Честь за честь. Сага последнего тлухеди

ЗАМИРЕНИЕ СИТКИНЦЕВ

А ситкинцы, всё потеряв без остатка в землях своих родных, новое жило укреплённое себе поставили на том же Хуцновском проливе, только со своей стороны. Обнесли они его палисадом добрым, хоть и не таким могучим, как Крепость Молодых Саженцев и назвали Крепостью Малого Палтуса. Место выбрали для защиты весьма сподручное, с мелким подходом с моря и камнем изрядным в нём, чтобы большому кораблю с пушками сильными подойти близко никак нельзя было. С суши подход туда тоже шёл лишь один и весьма узкий, который они ещё и засекой доброй перекрыли.

Баранов туда сначала толмача послал, который доложил, что ситкинцы в большинстве своём воевать боле не намерены, а катлианские киксади вовсе такой урон понесли, что уж прежней силы в куане не имеют и потому за всех уж не решают. Тогда Правитель отправил к ним посольство с богатыми дарами. В ответ же явился к нему брат катлианов Сайгинах с прибытием по самому почётному укладу: в лучшем облачении, с песнями, танцами и представлениями, на что и чугачи с конягами ответили достойно.

И в Новоархангельске, и на корабле большом, который к Ситке уж снова пришёл, Сайгинаха принимали со всей честью чаем, водкой и угощением знатным, но за Михайловской крепости разоренье пеняли сильно. Оный же вину своих признавал, но на себя брать отрёкся, твердя, что с отцом вместе стоял на мире, а настоять не сдюжив, уехал в Чилкат, лишь бы позорного того дела того не видать и не участвовать. Показали ему и аманатов ситкинских, дабы убедился он в благополучии оных. Баранов же герб российский двуглавый на меди с лентами и перьями орлиными ему вручил, как и прочие подарки дорогие многие. Посему вернулся тот довольный весьма и с гордостью немалою сообщал, что обошлись с ним русские, как с истинным предводителем, о чём Катлиан кручинился изрядно, хоть виду и старался не подавать.

А временем тем уж ни одного куана не осталось, который руку Баранову на мир не пожал, и даже Кау, тоён кайганский, старшего сына своего в Новоархангельск на уважения дань отправил. Так что Катлиану-то уж и в насмешку всё это встало. Особо когда партия Кускова сызнова промысел в Проливах вести вышла, и уж никто ему поперёк встать не посмел.

Потому к августу месяцу и Катлиан к Баранову явился, подарки дорогие неся и почётный приём, как брату своему, выспрашивая. Однако хоть честь свою он и получил, но не во всём том великолепии, что Сайгинаху была оказана. Меж тем доска с гербом российским и ему вручена была. Сам он потом толковал это как знак согласия на том, что пути его с русскими разошлись в разные стороны, как главы их орла на доске той. Когда же до русских то донесли, то решили они, что хоть к войне он более по немощи своей не склонен, но и дружбы водить с ними тоже не намерен. Так оно видать и было в самом деле.

А на новый год к весне ближе пришли к Баранову хуцновские послы и всячески против ситкинцев говорили, прося одобрения его, чтобы взять оных дурных людей под руку свою. Правитель же отвечал, что в тлинкитские дела мешаться не намерен, оставляя это им самим на решенье. Посему хуцновцы те новому промыслу кусковской партии препятствовать пытались, но ничего путного у них не вышло.

Тогда и прочие куаны, за тем следившие, силы военной за собой не видя, один за другим послов своих слали с речами и церемониями уважительными и словами: «Мы были вам врагами и вредили вам, а теперь желаем быть друзьями и дурное меж нами забыть. Не желаем вредить вам боле. Так и вы нам не вредите. И да пребудем мы в дружбе самой лучшей». При этом, не веря сердцам их, в крепости своей на утёсе Баранов принимал только самых избранных тоёнов, а прочих угощал на берегу, в чём и прав был, пожалуй.

*****

ЯКУТАТСКОЕ РАЗОРЕНИЕ

Тут-то и пора, пожалуй, мне начинать грустную историю конца предков моих – рода тлухеди, кои во времена незапамятные стали тлинкитами из эяков. В Якутате всё было как на Ситке: те же утеснения и обиды со своими особыми бедами. Не знаю почему, но Баранов так и не заплатил Якутатскому куану цену, обещанную за землю под русскую крепость, и это стало занозой. А главное – посельщики перекрыли рыбным запором реку Тавал. И он не только не давал тлинкитам спокойно проплывать с моря к жилу своему, но и не пускал лосося в озёра, что грозило людям настоящим голодом. Но все слишком боялись русских и их силы и потому терпели что было мочи.

Однако всё ж нашлось у них слабое место, которое их и сгубило. Взяли они в обычай привечать самый малый из родов тамошних – тех самых тлухеди. Возможно, морочились они тем, что люди эти были как бы из их друзей эяков, ибо говорили на том же языке. Я не знаю. А только привечали тамошние русские тех тлухеди, и вождь их Танух вовсе прослыл другом коменданта якутатского. Русские промышленные давали им приют и работы многие, за которые правда слишком часто забывали платить, то ли в дружбу засчитывая, то ли из скупости обычной. Тлухеди же то за тяжкую обиду принимали, особо когда насмехались над ними куашковцы54 и при том жестоко, ибо позволяли они с собой обходиться как с рабами, и где было сыскать больший позор.

Ещё когда Танух набрёл на берегу на разбитую и брошеную русскую лодку и выдернул гвозди, чтобы сколотить могильный ящик для родича своего, то русские не придумали лучше, чем ославить его вором и даже смертию за то грозить. И было то сверх терпения его.

На большом совете куана Танух сказал: «Из-за этих русских к нам идёт голод, и всем нам смерть грозит. Так лучше умрём ныне как мужи достойные». Но не все поддержали его. Старший тоён Салва, коего русские на Кадьяк с собой брали и окрестили Фёдором, воевать с ними не пожелал. И Танух в сердцах отрезал громко: «Значит, я сделаю это сам!» Посему пошли за ним только тлухеди да кое-кто из других молодых, чьи сердца горели чувством и жаждой подвига, не обременённые опытом и разумом старших. Салва же, хоть от дела того и отстранился, но и мешать не стал.

Всего русских с алеутами и прочими, мужчин и баб с детьми, в крепости жило до сотни. Сгубило их то, что у тлухеди, и в первую голову у Тануха, вход в крепость был вольный. Потому и плану Тануха препон не вышло. День он выбрал к концу лета

ближе. Тем утром подождал он, когда большинство насельников крепости поутру на рыбную ловлю к запору отплыли, тогда уж сам пошёл к начальнику русскому55, самого бойкого из молодых своих отправил к сторожу на воротах, а остальным всем скрытно сидеть велел.

Он свободно прошёл к начальнику и завёл разговор, а потом ударил большим кинжалом в сердце, да попал в табакерку, что была у него в кармане на груди. Но в краткой схватке Танух с кинжалом одолел хоть и сильного, но безоружного русского и сигнал своим из окна подал.

Одновременно с ним и тот парень к воротам подошёл и стражнику туесок с морошкой подарил, чем угодил изрядно, а потом попросил топор, чтобы дров ему же и нарубить. Работа такая, как помянул я уже, делом была обычным; посему топор парнишка получил и сработал им лихо, голову тому стражнику надвое развалив.

Тут уж и прочие в крепость ворвались, да всех немногих, кто в ней был, порешили скоро. Тогда стали они рыбаков поджидать терпеливо и скрытно. В вечеру подходили те на лодках своих по одной с реки по протоке узкой и брать их, как бы встречая, чтобы помочь, да убивать кинжалами было легко.

И всё же из сотни той десятка два людей – русских, алеутов да чугачей обоего полу – выжили, кто схоронившись, кто сбежав, но по большей части в плен попав. Только шестеро чугачей, что в тот день ягодным сбором промышляли, уплыли на байдарке своей. И хоть стреляли по ним с берега много, а была беглецам тем удача. Они-то и доставили русским в крепость Константиновскую на Нучеке56 весть тяжкую, в кою начальник тамошний не сразу поверить смог.

Большая же часть товарищей их изловлена была, но за них уж и Салва, который Фёдор, и Яходакет радеть стали, а чтоб с Танухом не рассориться, договорились, что надо их русским вернуть, но не даром, а за выкуп.

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПАРТОВЩИКОВ

Тем временем большая партия русская отпромышляла в Проливах, и партовщики большей частью по домам на север направились. По дороге прослышали они о бедствии якутатском. И хоть не верилось им в такое, да страх перед тлинкитами был так велик, что решили они плыть только ночами да погодой серой.

От самого Акоя гребя по неспокойному морю и из сил уж выбившись вовсе, к Якутату посередь ночи подойдя, в правдивости слуха того они воочию уверились. И напал на них страх такой, что даже к берегу приставать боялись они до смерти. Совет там же на воде учинив, решились они плыть до неближнего острова Каяка. Но нашлись и те, байдарках на тридцати, кто сил в себе на то уж не нашёл. И сказали они, что пойдут на смерть

лютую и рабство тлинкитское, а далее не поплывут. Так на берег оные и вышли и до утра там остались, костров даже не раскладывая.

Меж тем смерть ждала многих, но не их вовсе. Вышло так, что непогода ближе к утру разыгралась буйная, и гребцы обессилевшие, кои за жизнью погнались, бороться с бурей той не смогли уж никак. Посему гибель свою там и нашли. А те, кто на смерть остался и отдохнул, поутру мимо проплывая, лишь встречали по берегу останки товарищей своих и родичей, по судьбе их жестокой горюя, но и своею радуясь.

*****

ПОХОД И РАЗГРОМ ТАНУХА

В те поры слава Тануха взлетела к небесам в Якутате, и когда он сказал, что теперь сначала возьмёт крепость русскую на Нучеке, а потом пойдёт и на Кадьяк, тогда не только его тлухеди, но и воины остальных всех родов пришли к нему и сказали: «Веди нас». Две сотни бойцов на восьми яку вывел он в море. И была то честь его великая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.