвинению в ереси и государственной измене.
5
Один из самых знаменитых заключенных испанской инквизиции, предсказавший падение испанской монархии, был арестован в 1587 году. Странник и солдат, он обнаружил в себе «сверхъестественный дар пророчества», находясь в заключении в Турции. В его пророчествах в основном упоминались богатые и могущественные жители Италии и Испании, и многие из этих пророчеств сбылись.
6
Песенно-танцевальный жанр, популярный в Испании в XV–XVII веках.
7
Алехо Венегас де Бусто (1497–1562) – испанский писатель, гуманист, филолог. Наиболее известное его произведение – трактат «Агония смертного часа» (1537).
8
Великий альгвасил – судебный пристав в верховном совете испанской инквизиции, почетная и уважаемая должность.
9
Levayat ha-meit (ивр.) – иудейский обряд: сопровождение покойника до места захоронения. Считается мицвой – добродетельным поступком, благодеянием.
10
Чудотворица (исп.).
11
Термин, обозначающий обращенных (преимущественно в XIV и XV веках) в католицизм евреев и мусульман в Испании и Португалии.