Не та что ушла в монастырь

Глава 6. День Ангела

Анна просыпается от звонка будильника. 6:30. Она всегда встаёт в 6:30, даже в выходные, но сегодня — особенный день, ей исполняется 27 лет.

Она лежит в кровати, глядя в потолок, и вспоминает, что в 27 лет святая Екатерина приняла мученическую смерть. Ей всегда казалось, что 27 — это возраст зрелости, возраст, когда человек уже должен знать свой путь. Сегодня она, наконец, откроет письмо игуменьи. Она решила. Сегодня.

Она встаёт, умывается холодной водой, читает утреннее правило. Перед иконой Богородицы зажигает свечу — за здравие матери, за здравие отца Николая, за здравие сестёр из монастыря.

— Господи, благослови этот день. Сделай его началом новой жизни.

Она не знает, как пророческими окажутся эти слова.

Анна приходит в храм к 9 утра. Лавка открывается в 10, но она любит приходить пораньше, чтобы побыть в тишине.

Отец Николай встречает её у алтаря:

— Ангела Хранителя, именинница.

— Спасибо, батюшка.

Он протягивает ей небольшой свёрток. Анна разворачивает — это икона святителя Николая, тонкой работы, в деревянном окладе.

— Это вам от меня и от матушки. Святитель Николай — покровитель путешествующих. В дорогу пригодится.

«В дорогу» — он имеет в виду монастырь. Анна благодарит, пряча икону в сумку. Ей тепло от того, что отец Николай благословляет её путь, даже если в глубине души сомневается.

В лавке её ждёт сюрприз. Прихожанки — те самые бабушки, которые каждый день заходят за свечами и просфорами — накрыли маленький стол в трапезной: чай, печенье, конфеты «Птичье молоко» (её любимые).

— Аннушка, с именинами! Дай Бог тебе здоровья, жениха хорошего, деток здоровеньких!

— Матушки, я в монастырь собираюсь, — напоминает Анна, но они её не слушают.

Раиса Павловна (70 лет, вечно недовольная, но добрая) дарит вязаный платок:

— Чтоб головку не продуло, а то в монастыре-то сквозняки.

Зинаида Ивановна (80 лет, глуховатая, но с острым языком) дарит большую коробку конфет и, шепча на ухо:

— Это не тебе, это, когда гости будут. А гости у тебя будут, я тебе говорю. Не игуменьями едиными.

Любовь Михайловна (60 лет, бывшая учительница) дарит книгу — не жития, а сборник стихов Анны Ахматовой.

— Ты женщина, Анна. Не забывай об этом.

Анна улыбается, принимает подарки, но внутри ей неловко. Она чувствует, что эти женщины любят не ту Анну, которой она хочет быть. Они любят в ней девушку, которая выйдет замуж и родит детей. А она хочет, чтобы её любили за призвание.

— Спасибо, матушки. Вы очень добры.

Она прячет конфеты под прилавок, чтобы раздать детям из воскресной школы. «Птичье молоко» оставляет себе. Одна коробка.

В обед звонит мать. Анна выходит на паперть, чтобы поговорить.

— С днём рождения, дочка.

— Спасибо, мам.

— Я тут пирог испекла. Приезжай вечером.

— Мам, я не могу. У меня планы.

— Какие планы? В церковной лавке планы? Анна, ты серьёзно? Я пирог пекла.

— Я... ко мне подруга приедет.

— Врёшь.

Пауза.

— Мам, правда. В другой раз.

— Как хочешь. Только письмо от игуменьи открыла?

— Нет ещё.

— Откроешь когда? На пенсии? Анна, ты просто смешная.

Мать бросает трубку. Анна смотрит на экран, чувствуя знакомое давление в груди. Она не поедет. Она не поддастся. Сегодня она откроет письмо сама, без материнского контроля. Она возвращается в лавку, но настроение испорчено.

Лавка закрывается в 18:00. Анна гасит свет, проверяет замки, собирает подарки. На улице уже темно, ноябрь, слякоть. Она выходит из храма и видит чёрную машину, припаркованную у ворот. Из машины выходит молодой мужчина. Он высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, уложенными гелем, и ярко-синими глазами. На нём — чёрная кожаная куртка, джинсы, дорогие ботинки. Он держит в руках огромный букет красных роз.

— Анна? — он улыбается. Улыбка уверенная, немного нахальная.

Анна не узнаёт его.

— Это вы. Я Сергей. Сын Веры Павловны. Вы с моей мамой в храме общаетесь.

Анна вспоминает. Вера Павловна — одна из прихожанок, недавно пришла в храм после того, как её сын «вернулся с армии» (так она говорила). Мать несколько раз заговаривала о нём, но Анна не придавала значения.

— А... да. Здравствуйте.

— Мама сказала, у вас сегодня день рождения. И велела передать подарок.

Он протягивает розы. Анна не берёт.

— Это очень... неожиданно. Но я не принимаю цветы от незнакомых мужчин.

Сергей смеётся. Смех у него громкий, открытый, беззастенчивый.

— Ну вот мы и познакомились. Сергей. Можно Серёжа. А вы Анна. Теперь не незнакомые.

Он насильно вкладывает букет ей в руки. Розы пахнут тяжело, сладко, почти душно. Анна стоит с букетом, чувствуя себя неловко и глупо.

— Спасибо. Передайте маме спасибо.

— Да я сам хотел. Мама говорит, вы в монастырь собрались. Жалко, красивая девушка, а в монашки.

Анна краснеет. Ей хочется сказать что-то острое, но слова застревают в горле.

— Мне пора.

— Я подвезу. Темно уже, одной опасно.

— Нет, спасибо. Я на автобусе.

— Автобусы ходят плохо. Давайте, я настаиваю.

Он открывает дверцу машины. Анна видит, что внутри — кожаный салон, пахнет дорогим освежителем. Это мир, в котором она никогда не была и в который не хочет входить.

— Я сказала — нет. Спасибо.

Она разворачивается и быстро идёт к остановке. Розы она оставляет в храме.

Анна садится в автобус. Сердце колотится. Она не понимает, почему так разволновалась. Мужчина просто хотел быть вежливым. Или нет?

Она смотрит в окно. На следующей остановке в автобус заходит Сергей. Он садится на переднее сиденье, оборачивается и улыбается ей.

— Вы цветы забыли, — говорит он громко, чтобы слышали все.

Пассажиры оборачиваются. Анна чувствует, как её лицо заливается краской.

— Я не забыла. Я не взяла.

— Ну зря. Красивые розы. Как вы.

Анна смотрит в окно, делая вид, что не слышит. Она молит Бога, чтобы автобус ехал быстрее. На её остановке она выскакивает, почти бегом направляясь к дому. Она слышит сзади шаги — Сергей идёт за ней.

— Анна, подождите! Я не кусаюсь!

Она оборачивается:

— Что вам нужно?

— Просто поговорить. Вы какая-то... напряжённая. Я же ничего плохого не сделал.

— Я не хочу говорить. Я вообще не хочу знакомиться. Я готовлюсь к поступлению в монастырь, и у меня нет времени на... это.

— На что — «на это»? — он ухмыляется. — На общение? На дружбу?

— На мужчин. У меня есть Жених.

Сергей смотрит на неё с любопытством, как на забавный экспонат.

— Жених? А где он? В Бога, что ли, вы влюблены? — он смеётся. — Ну вы даёте. Ладно, не буду мешать. Но я всё равно приду.

— Не надо.

— Увидимся, Анна.

Он разворачивается и уходит, насвистывая что-то из рока. Анна стоит на ветру, дрожа, и не понимает, что сейчас произошло. Она заходит в подъезд, поднимается к себе, запирает дверь на все замки. И только тогда замечает, что всё ещё сжимает в руке икону святителя Николая, которую утром положила в карман.

Анна сидит на кухне, пьёт чай. Конфеты «Птичье молоко» лежат перед ней. Она съедает одну, потом вторую. Сладость не приносит утешения. Перед ней лежит письмо игуменьи. Она берёт его, переворачивает в руках. Конверт помялся, края залоснились от того, сколько раз она его трогала, не решаясь открыть.

Она думает о сегодняшнем дне. О розах, которые остались лежать на ограде. О синих глазах Сергея. О том, как её тело дрожало, когда он шёл за ней. Она ненавидит эту дрожь. Она ненавидит, что не может контролировать себя.

— Господи, — шепчет она. — Я не хочу этого. Я хочу только Тебя. Сделай так, чтобы он не пришёл. Сделай так, чтобы я была спокойна.

Она открывает письмо.

Почерк игуменьи — мелкий, чёткий, без единой помарки:

«Дорогая Анна!

Твоё прошение рассмотрено. Мы готовы принять тебя на испытательный срок. Приезжай 15 декабря.

Но прежде чем ты приедешь, я должна спросить тебя как врач (ты знаешь, я была врачом): готова ли ты? Не твоя душа — о душе мы поговорим позже. Готово ли твоё тело? Ты много лет готовила душу к монастырю, но готовила ли ты тело?

Монастырь — это не побег от плоти. Это принятие плоти и её преображение. Если ты бежишь от своей женской природы, ты принесёшь в обитель не мир, а войну.

Подумай об этом. И если решишь приехать — приезжай с открытым сердцем, а не с запертым на замок.

С молитвой о тебе, игуменья Серафима».

Анна перечитывает письмо три раза.

«Готово ли твоё тело?» — этот вопрос бьёт. Она не знает, готово ли её тело. Она даже не знает, что это значит. Она думает о Сергее. О том, как её тело отреагировало на него. Страхом. Но также — чем-то ещё. Чем-то, что она отказывается называть. Она кладёт письмо на стол, закрывает лицо руками.

— Я не побегу, — шепчет она. — Я не побегу от плоти. Я просто... я просто не хочу её иметь.

Она ложится спать, но долго не может уснуть. Ей кажется, что внизу, под окнами, всё ещё стоит чёрная машина. Она не смотрит в окно. Она боится увидеть.

Глава 7. Молитва о наваждении

5:30. Анна встаёт на час раньше обычного. Она решила усилить молитвенное правило. Она раскладывает перед собой: часослов, псалтирь, акафист Богородице, Иисусову молитву — 300 раз на чётках. Она встаёт на колени перед иконой. Пол холодный. Она не надевает тапки — пусть тело знает, кто здесь главный.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную.

Раз, два, три... Она старается не думать ни о чём, кроме слов. Но между десятым и двадцатым разом в голове всплывают синие глаза. Она сжимает чётки так, что дерево впивается в ладонь.

— Отойди, сатана.

Сорок первый, сорок второй... Она представляет, как слова молитвы становятся стеной вокруг неё. Непробиваемой. Белой. Каменной. На сотом разе она чувствует облегчение. Ей кажется, что она победила.

Анна приходит в лавку. В храме — служба. Она слышит пение и чувствует себя в безопасности. В 11 часов она выходит на улицу размять ноги. И видит Сергея. Он стоит у входа, оперевшись на капот своей чёрной машины. В руках — маленький пакет.

— Привет, монашка, — улыбается он.

— Здравствуйте, — Анна сухо кивает и идёт обратно в храм.

— Постой! — он догоняет её. — Я тебе шоколад принёс. Мама сказала, ты любишь «Птичье молоко». Вот.

Он протягивает пакет. Анна не берёт.

— Спасибо, но я не принимаю подарки.

— Это от мамы, а не от меня.

— Передайте маме спасибо. Мне нужно идти.

Она разворачивается. Сергей хватает её за руку.

— Стой. Почему ты от меня бегаешь?

Анна смотрит на его руку на своём запястье. Красные следы от пальцев. Она дёргается.

— Не трогайте меня.

Он отпускает, поднимает руки в примирительном жесте.

— Извини. Не хотел. Но ты правда странная. Я к тебе по-человечески, а ты...

— А я готовлюсь к поступлению в монастырь. У меня нет времени на... это.

— На что — «на это»? — он снова ухмыляется. — На то, чтобы быть живой?

Анна смотрит на него. В его глазах — не насмешка, а искреннее недоумение. Он правда не понимает, что делает не так.

— Простите, мне пора.

Она уходит в храм, заходит в лавку и запирает дверь. Через окно она видит, как Сергей стоит, смотрит на закрытую дверь, потом пожимает плечами, кладёт пакет на ступеньки и уезжает. Анна смотрит на пакет. Ей хочется выйти и забрать его. Не потому, что она хочет шоколад. А потому, что она хочет, чтобы он остался. Она не выходит.

Вечером Анна идёт на исповедь к отцу Николаю. Она стоит в очереди, перебирая в голове грехи: раздражалась на мать, ленилась, осуждала... Она не говорит о Сергее. Она не говорит о влечении. Она не говорит о том, что ночью, в полусне, представляла его руки на своём теле. Когда она подходит к аналою, отец Николай смотрит на неё внимательно.

— Что скажешь, Анна?

— Грешна, батюшка. Во всём.

— Это общее. А конкретное?

Она молчит. Слова застревают в горле. Как она скажет? «Батюшка, я хочу мужчину, хотя обещала себя Христу»?

— Я... я чувствую наваждение, — выдавливает она.

— Какое наваждение?

— Бесовское. Меня искушают... помыслы.

Отец Николай молчит. Потом говорит тихо:

— Анна, слушай меня. Не всё, что нам трудно, — от бесов. Иногда то, что мы называем «искушением», — просто наша человеческая природа, с которой мы не научились жить.

— Но я хочу быть бесплотной.

— Ты не бесплотна. Ты живая женщина. И это не грех.

Анна поднимает на него глаза. В них — отчаяние.

— Батюшка, я не хочу быть женщиной. Я хочу быть только душой.

Отец Николай вздыхает. Он накрывает её голову епитрахилью и читает разрешительную молитву. А перед этим шепчет:

— Бог создал тебя женщиной, Анна. Не воюй с Ним.

Она выходит из храма с чувством облегчения и стыда одновременно. Она получила прощение за грехи, которые не назвала. И это мучает её.

Ночь. Анна не спит. Она лежит на спине, глядя в потолок, и читает Иисусову молитву. Но слова путаются, и вместо «Господи, помилуй» в голове звучит «Сергей». Она встаёт, идёт в ванную, умывается ледяной водой. Смотрит в зеркало. В зеркале — красивое лицо. Светлые волосы, серые глаза, бледная кожа. Губы — чуть припухшие, розовые. Она ненавидит эти губы. Она ненавидит свои глаза. Она ненавидит своё тело, которое предаёт её.

Ей снится сон. Она стоит в храме. Вокруг — темно, только перед иконостасом горят свечи. Она в белом платье, с длинными волосами. К ней подходит Христос. Она видит Его лик — тот самый, с иконы Спаса в силах. Он протягивает руку. Она делает шаг вперёд. И вдруг лик Христа меняется. Это уже не Спас, а Сергей. Синие глаза, тёмные волосы, ухмылка. Он берёт её за руку. Рука горячая, сильная.

— Ты моя, — говорит он.

Анна хочет закричать, но не может. Хочет оттолкнуть, но тело не слушается. Вместо этого она чувствует, как её тянет к нему. Она просыпается в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. И снова — то самое липкое, стыдное чувство внизу живота.

— Господи, — шепчет она. — За что Ты меня оставил?

Она не понимает, что Бог здесь ни при чём. Она воюет сама с собой.

Анна решает ужесточить пост. Она перестаёт есть всё, кроме хлеба и воды. Она спит на полу, без подушки. Она читает акафисты до изнеможения. Через три дня она едва держится на ногах. В лавке она путает цену свечей, забывает, куда положила просфоры. Раиса Павловна смотрит на неё с тревогой:

— Аннушка, что с тобой? Ты худая, как щепка.

— Решила сменить имидж, — Анна пытается улыбнуться.

— Дура ты, — неожиданно жёстко говорит Раиса Павловна. — Не имидж тебе нужен, а есть нормально. Иди поешь.

Анна не идёт. На пятый день поста у неё кружится голова в храме. Она падает в обморок прямо во время службы. Очнулась она в подсобке, на стуле, с нашатырём у носа. Рядом — отец Николай.

— Анна, — голос у него строгий, — что ты творишь?

— Я... я борюсь, батюшка.

— С кем? С Богом? С собой? Ты же себя губишь!

— Я должна умереть для мира.

— Ты должна жить для Бога. Жить, а не умирать. Живые не морят себя голодом. Сейчас же иди поешь. Это приказ.

Анна идёт в трапезную. Ест суп. Каждая ложка даётся с трудом — не физическим, а духовным. Она чувствует, что проигрывает битву.

Вечером звонит мать.

— Дочь, что с тобой? Мне Раиса Павловна звонила, сказала, ты в обморок упала.

— Всё нормально, мам.

— Нормально?! Ты себя моришь! Из-за чего? Из-за того парня, который за тобой ухаживает? Она мне всё рассказала.

— Мам, никто за мной не ухаживает.

— Сергей, сын Веры Павловны. Она говорит, он от тебя без ума. Ходит к храму, цветы носит, а ты его гоняешь. Ты что, дура? Нормальный парень, при деньгах, из хорошей семьи!

— Мам, я в монастырь собираюсь. Я не собираюсь замуж.

— Ты собралась в монастырь, потому что у тебя мужика не было! Если бы тебя кто-то нормально полюбил, ты бы и не думала ни о каком монастыре!

Анна бросает трубку. Она сидит в темноте, сжимая телефон, и чувствует, как в ней поднимается ярость. Не на мать. На себя. Потому что в глубине души она знает: мать права. Если бы она позволила себе любить — по-человечески, по-земному — она бы не пряталась за стенами монастыря. Но она не позволит. Она не сдастся.

Ночь. Анна стоит на коленях перед иконой. Под глазами — тени, лицо бледное, стрижка торчит в разные стороны. Она молится, но слова не идут. Она открывает рот — и не может выдавить ни звука. Вместо молитвы она вдруг чувствует пустоту. Огромную, чёрную, ледяную пустоту внутри. Ей кажется, что Бог ушёл. Что Он оставил её одну с этим влечением, с этим телом, с этим Сергеем.

— Господи, где Ты? — шепчет она.

Тишина.

— Я делаю всё, что Ты велишь. Я молюсь, я пощусь, я борюсь. Почему Ты не помогаешь?

Тишина.

— Я не хочу быть женщиной! Я хочу быть Твоей! Почему Ты сделал меня такой? Зачем Ты дал мне это тело? Зачем Ты дал мне это сердце, которое хочет того, чего я не должна хотеть?

Она падает лицом в пол и рыдает. Рыдает так, как не плакала с детства. В какой-то момент рыдания стихают. Анна поднимает голову и видит перед собой икону Богородицы. Богородица смотрит на неё с состраданием. Рядом — икона Спаса. Анна вдруг замечает, что Богородица на иконе не бесплотна. У неё есть тело. Она была женщиной. Она рожала. Она кормила грудью.

— Ты понимаешь? — шепчет Анна. — Ты понимаешь, каково это?

Иконописный лик не отвечает. Но Анне кажется, что она слышит внутри себя тихий голос:

«Я понимаю. Я была женщиной. Я любила. Я страдала. Я была матерью. И Я не перестала быть святой».

Анна вздрагивает. Это была не галлюцинация — это был миг ясности, который длится секунду и исчезает. Она встаёт с колен, вытирает лицо. Смотрит на себя в маленькое зеркальце: красные глаза, опухшее лицо, лохматые волосы.

— Я не сдамся, — говорит она своему отражению. — Я не сдамся.

Но она уже сдалась. Она просто не знает этого.

Глава 8. Ключ от рая

Сергей изменил тактику. Он больше не давит. Он стал мягче, почти нежен. В понедельник он ждёт её после работы и просто говорит:

— Привет. Как день прошёл?

— Нормально.

— Я не буду ничего предлагать. Просто хотел убедиться, что ты доехала. Пока.

Он уходит. Анна стоит в растерянности. В среду он снова появляется, но уже с термосом.

— Это чай. С мёдом. Не подарок, просто согреться. Холодно же. Он протягивает термос. Анна берёт. Чай действительно горячий, сладкий, с мятой. Она пьёт, и её тело расслабляется вопреки воле.

— Спасибо, — говорит она.

— Не за что. Пока.

Он уходит. Анна смотрит ему вслед и ловит себя на мысли, что ждёт его завтра. В пятницу она выходит из храма и не видит его. Ни машины, ни его самого. Пусто. Она чувствует... разочарование. И тут же ненавидит себя за это. Она идёт на остановку, садится в автобус. И вдруг видит его — он сидит на заднем сиденье, у окна, и улыбается.

— Сюрприз. Решил сегодня без машины. Экология, знаешь ли.

Анна садится через два кресла от него. Всю дорогу они молчат. Но молчание это — наполненное.

Когда она выходит на своей остановке, он выходит следом.

— Сергей, зачем вы это делаете? — она поворачивается к нему. — Я же сказала: у меня нет времени на это. Я ухожу в монастырь.

— А когда уходишь?

— Через две недели.

— Две недели, — он кивает, как будто что-то подсчитывает. — Значит, у меня есть две недели.

— Что — у вас?

— Показать тебе, что ты не хочешь в монастырь.