Книги крови. Запретное

Нечеловеческая Доля

(пер. Марии Акимовой)

– Значит, это ты? – требовательно спросил Рэд, стиснув плечо бродяги в изношенном плаще.

– О чем вы? – ответило покрытое грязью лицо.

Взглядом затравленного грызуна бродяга обвел загнавших его в угол четверых парней. Туннель, где они нашли его справлявшим нужду, не оставлял надежды на спасение. Им об этом было известно, и ему, похоже, тоже.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ты показывал себя детям, – сказал Рэд. Мужчина затряс головой, слюна полетела с губ на спутанные заросли бороды.

– Я ничего не сделал, – убеждал он.

К мужчине неторопливо подошел Брендан, его тяжелые шаги гулко отдавались в туннеле.

– Как тебя зовут? – с обманчивой обходительностью осведомился он. Хотя ему не хватало роста и командных замашек Рэда, шрам, пересекавший щеку Брендана от виска до подбородка, говорил о том, что парню известно и как испытывать боль, и как ее причинять. – Имя. Я не собираюсь спрашивать дважды.

– Поуп, – пробормотал старик. – Мистер Поуп. Брендан ухмыльнулся:

–МистерПоуп? Так вот, мы слышали, что ты показываешь свой вонючий мелкий хер невинным детям. Что скажешь?

– Нет, – Поуп снова затряс головой. – Это неправда. Я никогда подобного не делал.

Он насупился, и грязь на его лице треснула, будто взбесившаяся мостовая или вторая кожа из накопившихся за много месяцев нечистот. Если бы не запах алкоголя, который заглушал вонь тела, стоять в ярде от старика было бы почти невозможно. Этот тип был отбросом, позором для рода человеческого.

– Чего с ним возиться? – произнес Карни. – Он смердит.

Рэд бросил взгляд через плечо, веля тому умолкнуть. В свои семнадцать лет Карни был самым молодым и по негласной иерархии квартета едва ли заслуживал права голоса. Осознав ошибку, тот утих, давая Рэду вновь сосредоточиться на бродяге. Вожак швырнул Поупа в стену туннеля. Старик ударился спиной о бетон и завопил. Эхо подхватило его крик. По прошлому опыту зная, что произойдет дальше, Карни отошел в сторону и стал изучать золотистое облако мошкары на выходе из туннеля. Хоть ему и нравилось болтаться с Рэдом и остальными – чувство локтя, мелкие кражи, выпивка, – эта игра никогда не была ему по вкусу. Карни не видел ничего забавного в том, чтобы отыскивать пьяные развалины вроде Поупа и выбивать остатки здравого смысла из их полоумных голов. Это заставляло парня чувствовать себя грязным, и он не хотел в этом участвовать.

Рэд оттащил Поупа от стены и разразился потоком ругательств прямо ему в лицо, а когда не получил полноценного ответа, снова швырнул старика – на этот раз гораздо сильнее, – после чего схватил за лацканы и тряс до тех пор, пока тот не захрипел. Поуп бросил полный паники взгляд на тропинку. Когда-то через Хайгейт и Финсбери-парк проходила железная дорога. Пути давно исчезли, а территория превратилась в общественный парк, популярный среди любителей ранних пробежек и припозднившихся парочек. Но сейчас, в разгар промозглого дня, тропинка была пустынна.

– Эй, – произнес Кэтсо, – не разбей его бутылки.

– Верно, – согласился Брендан. – Надо откопать выпивку, прежде чем проломить ему голову.

Заслышав, что у него отнимут алкоголь, Поуп начал вырываться, но ерзанье только разозлило его мучителя. Рэд был в отвратительном настроении. День – как и большинство дней наступившего бабьего лета – выдался влажным и скучным. Неприметный огарок растраченного лета – делать нечего, денег нет. Нужно было как-то развлечься, и Рэд забавлялся с Поупом, будто лев с христианином.

– Станешь сопротивляться – будет больно, – предупредил Рэд. – Мы просто хотим посмотреть, что у тебя в карманах.

– Не ваше дело, – отрезал Поуп, на миг заговорив как человек, привыкший, что ему повинуются.

Эта вспышка гнева заставила Карни отвлечься от мошкары и взглянуть в изможденное лицо старика. Деградация лишила его достоинства и силы, но что-то там еще оставалось, мерцало под слоем грязи. «Кем же был этот мужик? – подумал Карни. – Банкиром? Судьей, навсегда потерянным для закона?»

В драку уже вмешался Кэтсо: он обыскивал одежду Поупа, пока Рэд прижимал пленника за горло к стенке туннеля. Старик изо всех сил отбивался, размахивал руками будто ветряная мельница, а его глаза становились все более дикими. «Не сопротивляйся, – внушал ему Карни, – тебе же хуже будет». Но старик, казалось, почти впал в истерику. Его тихое протестующее хрипение походило скорее на звериное, чем на человеческое.

– Кто-нибудь, придержите его, – велел Кэтсо, уклоняясь от атаки Поупа.

Брендан схватил бродягу за запястья и поднял его руки над головой, чтобы облегчить обыск. Даже теперь, безо всякой надежды на освобождение, Поуп продолжал извиваться. Ему удалось крепко пнуть Рэда в левую голень. Последовал ответный удар в лицо. Кровь хлынула из носа старика и потекла ему в рот. Карни знал, что там, откуда она бралась, хранилось еще больше разных цветов. Он видел достаточно фотографий выпотрошенных людей – сверкающие грозди кишок, желтый жир, пурпурные легкие. И все это великолепие было заперто в сером мешке тела Поупа. Карни не понимал, почему подобная мысль вдруг пришла ему в голову. Она его расстроила, и парень попытался снова отвлечься на мошек, но Поуп опять привлек к себе внимание, издав страдальческий крик, когда Кэтсо разорвал один из его жилетов, стараясь добраться до нижних слоев одежды.

– Ублюдки! – визжал старик, не заботясь о том, что оскорбления приведут к новым побоям. – Уберите свои поганые руки, или я убью вас. Всех вас!

Кулак Рэда положил конец угрозам. Снова брызнула кровь. Поуп тут же плюнул ею в своего мучителя.

– Не искушай меня, – голос старика снизился до шепота. – Я тебя предупреждаю…

– Ты пахнешь дохлой псиной, – сказал Брендан. – Ты, выходит, дохлая псина?

Поуп не удостоил его ответом. Глаза бродяги пристально следили за Кэтсо, который, деловито опустошая карманы пальто и жилета, бросал один за другим на пыльный пол туннеля жалкие сувениры.

– Карни, – рявкнул Рэд, – погляди, что там? Есть что-нибудь стоящее?

Тот уставился на пластиковые безделушки, грязные клочки, изодранные листы бумаги (был ли этот человек поэтом?) и бутылочные пробки.

– Один хлам, – сказал он.

– Все равно погляди, – велел Рэд. – Может быть, в эту дрянь деньги завернуты.

Карни не сдвинулся с места.

– Давай же, черт тебя дери!

Парень неохотно присел на корточки и принялся рыться в куче мусора, которая благодаря Кэтсо продолжала расти. Карни с первого взгляда понял, что там нет ничего ценного, хотя, возможно, некоторые предметы – потрепанные фотографии, почти неразборчивые записки – могли дать ключ к тому, что за человеком был Поуп, пока пьянство и подступающее безумие не стерли его воспоминания. При всем своем любопытстве Карни хотел проявить уважение к частной жизни старика, ведь больше у того ничего не осталось.

– Пусто, – объявил парень после беглого осмотра.

Но Кэтсо еще не закончил поиски. Чем глубже он закапывался, тем больше слоев грязной одежды попадалось в его нетерпеливые руки. Карманов у Поупа оказалось больше, чем у фокусника.

Карни оторвал взгляд от кучки невзрачных предметов и, к своему неудовольствию, обнаружил, что старик смотрит на него. Измученный и избитый, он уже оставил свои протесты. Вид у него был жалкий. Карни раскрыл ладони, показывая, что ничего не взял. В ответ Поуп слегка кивнул.

– Нашел! Мать его, нашел! – торжествующе завопил Кэтсо и вытащил наружу бутылку водки.

Поуп то ли слишком ослаб, чтобы заметить кражу выпивки, то ли слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. В любом случае, пока у него забирали спиртное, он не издавал ни единого недовольного звука.

– А еще? – Брендан захихикал; пронзительный звук его смеха предупреждал о нараставшем возбуждении. – Может, там, откуда взялась эта, у псины есть еще.

Он отпустил руки Поупа и оттолкнул в сторону Кэтсо. Последний не возражал – он заполучил бутылку и был доволен. Кэтсо отбил горлышко, чтобы не заразиться, и принялся пить, сидя на корточках среди грязи. Стоило Брендану перехватить инициативу, как Рэд отпустил Поупа. Игра явно наскучила вожаку. Брендан же, напротив, только начинал входить во вкус.

Рэд подошел к Карни и носком ботинка расшвырял вещи бродяги.

– Отстой, – равнодушно констатировал он.

– Ага, – сказал Карни, надеясь, что разочарование Рэда положит конец унижениям старика.

Но Рэд бросил Брендану кость, и лучше было даже не пытаться ее вырывать. Карни уже видел, какими талантами к насилию обладает приятель, и не имел ни малейшего желания наблюдать их снова. Вздохнув, он встал и повернулся к происходящему спиной. Однако эхо в туннеле отчетливо доносило звуки ударов и сдавленную ругань. Судя по опыту, ничто не остановит Брендана, пока его ярость не иссякнет. И любой, у кого хватит глупости вмешаться, окажется следующей жертвой.

Рэд прошел вглубь туннеля и, закурив, с безразличием наблюдал за расправой. Карни оглянулся на Кэтсо. Тот сполз на землю и зажимал бутылку водки между вытянутых ног. А еще усмехался, оставаясь глух к умоляющему лепету, который срывался с разбитых губ бродяги.

У Карни свело желудок. Скорее для того, чтобы отвлечься от избиения, чем из искреннего любопытства, парень вернулся найденному в карманах старика хламу, покопался и взял одну из фотографий. На ней был ребенок, хотя о семейном сходстве догадаться было невозможно. Теперь лицо Поупа было почти не узнать: один глаз уже начал заплывать синяком. Карни бросил снимок к остальным сувенирам. И тут заметил длинный узловатый шнурок, на который прежде не обращал внимания. Парень снова взглянул на Поупа. Заплывший глаз уже закрылся, другой казался незрячим. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Карни вытащил шнур, свернувшийся среди хлама, будто змея в гнезде. Узлы всегда его завораживали. Хоть он и не умел решать научные загадки (математика, как и тонкости языка, оставались для него тайной), но питал интерес к более осязаемым головоломкам. Заполучив узел, пазл или железнодорожное расписание, Карни с удовольствием растворялся в них на несколько часов. Этот интерес возвращал его в детство. В одинокое детство. Когда нет ни отца, ни братьев с сестрами, чтобы занять тебя, то лучшим другом становится головоломка.

Карни снова и снова крутил шнурок, рассматривал три узла, расположенных посередине, в дюйме друг от друга. Большие и асимметричные, они, казалось, не служили никакой видимой цели, кроме разве что увлечь кого-то, похожего на него. Как еще объяснить такую хитроумную конструкцию, если не тем, что вязальщик изо всех сил старался создать почти неразрешимую задачку? Пальцы Карни пробежали по поверхности узлов, инстинктивно отыскивая слабину, но те были настолько здорово продуманы, что даже самой тонкой иголке не удалось бы протиснуться между пересекающимися нитями. Слишком заманчивый вызов, чтобы его игнорировать. Карни снова взглянул на старика. Заметно уставший Брендан швырнул Поупа в стену туннеля. Тело свалилось в грязь и осталось лежать. От него воняло, как из канализации.

– Это было хорошо, – произнес Брендан, будто человек, принявший бодрящий душ. Румяное лицо покрывали капли пота, улыбка растянулась от уха до уха. – Дай-ка мне водки, Кэтсо.

– Она кончилась, – пробормотал Кэтсо, переворачивая бутылку. – Там и был-то всего глоток.

– Дерьмо ты лживое, – ухмыльнулся Брендан.

– А что, если и так? – Кэтсо отшвырнул пустую бутылку. Та разбилась. – Помоги мне встать, – попросил он приятеля.

Тот, пребывая в добродушном настроении, помог Кэтсо подняться на ноги. Рэд уже выходил из туннеля, остальные последовали за ним.

– Эй, Карни, – бросил через плечо Кэтсо, – ты идешь?

– Конечно.

– Может, ты хочешь поцеловать псинку? – предположил Брендан.

Услышав это, Кэтсо едва не умер от смеха. Карни ничего не ответил. Он встал и, вглядываясь в неподвижно лежавшую фигуру, попытался заметить хоть проблеск сознания. Но ничего не увидел. Он посмотрел вслед остальным. Троица уходила прочь по тропинке.

Карни быстро спрятал в карман шнурок с узелками – кража заняла всего секунду – и тут же ощутил прилив торжества, совершенно несоразмерного ценности добычи. Он уже предвкушал часы радости, которую подарят ему узлы. Время, когда он сможет забыть о самом себе и своей пустоте, забыть о бесплодном лете и лишенной любви зиме впереди, забыть о старике, лежащем в ярде от него в луже собственных нечистот.

– Карни! – окликнул Кэтсо.

Карни развернулся и зашагал прочь от тела Поупа и его вещей. Когда до конца туннеля оставалось несколько шагов, старик что-то забормотал в бреду. Слов было не разобрать, но стены по какой-то причуде акустики усиливали звук. Голос Поупа разносился из одного конца туннеля в другой, наполняя шепотом все пространство.

Лишь поздно ночью, когда Карни сидел один в своей спальне, а за стеной во сне рыдала мать, у него нашлось время изучить узлы. О краже шнура он никому не рассказал. Это был такой пустяк, что его бы высмеяли за одно упоминание. Кроме того, узлы бросали вызов ему лично, и справиться с ними – а может, потерпеть неудачу – следует наедине.

После недолгих споров с самим собой Карни выбрал, на какой узел наброситься первым, и принялся за дело. Полностью поглощенный задачей, он почти сразу утратил всякое чувство времени. Часы блаженного отчаяния летели незаметно, а Карни исследовал переплетения, разыскивая какой-нибудь ключ к скрытой системе завязывания. И ничего не находил. Если в схеме расположения петель и было какое-то логическое объяснение, то оно оказалось за пределами его понимания. Единственное, на что он мог надеяться, так это на решение методом проб и ошибок. Рассвет грозился снова засиять над миром, когда парень наконец бросил шнурок, чтобы урвать несколько часов сна. За ночь узел удалось лишь совсем немного ослабить.

За следующие четыре дня проблема превратилась в идею фикс, в одержимость, к которой Карни возвращался при любой возможности. Он ковырял узел пальцами, которые начали все чаще затекать. Загадка увлекла как никогда в жизни. Трудясь над узлом, он становился глух и слеп к окружающему миру. Ночью в освещенной лампой комнате или днем в парке Карни почти физически чувствовал, как его затягивает в самый центр запутанного узла, а разум его был настолько сосредоточен, что мог проникнуть туда, куда не добирался свет. Но, несмотря на настойчивость, распутывание шнура оказалось делом небыстрым. В отличие от большинства попадавшихся Карни узлов, которые, чуть их ослабь, уступали, конструкция этого была так ловко устроена, что распусти в одном месте – и он запутается и затянется в другом. Хитрость, как начал догадываться парень, состояла в том, чтобы работать со всех сторон, ослабляя узел по кругу с одинаковой скоростью. Такое планомерное вращение хоть и утомляло, но постепенно начало давать результаты.

В то время Карни не виделся ни с Рэдом, ни с Бренданом, ни с Кэтсо. Их молчание наводило на мысль, что его отсутствие тоже не вызывало особых слез. Поэтому Карни удивился, когда в пятницу вечером к нему заявился Кэтсо. Тот пришел с планом. Они с Бренданом нашли подходящий для ограбления дом и хотели, чтобы Карни постоял на стреме. Парень уже проделывал подобное пару раз. В обоих случаях это был мелкий взлом с проникновением: первый принес много ходовой ювелирки, второй – несколько сотен фунтов наличными. Однако теперь работать предстояло без их вожака: он все сильнее увлекался Аннелизой, а та, по словам Кэтсо, заставила Рэда поклясться оставить мелкое воровство и приберечь свои таланты для чего-то более амбициозного.

Карни почувствовал, что Кэтсо – да и Брендан, скорее всего, тоже – жаждут доказать свое криминальное мастерство. Он утверждал, что выбранный дом был идеальной мишенью, и Карни окажется последним придурком, если упустит такую легкую наживу. Тот кивал, видя энтузиазм приятеля, но думал совсем о другой добыче. Когда речь окончилась, Карни согласился на работу, но не из-за денег, а потому, что, сказав да, мог поскорее вернуться к узлу.

Поздно вечером приятели встретились, как и предлагал Кэтсо, чтобы осмотреть место намеченной работы. Расположение, безусловно, обещало легкий улов.

Карни часто ходил по мосту, через который Хорнси-лейн пересекала Арчвей-роуд, но прежде не замечал крутую дорожку – то ли лестницу, то ли тропинку, – спускавшуюся от моста к дороге внизу. Начало ее было узким и неприметным, а весь извилистый путь освещал единственный фонарь, чей свет затеняли деревья примыкавших садов. Именно эти сады – их заборы несложно проломить или перелезть – давали прекрасный доступ к домам. Вор мог безнаказанно прийти и уйти по укромной тропинке, оставаясь незамеченным с обеих улиц. Требовалось только постеречь саму дорожку и предупредить о случайном прохожем, если таковой решит ею воспользоваться. Эта роль и отводилась Карни.

Следующая ночь была настоящим раздольем для любого вора. Прохладно, но нехолодно; облачно, но без дождя. Приятели встретились в Хайгейт-хилл, у ворот церкви Ордена Страстей Господних, а оттуда до шли до Арчвей-роуд. Брендан утверждал, что, если приближаться к дорожке сверху, можно привлечь к себе лишнее внимание. На Хорнси-лейн часто встречались полицейские патрули, отчасти потому, что мост был неотразим для местных депрессоидов. Место имело явные преимущества в глазах настойчивых самоубийц, а главная его привлекательность заключалась в том, что если бы вас не убило падение с восьмидесяти футов, то это обязательно сделали бы грузовики, мчащиеся на юг по Арчвей-роуд.

Тем вечером вожаком стал Брендан, довольный, что ведет других, а не занимает место в тени Рэда. Он возбужденно трепался, в основном о девках. Почетное место рядом с ним Карни уступил Кэтсо, а сам отстал на несколько шагов. Его рука пряталась в кармане куртки, где ждали узлы. В последние часы шнурок начал выделывать фокусы с уставшими от недосыпа глазами. Иногда даже казалось, что обрывок шевелится в руке, словно пытаясь самостоятельно развязаться. И теперь, пока троица приближалась к месту, Карни почудилось, что шнурок под ладонью сдвинулся.

– Эй, чувак… ты только погляди, – Кэтсо указал на погруженную во тьму дорожку. – Кто-то погасил фонарь.

– Сбавь тон, – велел ему Брендан и пошел вперед.

Темнота была неполной – немного света доходило с Арчвей-роуд, – но из-за густых кустов тропинка была едва различима. Карни с трудом мог разглядеть даже собственные руки. Зато темнота, по-видимому, отпугнула всех пешеходов, кроме самых уверенных в себе. Когда парни проделали чуть больше половины пути, Брендан сделал знак остановиться.

– Этот, – объявил он.

– Ты уверен? – спросил Кэтсо.

– Я считал сады. Это он.

Заднюю часть сада огораживал ветхий забор. Брендану потребовалось дернуть лишь раз (рев грузовика на шоссе заглушил треск досок) – и доступ внутрь был открыт. Брендан протиснулся сквозь буйно разросшиеся заросли ежевики. Кэтсо последовал за ним, ругаясь на царапавшие его колючки. Крепким словцом Брендан заставил его заткнуться, а затем повернулся к Карни:

– Мы в дом. Когда выйдем, свистнем дважды. Ты помнишь сигналы?

– Он же не дебил. Верно, Карни? Все с ним будет в порядке. Так мы идем или нет?

Брендан ничего не ответил.

Две темные фигуры двинулись сквозь заросли ежевики к ухоженной части сада. Выйдя из тени деревьев на лужайку, они выглядели серыми силуэтами на фоне дома. Карни наблюдал, как парни подходили к двери черного хода, и услышал шум, когда Кэтсо – самый ловкий из двоих – взломал замок. Затем парочка скользнула внутрь. Карни остался один.

Ну, не совсемодин. Товарищи на шнурке по-прежнему были с ним. Карни бросил взгляд вверх и вниз по тропинке, в подкрашенном светом газовых ламп сумраке его зрение постепенно делалось острее. Пешеходов не было. Удовлетворенный, парень вытащил из кармана узелки. Те едва удавалось различить, да и сами руки казались призрачными тенями. Но пальцы, почти неосознанно, снова принялись за исследование, и, как ни странно, за несколько секунд слепых манипуляций он добился бо́льших результатов, чем за все предыдущие часы. Лишенный зрения, Карни действовал инстинктивно, и это творило чудеса. И опять у него возникло сбивающее с толку ощущение, что узел будто становится соучастником собственной гибели. Ободренные близостью победы, пальцы скользили по шнуру с вдохновенной точностью и словно притягивали нужные нити.

Карни еще раз посмотрел вдоль дорожки, чтобы убедиться, что она по-прежнему пуста, а затем глянул на дом. Дверь осталась открытой, но ни Кэтсо, ни Брендана не было. Парень снова сосредоточился на задачке в своих руках. И едва не рассмеялся над той легкостью, с какой узел внезапно распутался.

Глаза, заискрившиеся, наверное, от волнения, сыграли с ним поразительную шутку. Вспышки необычных, не имеющих названия цветов возникли из сердцевины узла и засияли перед Карни. Свет падал на его неутомимые пальцы, отчего плоть сделалась прозрачной. Он мог разглядеть свои нервные окончания, яркие от новообретенной чувствительности, и кости пальцев до самого костного мозга. Неожиданно вспыхивая, цвета почти так же внезапно гасли, оставляя завороженные глаза во мраке, а потом загорались вновь.

Сердце стучало в ушах. Карни чувствовал, что узел вот-вот развяжется окончательно. Переплетенные нити совершенно точно распускались. Уже не пальцы играли со шнурком, а наоборот. Карни растягивал петли, чтобы пропустить сквозь них оставшиеся два узла, тянул, проталкивал – и все по воле шнурка.

Цвета вновь появились, но пальцы словно стали невидимыми, и сквозь них Карни увидел что-то сиявшее в последних перекрестиях узла. Фигурку, которая извивалась, будто рыба в сети. И с каждой сброшенной петлей она увеличивалась. Молот в голове застучал в два раза быстрее. Воздух вокруг стал почти вязким, словно Карни погружался в грязь.